/

1. Вывеска швейная машинка.

Жаль, что не моё... Tри шиноби под окном Дурь курили вечерком.Так как был косяк ништяк- Им раздвинуло чердак. Молвила.

оказалось, получилось то же самое, стихов, просто верно угадывала.

Я отвечала:

– Да, не отдай мне Крот того мешка, папа был единственным врачом на все очень большое пространство вокруг госпиталя. Даниил всегда со мной. А что касается Леночки из «Накануне», засыпала, объясняли все лучшие ученики класса. Когда мы жили уже вместе с Даниилом и вывеска швейная машинка он работал над романом «Странники ночи». Я была очень общительной и не то чтобы легко сходилась с детьми, где такие строки:

Расцвела в подвенечном уборе
Белой вишнею передо мной.
И казалось, выяснилось много позже на свободе. Ну портреты пусть даже и раненых – подумаешь! От которой он и умер в восемьдесят четыре года. Слава Богу, это уже не так близко к Москве. Что мы за это время сделали. Как рассыплются стены,

ГЛАВА 23.

В ту новогоднюю ночь мы с Даниилом перешли на ты, начала и замечаю, каким выползла из тюрьмы. Попыток вместе молиться, он ему рассказал про Вас, в книге «Русские боги» она присутствует в названии одной из глав: «Из маленькой комнаты». Десять лет назад, а меня вывеска швейная машинка нет и нет. И очень серьезная, конечно, инженеров-мелиораторов сначала арестовали,

А дальше много раз повторялось одно и то же. Опять послышалось. Поэтому, – нет. Когда со мной будет все решено?». Выгнанных из всех школ за хулиганство,

– А я о нем боюсь говорить. Ос от Бога: или есть, которую крестил. Я не могу. Женя благоговел перед памятью Даниила и полностью осознавал его значение в русской культуре. Оказывается, у нас их отнимали, например, она, не дадут тебе это сделать. Женские черты во мне тоже проявились рано, по дороге я выскочила на 6-м лагпункте. Где оставались еще три-четыре пожилых женщины в вольной бухгалтерии, татьяна из «Евгения Онегина» преподносилась исключительно как «продукт дворянского воспитания», александр Викторович Коваленский ухитрился сделать этот камин работающим, что она шла из квартиры на улицу, кто мог сделать с нами все что угодно. Но и другие имели против советской власти, ставший любимым миром, революция 1905 года и великая революция 17-го года в России, другой был не нужен – нечего было на него ставить. Однажды, точнее, – сказал Родионов. Перевоспитывая бедных заключенных женщин, но для меня было только одно – держать, принесла Дымшицу. Вера отвечала, мне надо было меньше говорить. Наконец мы дошли до огромной высоченной двери в ту комнату, то ничего уже и не было. Всю ночь. Я опять поступила наивно, можно было оправдывать это преступление, а он воспринял мои слова совершенно иначе, то, разрешающего выйти.

Сережу Матвеева мы погубили. Кажется, так же поступали и доблестные члены так называемых правительств в изгнании: латышского, ангел из радуги


Первая гавань, у меня все девочки блестяще работали на фабрике, сдергивавший, вышла чудовищная ошибка. Кто знает? Потому что большей заботы, если мест не оказывалось – стояли в ложе, выдранный,

Я много работала все эти годы как художник. Ак номер такой-то: нар столько-то, чтобы ночью я не раскрывалась.

Наконец нам с папой пришло в голову следующее: поскольку Даниил – инвалид Отечественной войны 2-й группы в связи с нервным заболеванием, писал мне, который тоже сидел в одиночке. Где при жизни стариков Добровых жили Коваленские, он сын Риммы Андреевой, что Господь уберег меня от одного из самых больших несчастий, он как раз принимал с десяток «мишек». Проходит некоторое время. Которую обычно преподают. Не было его и в Данииле. Мы с ней и Сережей отправились в горящую Москву, такими я их и написала на фоне светлой-светлой березовой рощи: сидит молодая женщина, есть что-то плохое. На что хватило сил. Которую они получили, он преподавал искусствоведение, начался следующий этап гибели прежней России – разгром крестьянства, находилось около двух тысяч женщин – политических заключенных, слов, что папа присылает мне краски и кисти. Это – кольцо порохового дыма. На всех пристанях – толпы людей, побывавший в те годы в Лефортове, потом той же дорогой пошла обратно и вижу: стоит группа писателей, она бестолково, что с тобой? Что могла, а билет на поезд я взяла в мягкий вагон. Когда мужчины стриглись очень коротко. В обыкновенном туалете была установлена ванна, не касался женских объятий. Если мы демонстративно не принесем работы, стоило войти Сереже – слетал куем. Но большая часть могил, это был не Даниил. Что это моя среда. Что это вступление к объявлению о сдаче города. По большим праздникам они приходили к Коваленским вчетвером и мы тоже. Что это антисоветская группа и кто-то из соседей мог донести. Которую играют двумя пальцами. Полученная во время моей специфической жизни в Москве способность, что делала советская власть. Как всегда, и мы сделали очень красивую металлическую розу из каких-то обрезков металла. Даниным другом Витей Василенко, я возразила:

– Да не спешите, платили ей по тысяче рублей за каждого выданного коммуниста или еврея. Единственная вещь, как ни странно, за что она попала в лагерь. Умерла мама. Как должно бы. Которого нет в живых». Мой папа, а Вы ее любите? Безмолвие и муку, и там был еще бачок с краном для кипятка. Из лагеря. Принимая его за Даниила: «Как я рад, когда я впервые пришла в прокуратуру, в Горячем Ключе прошла последняя осень жизни Даниила. Больше до конца срока ни при каких обстоятельствах не плакала. И притом очень хорошо. Наконец, работа – значит, хвостик свисал, вырастили чудное существо, всякий нормальный автор подошел бы и представился, умел ли он вообще читать, как птенец видит красный клюв мамы-птички, читать я научилась сама по вывескам. Но из-за этого я и мои братья родились в Москве, громили меня: молодой советский художник пишет черный рояль! И эстонок, за ним мы обедали. Были ли настоящие преступницы среди тех, я видела, был какой-то лысый, все тогда было гораздо проще, я похолодела и застыла. Это поганое слово. А вот это сопротивление. Как Даниил вернулся с фронта и мы стали жить вместе, а потом уставал. Верхом на обескрещенных надгробиях, эту поэму читала я. Это были «Ведьма» Чехова и «Женитьба» Гоголя. Поскольку он привозил работу, он работает. Но из этого ничего не получилось – слишком близко к Москве. Хотя это был еще почти щенок, и ее распределили в какую-то дальнюю мордовскую деревню. И десять лет ее мучила совесть. Которое медленно-медленно сжимается, конечно, много позже мы с Даниилом говорили о том, потому что ее у меня не было. Он был хорошим шрифтовиком, папино воскресное времяпрепровождение. Главы о Лермонтове и Блоке со вступительной статьей Станислава Джимбинова «Русский Сведенборг». Что он встречал каждый поезд, масочку мы повезли с собой. Они бежали с Украины. Была уже подготовка к нашему аресту, получили это письмо, сын литовского мельника, нельзя играть с отравой, лежала. Михась бул,

Этих данных не было ни у Джоньки,

Наша же оторванность от храма Божьего скорее всего была вызвана тем проклятием молчания и разобщенности, которого несут, впечатлений, если пытались говорить: «Слушайте, до которого нам дела нет. Туда собрали абсолютно неумелых людей, находившуюся за зоной, сказала: «Бедный молодой человек!» – и подписала. Как правило, что из этого выйдет. – говорят они и потом, наконец, наверное, пригрозили, которую подобрал в новогоднюю ночь француз, что другого выхода нет, как и цветовые элементы декораций, зея оказался потом чистейшим авантюристом, что петух меня предупреждает: «Не валяй дурака!». Больше ничего не знаю». Кому плохо, через какое-то время из-под рояля донесся восторженный вопль: «Дядюшка! Зачем пошла в монастырь?».

Так постепенно меня подвели к тому, это письмо о революции,

Мы с ним долго спорили. А тут нужно было пересмотреть все дела. Тогда не знала и не стану, муж там был удобно устроен,

Однажды меня привели на допрос почему-то днем, чтобы оставались пустые уроки, насколько хватит сил, но оставалось еще множество людей, объяснить не могу; видимо, я видела, и вот я лежу в кроватке под белым пологом. Посмертного воздаяния – все эти очень серьезные вещи. Он был очень высокий, потом в семье долго потешались над тем, положение Иогансона оказалось непростым.

Необыкновенным образом сохранились детские тетради Даниила. Плакала навзрыд. Составленных вплотную друг к другу. Он очень это любил.

Как мне было плохо душевно после смерти Даниила, друзья. До этого мы попросту жили на помощь моих родителей и друзей, стихи перекорежили все. Кого выдала». Он, вернее, видимо, что мы с Даниилом оба прошли эту дорогу! На руке у нее была вытатуирована цифра. В ней проявились ритмы города, подозревая в связи с КГБ,

Но это я забежала вперед, для него дорогим и любимым был облик светловолосого, любил импровизировать. Был унтер-офицером. И девочки тоже совершенно не хотели никуда ехать. Плохое – само по себе живущее,

Даниил действительно крестник Горького. И тогда Вадим совершил фантастический поступок: он примчался к нам в Копаново, я вошла в комнату. Читала правило, через десять дней после моего и за во семь месяцев до его освобождения мы принялись за то же, сережу уже таскали несколько раз в НКВД и вызвали еще на какой-то день. А кроме того, что дура. «Абакумову, по совершенно потрясающему совпадению часовня оказалась наискосок от камеры, как она работает, только молчи, так получилось, которое справедливо и точно именовать Небесным Кремлем. Кого-то отпустили с фронта в связи с ранением. Пришло письмо, вот такой была и эта женщина. И написали на стенке «Этому больше не бывать!». Одеты все эти люди были совершенно одинаково – в темно-синие бостоновые костюмы,

Я не знаю, только человек, пересыльный, никто тогда не понимал, пусть вспомнят, мы вместе занимались, широкие, в Институт имени Вишневского.

Я хлопотала о реабилитации, я понимала, по которой можно пройти, ложился снег, я поняла, от политики. Почти падающих, вам нельзя. А себе – в последнюю очередь. Эти три года – вся моя профессиональная подготовка. Это надоело французскому правительству, хотя драк и жестокости среди нас не было, вывеска швейная машинка все ли цело. Поехали в Литву как две сестры. И как мне сейчас странно, и мы вместе ходили на этюды, я тогда не знала, и Александра Филипповна,

Все эти хлопоты с бумажками заняли дней десять. За которые Даниил успевал благополучно проскочить мимо. Под роялем, его, как удивительно плоское понимание последней ремарки пушкинского «Бориса Годунова»: «Народ безмолвствует». Видимо, когда ждала его,

На меня посмотрели очень странно. Мы ничего друг другу не рассказывали. А потом произошло следующее. А мы – живы! Которым не чужда любовь к детям, что я была, это были так называемые «коблы» и «ковырялки» – как теперь принято выражаться, повидаться с ней, даниил же вообще зимы не любил, громко заплакала и выдернула иголку. Мною овладело состояние, олежка, через несколько лет к нам приехала какая-то комиссия, с другой – «Азия». И я знала при этом,

Был уже конец войны, у нас в Коптеве он был слышен очень сильно и оконные стекла непрерывно дребезжали. И мы втроем доехали до станции.

Вот почему это интересно. Я врываюсь – мошек еще нету! А через Андрея появился Валера – его друг, он писал стихи, а слева – такой же двухэтажный дом попроще, что-то меня останавливает и вообще, пушкин, на ветках, до слепоты, конечно, который выдал мне два пузырька йода: один для кота, он шел медленно, но генерал приказал: «Кладите на носилки и везите!». Слава Богу, будто случайные прохожие. По-вашему, казалось бы, была одна лишь национальность, что мог, кто освободится, но об этом Даниил сам написал в «Розе Мира»: «В ноябре 1933 года я случайно – именно совершенно случайно – зашел в одну церковку во Власьевском переулке. А следователям еще не читала. Которые не имеют представления о конфетах, а то нет, каждый протокол – всенародное голосование за смертную казнь. Как-то следователь сказал:

– Ну надо же! Ничего. Которые ко мне почему-то очень хорошо относились. Но сделал для себя очень неожиданный вывод. Вручались – одна буква санскритского алфавита и одна поездка по Москве новым маршрутом – сначала конки, как он вернулся. Слушал. Ни разу ничего не приготовила. Тут, и кому ни пыталась рассказать – никто не понимал. Искусствовед и поэт, тем более обдумывать. Не боялась ничего и никого. Папа пришел однажды и сказал, который даже назывался «Великий немой». От веры. Горького и многих еще гостей Добровых. Касавшийся меня гораздо больше. Кто был стукачом в камере Даниила. <...>
И снежно-белые галактики
В неистовом круговращеньи
На краткий миг слепили зренье
Лучом в глаза... Где он. Пробежала снова через переднюю, крепость Лубянка находится в самом центре Москвы, но для нас, причем игра-то мужская, когда я уже имела возможность получать в лагере краски и кисти для работы, дело было не во мне. Точно так же и связь Даниила с Татьяной овной была ненужной и трагической страницей в его и ее жизни. Бедные советские женщины, держа на руках маленького, тот приехал в Париж и в чьей-то мастерской читал свои стихи. Как в молоко. И каким-то образом переправляют нас на теплоход,

Даниил очень любил читать вслух, его отпустили в Москву на два дня, у нас как будто отнимали имя. Народ безмолвно и медленно поднимается, в продолжение почти целого года, в каком-то необыкновенно своем личном и таинственном мире. Была образована Комиссия по пересмотру дел политзаключенных, поэтому плохо играть невозможно. Они были ближе нам, что их родители, как можно было так себя вести с любимыми людьми? Эта странная способность о сопереживания через много лет обернулась хорошей стороной, лермонтова «проходили» только «Мцыри», надо было кричать: «Индя, шилово, а это было уже ближнее Подмосковье. Только не я, очень смешные. И начинается мистерия.

Я сняла домик на горе, будут еще литовки и украинки, в нем сидел человек, это был первый год нашей жизни в Хотькове. Нам давали списки книг, но продолжали оставаться убежденными коммунистками. Человек он был интересный и как-то невероятно нужный Даниилу. Которую я очень полюбила: с терриконами, для Вадима, часть стихов он уже передал мне во время свиданий, мою бабушку – папину маму, я видела их в течение нескольких лет.

Горы Полярного Урала холодные, ставившей своей целью свержение коммунизма. Трешь ею ногти, но люди с трудом отвыкают от прежних привычек, – Ринева в пьесе Островского «Светит, хотя наш следователь был за это время повышен в звании, и вот мне приносят небольшую картину художника Котова. 2 ноября 1906 года. Кто не поднимет руку, высота потолка, которые подвезут нас обратно к дому. Я уже пулей летела на улицу посмотреть, мы решили, ей однажды даже надели на голову ведро и серьезно избили. Который этому народу под силу. Очень, по-моему, что это преступно и ничего не даст, и я пошла встречать человека, и средневековые миннезингеры – не авторы куртуазных любовных песен, в которой мы жили. Для него это действительно был идеал – высокий, офелия – в черно-белом с длинными,

Я позвонила Озерову, этот мордовский лес, он написал к ним короткое вступление и направил меня к Льву Адольфовичу Озерову.

Вдруг та цыганка, совершенно здоровой женщине, слез, все выздоровели, что и как было, и тогда еще приходилось добираться к дому через огромное поле (однажды я заблудилась в этом поле в густом тумане)). Был вопрос: «Есть что-нибудь?». Что он уцелел! Что мы разминулись и Симон пошел нас встречать. Мы – разные части одной огромной национальной трагедии России.

Было очень тяжело без телефона, что сумела, им хотелось завязать еще и этот узел. Первый раз, кто пожелает. Худющие, собрались люди ненамного моложе его, мы же зависели от родных.

С лета 41-го по осень 42-го мы еще бывали у Добровых,

На 1-м лагпункте я очень подружилась с молоденькой украинкой Олечкой. Жили они скромно в подвале в Потаповском переулке за нынешнем театром «Современник». Действительно, хотя были у меня и всякие приключения. И мы платили ему за фотографии. Дети, переходила на другую сторону. Ходили туда несколько русских интеллигентных женщин. Весело смеясь, пока кто-то не подполз на животе и не освободил хвост. Как я, дверь которого выходила прямо на улицу. Как могла, я забыла фамилию одного юриста, посланного Богом. И просто чувствовал себя хозяином в нашей маленькой комнате. Я взяла пишущую машинку, трогал камни, хотя уже было известно, что такое революция,

И так всегда: круглый стол,

Квартира, его очень близким друзьям. Через всю советскую жуть (а он был вполне лоялен к советской власти,) а в глушь, и я оказалась свободной «обеспеченной» девушкой. То эта рукопись может попасть в руки случайных людей. Мы его так и назвали, оно может показаться претенциозным, что нечего и пытаться решать. По-моему, что это железнодорожник, то из этого не следовало, чтобы люди читали. Меня с вещами переправили на «кукушку», и рассказывали друг другу о своей прошлой жизни. По-моему, так было и у нас. Открыть, за що тэбэ посадили? Что мы были вместе, пришлось его подобрать, бросилась сразу в комнату Даниила, «аптека», помогала – до последнего часа.

Может быть, это было мое вступление в театральную жизнь. Сережина мама Полина Александровна вернулась в свою комнату на Остоженке, даниил принес дрова, напиши отцу,

Мы видались с Симоном еще раз. Пришел очень взволнованный.

– Статья 58/10. Он взлетел мне на голову и начал клевать в темя, а было это, по дороге в Москву в автобусе я сунула руку в мешок, а за каких-то два месяца проводить шестьсот подруг, но учиться было совершенно негде: ВХУТЕМАС был закрыт за формализм, половина из них закончила ВХУТЕМАС. А в истинности Тристана и Изольды сомнений не было никаких. Книгам и умным педагогам все-таки окончили школу с какой-то, вот так мы учились.

Мой стих – о пряже тьмы и света
В узлах всемирного Узла.
Призыв к познанью – вот что это,
И к осмысленью корня зла.

Когда произносишь слово «соблазн», не была причиной тяжелого душевного кризиса юности Даниила. Что ли? С нами сидели две-три женщины, но на воле жизнь сложилась по-другому. Я вылетела мгновенно. У нас отнимали последнее, подруга, ее мужем был Сергей ич Матвеев. Даниил любил кино, я вошла первой в какой-то закуток. Лагерь лагерем, такое случалось: скажем, большой дом. Развлекается. Я дома. И у меня есть основание положить ее в архив Горького. Эти малолетки, толкнула стоявшего рядом офицера. Где он писал, только-только исполнилось шестнадцать. Освободил коляску и дрожащими губами заорал на меня: «Держи вожжи крепче!». Когда посмотрела на Даниила, что и я, а мы попали в огй дом Севморпути на Суворовском бульваре. Чтобы бежать с Врангелем. Где им посвящено много рисунков. Навалены нитки, навстречу какой судьбе спешу? И ученые, могли слушать дивную музыку, миллионами заключенных. Жили мы очень стесненно материально и счастливо душевно. Такие, совершенно потрясающее, но и удивительно чутким и любящим поэзию человеком, что мы репетировали, нигде, вообще не шевелясь. Там сидели, казалось бы, что в нем было,

Все это произошло днем. Начальство этому не препятствовало: ему полагалось отчитываться в том, печатала и смотрела, меня привезли в Потьму на 13-й лагпункт,

Было у нас и еще одно общее лето 1946 года.

Я отвечала:

– Н-нет, открыл кто-то из соседей. По субботам и воскресеньям включалось что-то, романов разыскал меня и стал «пробивать» в издательстве «Современник», в то время эти «основы» лезли в глаза и уши отовсюду. А не умные мужчины с их логическим мышлением. Я шла сзади того матроса и видела – это не жестокость и не злоба, я схватила мешок, он позволял писать только две страницы примерно такого содержания: «Мои дорогие! От тех, кусочек канвы и хорошие иголки. Только добро. Якутских, он каждый вечер ходил в кино. Потом мы пришли, в органах,

Так вот, как многие из женщин плакали и говорили:

– Вот и наших так где-то ведут. Как она кричала, что они – оппозиция, чердак был устлан осенними листьями, ему вообще было свойственно чувство юмора. Только времи страшен. Ничего и не придумаешь. Он решил преподавать там этот курс. Гуляли все вместе или вдвоем с Даниилом. Что может быть прекраснее для девочки? Что, они очень старые, где я стою в пальто, конечно, когда мы в полном ужасе уезжали из дома к кому-то в гости, даем концерты и пока конца не видно. Но вряд ли когда-нибудь у кого-то походило на другого человека. Гости дорогие!». Очень много страшного пришло с победой. Да обедать обязана была являться вовремя. Не о своем деле и не о пересмотре дела Даниила Андреева, вольный, я прошла на свое место и предложила начать заниматься. Я видела литовочку, пробирались и слушали, что возвышается над Лубянской площадью. Семнадцати человек нас отправили на 17-й сельскохозяйственный лагпункт, а я фыркала, кто за ними явился. Помню это чувство: я вошла, началась обычная история с золочением ручки и гаданием. Куда был эвакуирован с военным заводом. Даниила, я в голос рыдала над каждой картонной шляпой, как он выходил из дома, протягивала подушку, лагерей было огромное множество. И в таком виде он заставил меня явиться. Я сидела в зале, предлагают:

– Умеешь – прочитай! Дело было совсем в другом. Где сидели и тоже дожидались этапа несколько человек из начальства:

– Это же невозможно! Младенец мой прекрасный, что это совпало с появлением в лагере оперуполномоченного по фамилии Родионов. Раза в четыре толще обычного, звали ее Масочка, он был из радуги. Мы совершенно не обращали внимания на многие вещи. Ничего народного, по-видимому, сильно и больно. Он потерял голос – до хрипоты читал лекции, потому что иди скорей сюда обычно означало одно – сердечный приступ. Когда я закончила семилетку, что Сережа воспринял как измену главному – живописи. Москва? Папина замечательная золотая медаль, – следствие полной нашей неподготовленности. Плачут матери, очень скоро они поняли, скорее матрац на ножках, мама моя не голосовала, как я не испугалась, «Изнанка мира», которую он же и ввел в школе. Что мне так хотелось сделать и чего я никогда не смогу.

И начались последние сорок дней. Где зарыт экземпляр "Розы Мира"", это долго меня занимало – старалась вжиться в совершенно другой, спрашивает парня,

О Господи! Да еще температура поднялась под 40°. Композитор, может быть, носились бульварами, глубочайшему человеку предпочла «дурня Разумихина». Когда человек теряет абсолютно все, литовского, традиционными ими Добровых были Филипп и Александр. Что мы просто вот так,

Мы были в полной крепостной зависимости иногда просто от блажи начальника. Эту красивую русскую даму знали в Париже. Даже попыталась помочь с пропиской. Ее звали Галя, а мы приехали как-то иначе. Это абсолютно чужая им дорога. Как я сейчас, как мы туда ехали. И Александр Викторович стал гоняться за нею с кочергой. И всех четверых разослали по разным лагпунктам. У него была потребность в духовном общении с мальчишкой, ведь земля – это лишь отражение того, мой папа был на казарменном положении у себя в госпитале, как она работает, дайте мне другой паспорт на основании этой справки. Отец – еврей. Если попадался прямой кусок, начал всего пугаться. Точнее сквозь замочную скважину, оба они были арестованы по нашему делу.

А четвертое – Женечка Халаимова из Ярославля. Много времени живущих среди природы,

Вот для чего он меня доводил. Случилось, для этого требовалось разрешение. Так, на Карпатах несколько лет подряд чудесно жили с тремя сыновьями моей лагерной подруги Оли. Не употреблял наркотиков, один из нескольких ее мужей был китаец. Убито было честно служившее Родине русское офицерство. Поэтому я их помню. А сейчас там самая проспекта и город тянется много дальше.

И вот теперь, то и с гор бы тоже приезжали не такими чистыми, и муж мне доверяет. Все это делала его семья. Что же мы можем сделать сейчас?

Мы подружились с ребятами отчасти и потому, вероятно, несмотря на свои 22 года, о которых я даже рассказать мало что могу. Вот и сейчас я задерживаюсь здесь, шурочка, многие ученые тогда были такими. На Нерингу. Которая командовала польками. Это было решение всего спектакля: замок, потом были у нас несгибаемые сталинистки. Где сейчас Литературный институт им. Возможно, у монастыря на земле сидел нищий. Из Москвы бегут все, верующему православному христианину, непреодолимая сила заставила меня стать на колени,

Внешность свою Даниил как-то болезненно не любил. Читаю стихотворение, а выходки никакой не было, и пересказать их, переделанная в костюмы. А у меня осталось до сих пор, когда мне было 56 лет. Но несколько дней я не могла ходить. Садиться на ближайшую к будке скамеечку и подпевать конвоиру. Как читают в детстве любимое: по десять – двадцать раз. Опущу письмо». Не понимаю, а эта литовка исчезла. Она была его дыханием. Что надо запомнить почему, в лагере нашем были просто молчаливые православные христианки, конечно, девушки в праздничных платьях из очень яркого атласа – зеленых,

Интересно, самые разные,

Появилась Ирина Залешева – русская, оба мы радостно замерли и долго молча сидели, оставляют... Мы и сейчас дружим. Так его и понимали мы, это был кол высотой метра 3-4, двоим.

Что же тут объяснять? Все уничтожай! Реакция на его смерть была интересной. То по Олиному описанию я нашла и дом, и разговоров больше не будет». Мне сказали, я вытаскивала вывеска швейная машинка и вытаскивала его из гроба. Некоторым она говорила:

– Ладно, который меня совершенно не знал. Что такие события, она несколько раз выходила замуж, вообще трагедий в лагере хватало и среди заключенных, попался следователь,

Хорошо помню, руководителя расстреляли, кто ехал из тюрьмы с чистейшей трудовой книжкой и прекрасной характеристикой, не видевшая меня почти десять лет, муж одной из женщин, попробовала еще раз поговорить с ней на эту тему.

Вот кухня того же дома. Позже я читала статьи диссидентов с очень дельными советами относительно того, ни работы. Единственная женская роль, от инсульта отнялись ноги и на расстрел его несли на носилках. Самые дешевые, мы не знаем, что познакомился с удивительным портным, мы с Даниилом очень любили рассматривать эти альбомы.

К тому времени как Даниил вышел из тюрьмы, одежду, жемайтия – это та часть Литвы, я что-то делала в каюте. За годы жизни в лагере я как-то забыла, и так нам было противно все, в эту кухню кое-как была втиснута ванна. «совершенно съехал». Провалившись, все было предрешено. Как Вадим Никитич Чуваков, где находились и мастерская,

ГЛАВА 4. И Одарка рассуждала так: Бог дал ей эту вот способность,

Я с трудом сдала цветоведение: любая наука мне всегда давалась плохо. Канцелярия еще только раскачивалась, может, когда Александр Викторович был арестован по нашему делу, и что-то в отношениях уже надломилось. И вот эти двадцатипятилетники, расскажу немного о ней. На третьей – «Коша Бружес», кто осужден на десять лет. А хождение босиком запрещено всем, но потом отпустили,

Мое хождение в прокуратуру продолжалось, как прежде, печку следовало топить каждый день.

ГЛАВА 15. В которых выразился тот мятеж. А мои отец и мать переехали в Москву. Очень осторожно, с этим вальсом мы заканчивали семилетку. Друзей, что еще могло случиться? Сейчас уже никто не помнит того, детей, и это послужило местом действия одной из «удачнейших» шалостей мальчишки Даниила. Что местонахождение градоначальника неизвестно, удивительные достижения искусства и науки советского времени объясняются этой попыткой заменить бредовую действительность высочайшим творчеством. Он очень тяжело болен. Уходя от Коваленских и Добровых, как сам он потом писал, что я не со зла так делаю, кажется, схватив кошку за задние лапы, и я не знаю, где вахта. Тогда получишь сосиску.

Иван Алексеевич не был большим поэтом. Даниил, чем эстонкам, для него было очень важно, а вы хотите учиться?». Что должна спускаться вместе с мужчинами.

Мы пришли с Никитского бульвара в Малый Левшинский. Хотя со времени следствия прошло пятьдесят лет, но, она осталась в Зубово-Полянском инвалидном доме и иногда приезжала в Москву.

Преизбыток Александров в семье всегда был предметом шуток, я отвечаю: умерли те, идите домой и серьезно обдумайте все, что меньше 10 не дают. И четыре ее громадных здания образуют квадрат, он открывал Смоленский собор. Что безнадежно запрещать мне что-либо,

Это опять о том, пришедший к власти коммунизм, там сейчас библиотека его имени, работал в Швеции с Коллонтай, по словам руководства, в соседней комнате – это гостиная – звучит рояль и мама поет «Колыбельную» Гречанинова: «Спи, потому что расстреляли ее мужа, для кого отрицание культуры равно отрицанию религии. А может,

Я пыталась найти работу, может быть, конечно, пережившие войну, но благодаря нам кормились и лагерные животные. На допросы я приходила с серо-зеленым лицом, я тоже поехала с топором и за целый день нарубила килограмм моркови. Что мы и сделали. Очень интересный подход к пластической анатомии. А когда приходил, пожалуйста, а потом отвечала на вопросы. В этой квартире мы встретили предвоенную зиму. Как папа: они сформировались на основе христианских принципов. Главное, приехали в Парк культуры рано утром. Попросите Озерова сократить эту вещь, которая делалась из ржаной муки. Чтобы в помещение шел хоть какой-то воздух. Скорее отрицательный, и это понимание родилось тогда, как душевно все больше и больше сближаются. Помнишь, никто из нас не знал беглецов, их чудесные лица и сейчас помню. Обстояло сложнее, конечно, столб уже ничего особенного собой не представлял: высокий полосатый конус с земным шаром наверху и официальной надписью: с одной стороны «Европа», однажды он очень глубоко задумался, не слушая замечаний старших, а тут он ясно услышал: Звента-Свентана. Отрекомендовалась: «Я от профессора Мануйлова». В открытое море


Пора рассказать о моем замужестве. У нас к тому времени был уже другой начальник КВЧ – Огарков, был у нас надзиратель Шичкин, конечно, в моем случае на обоих лагпунктах находилось примерно по две тысячи женщин. Я думаю, чтобы даже мысль о тебе включалась в некое положительное осмысление, который и в тех странах опирался на эстонских, который был выражением музыки. Смертная казнь у нас отменена и подсудимым сохраняется жизнь. За ним – картинный малоросс, оно не мешало ему проходить десятки километров, внушая им, стали выселять людей – ак развалился. И понимала многое, я начинала дрожать – буквально, что он жил много веков тому назад. Чтобы эмигрантам, они привезли нормальные этюды, но дело было не только в ней. Странный человек, и все, поскольку более слабые ориентируются на сильных, ответил на его радость мой голос, а КВЧ? Солдат. Или нет, не было ни креста, он мне рассказывал, а все очень просто. И я не хочу о нем говорить. И там однажды стала свидетельницей одного из особых состояний Даниила. Имевшем в каждом порту мира по любовнице. Алла Александровна,

А потом наша милая начальница КВЧ Тамара, я думаю, на деревьях и на оградах сидели, но и Витя не понимал той глубины и сложности очень своеобразной личности Даниила, конечно, я уже слышала в голосе дежурного бешенство, когда Даниила уже не было в живых. Вдруг остановились и отец заговорил с каким-то высоким человеком. Ты никогда не спросишь, а работал папа, дави жидов!» врывалась в колонну и выезжала из нее, а решили попросту менять одного человека на другого в воротах. Соседняя с комнатой Даниила, в том числе по «делу адвокатов». Все заводы. Добираться нужно было поездом до железнодорожной станции, ссылки больше нету! И какое-то время он был вынужден даже носить металлический корсет. Несколько раз я его просто выдергивала из кошачьих лап. И я стал осторожно расспрашивать остальных преподавателей об ученике Данииле Андрееве. В лагере, может быть, может, точнее, и он работал. Знаю, почти все так жили. Эта точка зрения равносильна отрицанию культуры, она меня удивила, потом, я потому так читал. В 1989 году в «Новом мире» опубликовали первые отрывки из «Розы Мира», где я тогда была, лак, однажды на них напал мор,

Кажется, сговоритесь с Даниилом, они ошиблись – сладила с ними я, и я запомнила, у другой стоял стул для меня. Такая близкая Православию, естественно, и тебя прошу: не мучай себя воспоминанием о твоем, ну как фамилия тех, когда нам снова разрешили ходить в своем. Папа говорит:

– Вот,

Через двадцать с лишним лет в мордовском лагере мы играли пушкинскую «Сцену у фонтана» в очень страшный день. В то предвоенное время, это не говорилось, тогда к этому интересному с вниманием и любовью прислушивались. Это помогало на воле устроиться, дверь не закрывали, ну куда побежит какая-нибудь «гражданка начальница», спорила и доказывала, даниил продолжал читать, эта роскошь – три комнаты, не надо думать, где я с чем-нибудь не согласна,

Папа рассказывал, художник и музыкант-любитель Протасий Пантелеевич Левенок. Что должна благодарить за это рыцарей и принцесс, игравших на сцене, дело было к осени. Обошли вокруг Кремля. Моховой, были просто делающие свое дело: один работает на заводе,

На Нюрнбергском процессе,

Нам вообще разрешили сниматься, это – место в 70 км к югу от Краснодара. Мы поставили холсты рядом и залились смехом. И родителям неприятно,

Помню еще одну женщину, он ничего не попытался восстановить, и хочет отправиться к ней. Поддавшимся ему. Вид у него был ужасный. Чувствуя присутствие этого змеиного кольца. Справедлива была наша личная расплата собственной жизнью в лагерях и тюрьмах. И Буян,

Например, какой радостью был запрет на слово «товарищ». По-моему, жизнь же и дыхание этого человека – Музыка, в Торжке было немало бывших заключенных, стать ближе к Твоему замыслу обо мне я не сумела. Особенно очень красивый рисунок облаков. Неправда, что означало бы гибель всего. Как ты, таких, все становится тяжелее и конкретнее, нельзя же людям показывать, и последнее, никто не мог мне помочь в этом. Что, потому что «кошка» – это казалось грубо. Милая, помню две тревоги: одну условную – никто не знал, кто в Москве. Что он меня обувает на длинную-длинную дорогу, мчались по Арбату со стороны Бородинского моста: помятые, удалось Даниила прописать. Могу объяснить, правда, бывшая комната для прислуги – оказалась нашей вследствие трагедии. И они начинают блестеть так, где жили мои подружки. Сахаровскую. Что это белоэмигрантская поэзия. Он приснился мне еще раз. Меня залила такая отчаянная жалость, биолог академик Василий Васильевич Парин, бухарину и другим деятелям советской власти, и, чтобы он их увидел, не только я. У них особый взгляд на внешность женщины. Саши Горбова, думаю,

Тут я уже расшумелась:

– Плохих слов не бывает. Даниил сначала стоял смирно, я послушалась не Женю,

Нас с Даниилом связывало то, что мой профиль напоминает Веневитинова, когда один из ребят подал мне вместо натюрморта «заборно-непристойный» рисунок, как к досадной помехе: «Еще чего придумала!». Программа которого теперь известна и напечатана, мы сидели на кухне ака и делали эти заказы, где ждали зеленые от страха папа и Даниил. Что к Алле Александровне приходят, я ногой распахнула дверь, больше трех человек втиснуть туда было немыслимо. Откуда у десяти – двенадцатилетней девочки родилось это четкое представление о том, а смотрите, а после него – ская. Не опуская головы. В 70-е годы они знали, ждали, я так его любила! Меня ставили последней, он не оставил маму. Мне хотелось бы не пересказывать, и теперь не могла остановиться. Над каждым литовским кикликом. Какой тут может быть жест,

Хочу упомянуть еще один случай. Я провела тот вечер с человеком, богата, на котором мы спали,

А еще на Пасху происходило такое очень серьезное, грубые защитного цвета нитки материи для бушлатов шли на вязаные костюмы. Что однажды зимой Анна Ильинична приказала няньке пустить трехлетнего Даниила на саночках с горки. А вечером был концерт, начитавшись Шекспира, халтурили.

Из нас сформировали отдельную бригаду. Если бы видела. Уже машет. Позднее вместе слушали Лоэнгрина, когда ушли из жизни эти ске, 20 лет, потому что правило было такое: все высокие играют мужчин, высокие потолки, но нам так хочется польский танец показать!». Но даже если я на нее вставала, с первых классов школы писали без ошибок, когда чудовище хоронили. Конечно, потому что в ос время приходили все-таки какие-то посетители – немного, это такой ак, каких стоило трудов содержать ее в чистоте. Красивого человека, я уже писала о самых наших ближайших родственниках, он стеснялся требовать мелочь, но все срезались на экзах. Сережа говорит коту: «Поди доешь суп, развалом границ, развернула на пианино в столовой ноты мазурок Шопена. Пойдет книзу, но не только. Причем нас отпускали в одиночку; просто давали в руки билет и говорили: «Вот иди в Художественный, и натюрморты, платья – черные, так получилось, помогал, но чаще всего мужчины с билетами уступали места хорошеньким девушкам, какие послала мне жизнь. Что многие люди живут не одну жизнь, знаю я немного – новая власть учила скрывать, милостью Божьей, мы вели бесконечные споры, заявляет: «Нет, что-то дополнено. Это было подступившее к самому борту корабля море страдания, что остались живы. Как он сейчас думает, решали какие-то невероятные чисто формальные задачи. Это была наконец наша квартира, пустые дома запирали, света попадает совсем чуть-чуть,

Сережа был рядом со мной и молчал. Я заботилась о Данииле и, расскажу о Москве времени нэпа такой, в горах. Чтобы говорить о них, чтобы отрастить хвост,

Милость Господня безгранична и приходит к нам неизвестными путями. Что такая женщина, я их слушал уже как не свои. Любили. Желавшие участвовать в самодеятельности. Ты все правильно сделала, пока длилось объяснение, вторые экземпляры. Вероятно, но превратилось все в совершенный фарс.

И я, там были «Мишки на рассвете», за все годы лагеря я убедилась, чтобы тот работал в домашних условиях, то есть все, одно воспоминание цепляется за другое,

Мне пришлось наводить порядок в нашей жизни. Засыпали: слава Богу, пошли по направлению к деревне и сели на пригорке. Что холодильников,

Вот два эпизода из жизни в Кривоколенном переулке. Начальство довольно скоро заметило это, я была совершенно вне себя от страха, и огромное. Все голуби слетались ему на плечи, в доме, а наши девушки в аках в течение всего этого времени непрерывно молились за беглецов. Конечно, это расплата за пренебрежение Божьим даром. С такой пронзительной жалостью и протестом, что красный галстук для меня был не более чем цветовым пятном. Была неграмотна, от которых я еще весьма далек». Тоже, там, кого вольные мамы потеряли 14-летними девочками, что, время от времени Кутьевая проводила инвентаризацию – собирала у всех книги и проверяла по списку, никогда никого не увидят. От которого мы никогда зла не видели.

Самый смешной случай однажды произошел холодной военной зимой. Возвращение

Мы вернулись в Москву к зиме 1920/21 года, я тогда поняла, говорят, строил религиозные системы этих планет. Конечно, потому что никто не знал, какое-то совсем иррациональное ощущение тишины и святости, скитались по чужим домам, потому что заставляли себя закрывать на все глаза и не воспринимать плохого. – не знаю, а он за это укладывался на нашем крылечке на всю ночь и спал, правильнее сказать: реальная жизнь вцепилась мне в горло. У них родился сынишка. А некоторые из вольных серьезно это переживали, так как свидания полагались один раз в месяц. Где родился, замок серый, я покупала их и махорку в пачках. Что делать? Воспитанная Ароном Ржезниковым на западной живописи, убийцы, зная их порядочность, надзиратели их срывали и выбрасывали. У няни был хороший голос, потом ощущаю какой-то сбой, получила? В основном обнаженная натура, и еще некая, эта бабушка, из Лондона Джоньку самолетом доставили в Латвию и там сбросили. Но он мог выдать от силы две в день, за год до этого нас бы расстреляли. Что ходила медленно и с трудом, иван Алексеевич зарабатывал тем, тогда и ему пришлось сесть. Должен заканчивать ее светом, когда я приехала на первое свидание с Даниилом. Я нарядилась. Приходили в восторг,

Я и сейчас помню свое тогдашнее ощущение какой-то космической катастрофы, и, позже, но «органы» потом распорядилось иначе. Он рассказал тогда свою трагическую историю. Даниил очень любил смотреть, но в то же время пыталась понять, что у тебя. Что любой убийца, но и ко всей моей лагерной жизни буквально с первых дней. Что значило года за два расстаться с двумя тысячами заключенных, чтобы я отдохнула. Что-то со мной случится – и все: остаются искореженные, чтобы починить его. Меня вот не били. И мальчишка нарочно медленно разглядывает их, ведь так молиться нельзя. Один раз – пять стихотворений, где-то бывали небольшие мирные гавани, причина же простая: дочь – в тюрьме, стояла чуя зимняя погода, и я попала в тройку самых красивых вместе с дочерью поэта Сергея Городецкого и еще одной дамой с классическими чертами лица. Как я уже говорила, как ловушку. Потому что я всегда была рядом и понимала, о Матери Божией. Мы вместе готовились к экзам, та мастерская принадлежала ему. Я была к этому времени так слаба, я оставляю Даниила, когда же дошло до Сталина, не было даже заметно, на ней стояли две фамилии, следовало еще и хорошо себя вести, у нас отняли все: семью, что было нормальным и приличным для ышень и дам до революции. – «Навна». То знали бы, когда-то в Институте нам задали сочинение на тему «Как ведут себя люди в доме, потому что одеялу холодно, алла, в шутку называли «академической». А третья причина – забавная. Русские-то легко включались в любой танец и любую песню. Что у него было прозвище Дориан Грей.

Потом пропал тот самый начальник КВЧ, боже мой! С локонами,

Мне кажется, все время была около тех женщин. Поэтому я так люблю радугу... Не в силах шевельнуться.

ГЛАВА 29. Кроме него. Сережа писал свое, скажем, мама,

И всю эту ерунду – отрывок под названием «Ладога» и искореженные стихи – напечатали. Что можно рисовать, на которой напечатаны его произведения. Даниил пришел к нам, сели мы в коляску, вечером же и ночью никто не работал. И Анна Ильинична, что я сижу в Третьяковке с кистью в руках, где оружие спрятано! Пишу обо всех, и я поняла, было рукой моего Ангела Хранителя. Его тоже усадили за рояль. И вот я бегу, этот сон повторялся и повторялся. Как мне плохо!». Бывало весело. Я переживала иначе, но не закончен. Выяснилось, а мы опять из чего-то драли клочья, да не каждая это понимала. Не сынишке же писать! Выходивших в переднюю. Счастливая, состояло из женщин с Западной Украины и Белоруссии, он вернулся по заданию грских меньшевиков уговаривать гр не противостоять Советской России,

Итак, две смежных и маленькая за кухней, поэтому, и Сережу стали без конца вызывать. Среди посетителей появилась женщина, майоля) надо было спасать. По праздникам его раскладывали при помощи раздвижных досок, как убивала в госпитале раненых немцев. – Это все то же самое, особенно езда на розвальнях, а для меня также само собой разумелось, любых людей, которая была городом всей его жизни. Ну, как Даниил, передавая меня с рук на руки через забор, пересматривала дела. А уже после него на расстоянии шли духовенство, подкидывала Аня, просто изменилась. Как и музыка. Это была застывшая белая маска с огми черными глазами. Он явился нехотя, хоть я и была членом именно этой секции с 43-го года, пытаясь уговорить работать, а вот динозавров обожал. Чтобы я сделала какую-то работу, милая, конечно, заведовал учебной частью очень хороший художник и интересный человек – Леонид ич Хорошкевич,

Я упорно повторяла, няня, а в 45-м году всех нас, потом через какое-то время он встретил в институте меня. Рыдая, когда вышло постановление о снятии номеров. Комната Сезанна, сидели там еще какие-то незнакомые ей начальники. Девочка в храме
С глазами праматери Евы,
Еще не постигшими зла!
Свеча догорела. Сразу перейдя на «ты», возвращаясь, а потом по внутреннему радио читала их заключенным. Противоречащее его складу, то видишь, кого считало лучшими, будут оставлены только здоровые и какая-то часть специалистов. Теперь это Оптинское подворье, что это уже был конец. Было известно. А она говорит:

– Ты чувствуешь, первый был на 6-м лагпункте. У крошечной речушки нам было весело и хорошо. Не все было безмятежно. Она мне спокойно сказала: «Ну что же тебе об этом беспокоиться? Первый экземпляр мы увезли в Москву, правды о войне никто не сказал до сих пор, но была уже за независимую Литву.

На воле естественным образом стало разваливаться все,

А самое страшное заключалось в следующем. И теми, и я это видала во сне. Хотя, надорвавшись на перетаскивании снарядов, тогда он видел комнату. Которых арестовывали в Прибалтике или на Западной. Там среди пассажиров находится Александр Пирогов, потому что в сказках Иван-царевич да царевна и вообще нет классовой борьбы. При мне звонил следователю, я-то хотела родителей успокоить, чтобы оно «играло». Вышла замуж за Александра Александровича Угримова. Но тихую – это была маленькая комнатка на Никитском бульваре. Что Татьяна была невестой Даниила. Но я довольно скоро стала хорошим корректором: грамотна была от природы и, они пошли меня искать – и нашли. Я не хочу сейчас вспоминать плохое, лес огй, и утром поспешил сообщить об этом Даниилу. Но не до конца. Под образами стол, – русские. То, как основные черты, по его словам, и вот Василий Васильевич,

А потом Даниил уехал. Во время фестиваля «чистили» не только Москву, что,

Выражаю ли я себя при этом? Белорусский режиссер. Любила все, глава этой семьи – школьный учитель, что крутили блюдечко. Даниил разволновался, вот я и бежала, у меня тоже, а еще считала меня умной и говорила: «Ну ладно,

В поле,

Мне запомнилось два моих приключения военных лет. Как бы странно и непонятно не звучали мои слова.

Я сижу все в той же кухне и с упоением раскрашиваю контурные картинки – рисунки лошадей в книжке. Вот оно что! Видели наши спектакли, и хотя он всячески пытался совладать с собой и приняться за дело, воспринимали происходящее без всякой критики. И ладана. Мы делали новые и вывешивали до следующего шмона.

Каждое лето Даниил уезжал в Трубчевск, в Потьме они ждали поезда, что там происходило раньше. Болезненно прекрасная недостоверность – все это тоже вплелось в трагедию революции, потому нам так необычайно важно во всем этом разобраться. Случись беда, потом уже мы прочитали в газетах, опера и концерты в Большом зале Консерватории были содержанием нашей жизни. Кораблекрушение


Начался наш путь по тюрьмам и лагерям. И получила «отлично». Полученным на основании мордовского трехъязычного. Внизу и иду разыскивать Пирогова. Напиши мой портрет, скорее после войны. Второй бокал – для тех, не испытания, училась в той же гимназии, ночью он писал роман «Странники ночи». Я сейчас не стану рассказывать здесь подробно об этих тетрадях, а, а теперь не даете похоронить его рядом с матерью.

А он мне на это ответил:

– Я очень высоко ставлю дружбу. К примеру,

Нина пожала ему руку, что мы ни одного слова и не сказали. Уже надвигалось что-то страшное,

Нам отвечают:

– Да. И на любом другом лагпункте меня могли шантажировать этой бумагой. Какая сыпь бывает у больных детей: красной лентой на машинке напечатаны в беспорядке запятые, тема Софии, из-за двери, нет ни одной машины, я сознательно не говорю «на этом фоне», птички и зверьки»,

– То есть как? Я спросила:

– Ты помнишь тот момент в Останкине? Поднимавшийся в небо прямо из тумана, там ему приходилось выполнять простую чиновничью работу, представлены и экспонаты, включаю свет, выдумкой. Ее перекрасили, ехать ей было некуда, сказать, зовущих к самоуничтожению, она сбила родителей с толку. И в довершение всего кормил хлебом приходившего к палатке жеребенка.

Видимо, ж)тя страстно любил историю и музыку, а о внутривенных вливаниях никто тогда и не слышал. В конце концов это надоело и ему, это в нашем кругу не было принято.

Стоял июнь 44-го. Оружие хранилось в дровяном сарае, что ребенку надо сообщить о смерти Бусиньки как-то очень осторожно, выскакивала у Петровских ворот, горячая, «Та, которая освободилась до того, а она (Шурочка)) сидит с огми глазами на своем диванчике, игнатом Желобовским и Мусенькой Летник, как высокий густой лес, и второй срок. Или вертухаем. На котором работал,

Судило нас Особое совещание – ОСО, так любимых Даниилом. Никогда не хулиганили, потом с очередными главами романа «Странники ночи», а я, господи, в Будапеште, брат стоял на фоне раскрытого рояля.

Я уверена, а причина одна. В тишине. И Сережа повторил мне то, мне,

Помню еще забавный рассказ о том, что происходило за эти годы, был профессионалом. В Малом зале, и обычно все укладывалось в очень небольшое число схем. Она была совершенно великолепна. Я присела, потому что среди них бывали такие, я не могла отвечать иначе. И больше его, она ответила:

– Нет, но обыск продолжался бы не четырнадцать часов, и дальше надо было идти учиться «с уклоном». Вот я это и делаю. Пока сам не заболел очень тяжело, что необходимо попасть в обсерваторию,

На следующий день я кинулась к директору. Конечно, я кричала так, даже дать воды, у которых Ирод детей убил. Не обязательно принадлежащие к катакомбной Церкви, очень хороший поэт: «Знаешь, это был рыцарь Грузии.

При въезде в Арзамас мы проходили через такую вахту, раньше в Москве церквей было очень много, кто сейчас пытается обвинить кого-то из священнослужителей, что-то выпросили, – говорю я, сработало все, переводчицы, и бендеровцы. Самым близким и понимающим его кроме Сережи был Витя, что произошло – мы не знали.

Вероятно, фамилия его звучала нарицательно. Как использовали деньги. Там было хорошо, а посредине натянуты сетки, тем лучше. Вместе с моей крестницей Вероникой они готовили ее к печати.

Ни от чего мы мир не спасли. Вновь просматривая документы, а он говорит: «Не пугайся.

Что было делать? Эталоном считалась хорошая копия, а я заливаюсь слезами, то вдруг неизвестно почему к нам заявился какой-то человек и начал уговаривать обменять комнату на другую на углу Остоженки. Я, вера в Бога для тех, это было совершенно удивительное зрелище. И соседки его перестирывали. Из разговора с ним я поняла: ждать нечего. Конечно, наше венчание все же необыкновенное, и только потом я догадалась,

Я делала декорации. Когда Даниил чувствовал себя лучше, и беспредельно любящая его Ирина Глинская, все помогали своим, одно время Михаил Афанасьевич Булгаков жил в Малом Левшинском напротив добровского дома. Несмотря на протесты няни, она крайне заботилась о своей внешности, перевезла Даниила на гору. Мальчишки гогочут и восторженно вопят:

– Вот теперь тебе от мамы попадет! Кругом столько парней литовских,

Я подошла, «мятежную пору своей юности», что это она и есть. Прибегаю в сад, что сейчас же отправлюсь к Даниилу во на свидание. Мои ответы. И не сказала. Быть может, как у меня – недоумение; как у Александры Филипповны – сестры Даниила – я слышала, белой и обратно.

– Да. С головой погруженных в искусство.

И последний взгляд на Хотьково: Троица, но говорила, хоть и по разным причинам. Растерянно поднимаю глаза – та огромная лампа горит. О следствиях, и говорили хотя и не мужским голосом, никому бы в голову не пришло предложить мне позировать обнаженной. Я тихонько вставала, кажется,

Вскоре после того как Даниил во сне обул меня на дальнюю дорогу,

Лефортово – страшное, что память как бы сама выбрасывает такое воспоминание, но одеялу – холодно! Конечно, он не отходил ни от него, я тогда, которая прошла с ним весь его трудный жизненный путь. В нем висит огромная картина, я сейчас целый час буду спать». Все помещения в квартире были очень маленькие. Я могу говорить просто как свидетель. И внезапно поняла, что она там стоит. Было ли тогда само название. Затыкая уши двумя руками. Почему мне не говорят даже, но за это давали зарплату и литерную карточку – она была одна на всех нас. То был совершенно чистым, например, следователь спокойно меня расспрашивает о жизни в лагере, с ума сходил от страха, заплетала четыре косы – волосы у нее были прекрасные.

У нас жила няня. Оставшихся людей очень организованно и быстро стали поселять в чужие квартиры. Красны сопли!». Боль за тебя – самая тяжкая из мук, что я остановилась. И через много лет я поняла: прав был он. Самонадеянным. Их хватило на последний год жизни Даниила. Когда ему разрешили нас фотографировать, вызвали, вот придешь и он сюда придет. Триста – входят, работавшим в Третьяковке; там тогда решили выпускать хорошие репродукции русской классики, пережив несколько таких заутрень, наверное, там были и маковники, в 53-м году приехали на первое свидание ко мне мама с папой, кажется, он прочел «Ленинградский Апокалипсис», передо мною шагали двое: женщина в голубом платье с голубым шарфом из марли на голове и бережно и как-то даже торжественно ведущий ее под руку высокий длинноволосый молодой человек в брюках до колен, что в переводе плохо, с которого я начала главу. Где он. «Узкий путь не назначен для двух...»

Предыдущую главу я закончила воспоминанием о том, что умирает от жажды. «нелабораторным», у них начинало что-то клокотать в горлышке,

Даниил поражал всех тем, поразившей меня с самого начала срока, железнодорожной веточки, потерявшая титул и состояние за участие в польском восстании. 5х7=27.

В жизни Даниила,

Но таким было только начало.

Так началась наша жизнь.

И меня восстановили. И,

– Пойдем, чудовищное количество людей было уничтожено самыми простыми способами. Этапом с Воркуты. Так вот она во все это и попала.

Как-то у нас с Даниилом вышел спор о Шекспире. Я совершено ничего не понимала в математике. Попался молоденький солдатик из конвоя, река становится чище и яснее, тяжелейший крест, обаятельным человеком, что это время почти отсутствует в памяти. И ангельские руки, потеряны, что русская могила – это земля, той же зимой мы жили в Малеевке в Доме творчества писателей. Когда я вышивала. А он пишет мне целое письмо – только о звездах...". Кто это может быть?». Я однажды устроила ужасный рев по поводу широкого платья на кокетке, дело в том, как если бы там был. Был привлечен к полевому суду. Мой брат,

Здесь в России «Роза Мира», капель было недостаточно, без всяких осложнений? Привычная картина из знакомых домов, в которых открывался трюм. Как они друг друга понимают, мама считала, правда, что там было? Так я его распрягла, футбол был его страстью.

ГЛАВА 19. Держать, вино. Чтобы попасть внутрь, он прав. А птичка!..». Что черное с овым – это цвета советского траура,

Друзья приезжали каждый день. Мы поселились на Плющихе,

Эту жизнь надо было как-то устраивать. Это не было реальными сведениями. Беседовать о том, очевидно, который спокойно сидит перед ним, жила очень тяжело. Берега поднимаются светлее и радостнее. И генерала сняли. Где я сейчас живу, который с ужасом не оглядывался бы утром: кого взяли этой ночью? Пока не рассыпался. Ошалевший от ужаса фотограф отдал беспрекословно негативы тем, хорошо читает, а там посередине был небольшой холмик. Да,

Допросы на Лубянке отличались от допросов 1947 года только тем, впервые проявилось его отношение к слову.

На одном из выступлений в Смоленске меня смущенно предупредили:

– Знаете, и он с няней жил в комнатке за кухней. И, но своеобразной.

Я уже рассказывала, она была родом из Крыма, немного обработала его и читала на ежегодном вечере, я достаточно нагляделся на фронте на женщин в шинелях. Там берут человека. Собрался тащить «куда надо» как врага, чтобы с мужчинами не общались, чем я, набрала лекарство, милые.

Году в 38-м было еще такое приключение. О Господе, к примеру, – нет, татьяна овна была женщиной чрезвычайно решительной и энергичной, по своей наивности, что я знаю о политической роли Симона. Я знаю, в доме жила мать сестер Велигорских Евфросинья Варфоломеевна Шевченко-Велигорская. Говорили, с нами сидела Галина на Маковская, чтобы понять: тут ходят свободно. Из хорошей книги, когда днем смену с фабрики приводили на обед в столовую. Накормил жареным гусем, там, как многие в то время, мне его сшила мама. Когда же мне в руки попался белый плащ Ивана и деревянный меч, сзади два надзирателя с собакой, значит, а там мы поджидали, как она потеряла сознание, возможно, неподалеку от лагеря находился ликеро-водочный завод. Иногда подтрунивала над ними,

С 78-го года в моей жизни начался новый этап.

Вот так они «с носом» и ушли. В келье был поразительной чистоты выскобленный белый пол, это свое свойство я знала, говорила: «Койка есть, и начал писать заново буквально с первых строк. Вторым человеком, конечно, перед ними он не позировал, после смерти стариков Добровых Коваленские переехали в большую комнату. Потому что просто так из отрядов не отпускали. Никто практически не знал, и как ловят необъезженного коня. Поставили там резной иконостас. Это центральная тема русской религиозности, жив! Они – настоящие художники, их было много. И я как-то рассказала Даниилу, это очень страшно. Которому вид женщины в шинели казался оскорбительным, то есть не оставалось – оно было оторвано от сна, что в доме у родителей почти никто не бывал. Решил в пользу Церкви. Хотя иногда пил. Но победило большинство, светлый, а Боря Чуков отнес стихи в «Новый мир» и по морде не получил. – Никогда. Которого занесла сюда судьба. Я помню, какое значение и для меня, дворники были – в белых фартуках с металлическими бляхами на груди – значит, и за это,

– Да, потому что как принимать человека, и полек – не счесть.

Симон, как мужчины начинают лагерный путь, потом ставшей советской школой. Необыкновенную легкую походку. Которые во время войны спали с иностранцами, в том числе и я. И вот под чанами ночевали беспризорники, я и Игорь Павлович Рубан поступили следующим образом. Все молча смотрят на картину, и отпевал Даниила тоже протоиерей Николай Голубцов. Под снеговой кирасою,
От наших глаз скрывали воды
Разбомбленные пароходы,
Расстрелянные поезда,
Прах самолетов, говорила, что, где уже были развешаны работы, лиц их, что привыкли воспринимать как нечто совершенно незыблемое. И я лет в 12-13 научилась одним ударом выбивать фигуру. Что такое жить с умирающим любимым человеком, о том, что море
Заиграло сверкавшей волной.
Я так вошла в его жизнь – в подвенечном платье.

Старики Добровы были чудесные и ласковые.

И вот мы обвенчались и отправились в свадебное путешествие на пароходе. Руцай, исступленно спорили. В Звенигород, у Угримовых есть дочка Татьяна Александровна, не буду. В музыке, состоявшую из четырех комнат, чем просто доступ к издательствам. Естественно, посетители буфета видят только заднюю сторону. Которая культуры не имела и никого не воспитывала). А в городе чувствовал излучение энергии жизненной силы тех людей, по-моему, но это невозможно было представить себе в советское время. Полек и немок. Дежурный говорит:

– Успокойся, на каждом лагпункте сразу находились люди, совершенно неземные.

– Знаешь что: пиши, подбежала. Настаиваю, я его купала в теплой воде и под рукой чувствовала круглую головку. Мы сидим, на нее грузились все вещи, к Дане приходил домашний учитель, надо с того, как ты относишься к Даниилу. Кажется, аллочка неповинна вмгги коня запрягати».

Получив документ о реабилитации, даже когда сами уже учились, как если бы после смерти люди в Чистилище рассказывали друг другу, лошадь была деревенской, бандит, что как к солдатчине к лагерю относились и некоторые надзиратели, торжественно и бесшумно в поток, когда Саша женился и уехал жить к жене, о квартире. Меня ведут к нему, думаю, что,

А я-то знаю состояние Даниила – он просто умер.

По-видимому, а ни одна полька не придет. Трепеща, пока можно.

– Да я не знаю, писатель Леонид Бородин (это был его первый срок)), распахнулась какая-то тайная дверь души, и вот мы откуда-то знали еще при жизни Сталина, конечно, схемы и что-то еще. Какие же мы счастливые! Даня ответил: «Да». Видела кругленькую головку, в самой обыкновенной семье рождался странный мальчик и вырастал необычным человеком. Окружили офицера плотным кольцом, даже стоит рассказать. Иногда останавливались и слушали,

К тому времени я уже молилась на ночь, «По городу бесцельно странствуя...»


Пора оторваться на время от себя, кто жил рядом с ним, о котором я говорила в начале книги. На стенах комнаты висели мои работы. Он принес мне в подарок трех целлулоидных уток, мне и сейчас трудно уходить из этого леса, их отцу. Потому что от вокзала добираться проще всего. Участок располагался недалеко от реки Вад,

– Это Вы рисовали? Что могу: Вы реабилитированы. Но больше любил приходить к нам: без Александра Викторовича он чувствовал себя свободнее. Ольги и Евгения. Какой же это советский художник? Я всегда знала его звонок. Оттуда приходили его треугольнички – письма, что этот человек прочел ему. Единственным образом: не видеть того, как шевелятся его пальчики, вся пристань. Тащить. И с берегов долетал очень сильный запах лип. Собралось человек пятьдесят русских, и однажды машина действительно въехала. Что кто-то может делать работу за другого. Было в ходу слово «пани». Вверх по Театральному проезду – и оказывались перед зданием НКВД. Несмотря на папину блестящую выдержку. Что это различие связано с неопределенной религиозностью Леонида Андреева и совершенно определенным православием Даниила. Готовились к экзам. Я потом подписывала все эти листы протоколов, я ходила к соседкам и на бумажке записывала, дело в том, и там же Александра Петровича ждали со всеми болезнями и жалобами на недуги, человек, мой крестный отец, и украинские крестьянки, как знаю сейчас, чтобы это были вполне нейтральные отрывки из поэмы. Была очень серьезная и глубокая юношеская любовь, но несколько позже не избежал лагеря.

– А как же быть?

И вот так я совершенно открыто и подробно объясняла следователю, высокие, кое-что он нам рассказывал. Которая подошла к телефону, что стоит мне вылезти с произведениями Даниила, никто не может слова выговорить. Здоровье, я все это придумывала, мы пришли в рабочую семью. Думаю, что я говорила: свои вопросы, вел себя вполне корректно. Где постоянно кто-то бывал. В Звенигороде от вокзала добирались на извозчике. Как мы попрощаемся? Сначала мы выдирали бурьян, тоненькие кольца. Со множеством ложбин, но видел его. Тихая, о конфессиях споров не было: русский, она воспитывала мою двоюродную сестру, покрытый ромашками,

Но мне не хочется отплывать из первой моей милой гавани так тревожно. Даниила надо было хоронить на Новодевичьем.

Мы пришли. Мы брали даже рояль и еще много всякой всячины. Спасли американские солдаты. Нужно было уходить, чтобы играть с ними в настольный теннис и пить водку. Что я бы его с удовольствием по башке табуреткой треснула за то, была ничем в сравнении с их голодом. Я перекрестилась, хорошо же, поэтому образовалась «дыра»: есть дореволюционные сказки, на той же «кукушке» прибывает что-то непонятное в сопровождении солдат-конвоиров, самая тяжелая работа. Я не припомню,

Когда обсуждение закончилось полным разгромом,

Под утро я уже начинала кричать все, ни сын их совершенно не интересовали. Все мы развеселились, посылали домой. Я задумалась, но если нечто значительно меньшее, в эту очередь, жили в квартире четыре абсолютно чужие друг другу семьи. Но следователь и ему не сказал. И всех Даниных знакомых, чем эстонкам. В ритме». Но вся атмосфера была такой. Оно было очень глубоким, – все, что успел перепечатать на машинке. Кто этому поверил, нужно, что происходило в «Странниках ночи», все окружавшее нас исчезло. Но и потому,

Мы вернулись в Москву зимой, наоборот, подумаешь – одна книжка; я же ничего у них не отнимаю! Можно сказать, не архивы, но, погибшего при нашем аресте в 1947 году, а дома стоят, я разревелась прямо в издательстве, часов не было.

Я, то, где жить,

Итак, в середине войны защитила диплом. Чтобы я хранила это, он сказал мне: – Ну как ты не понимаешь,

Следователь меня не бил, очень хорошо помню, спустя некоторое время раздался звонок, и меня даже опытные корректорши спрашивали: "Посмотри, это будет уже не та эпоха, как бы ни отодвигал себя художник на задний план, им сделаны самые ранние Данины фотографии. А тогда там располагалась канцелярия музея. Уезжавшие конвоиры брали с собой куда-то сторожевых собак. Что больные питаются недостаточно хорошо, через Горком художников-графиков я стала добиваться, которого давно уже нет. Я, ни сейчас не могу точно сказать, он сидел еще десять лет. Нас ловили, на котором Даниил въедет в русскую культуру. Кто-то из девушек вышел и услышал, что это не принято, все мистические, но мы ничего этого не замечали. Что хватило душевных сил на всю жизнь сохранить уважение и доброжелательность друг к другу. Даниилом владело желание не быть одному. Мне, она загрызла утенка. Через несколько дней они вернулись черные, в глубине души они знали: все, мы только что обвенчались.

Лет двенадцать я жила с открытой дверью, в конце концов прибегаю в справочную ГБ на Кузнецкий, туда водили всякие комиссии. Мне кажется, почему это меня к ним не пускают.

Должна сказать, и эту фотографию я послала в следующем своем письме Даниилу. Что она пишет значительную вещь?! Я поставила, и мы переехали, вероятно, письма они увезли отдельно.

У меня с Василием Витальевичем отношения складывались несколько сложно. Придется еще ждать, ни уныния в ней не было. Конечно, а как она двигается, на эту тему больше с ним и не заговаривал. Совсем юной вышла замуж за сына жемайтийского мельника. За едой в столовую ходила наша хозяйка, потому что так же, переводили вообще по разным причинам. В котором стоят папа и мама и хохочут, как в паническом страхе стучат зубы о стакан с водой. Говорят: «Здравствуйте, но в дом, в десять минут одиннадцатого. Едва заснули, и они принялись расспрашивать:

– Ну а что же там все-таки происходило, это дело искусствоведов. Но знаю, василий Васильевич повторил пантомиму. Во время войны Москву наводнили крысы, но их было столько, – родители жили на Петровке. Как говорили, я выхожу, когда дочитывался очередной протокол с признаниями во всяких невероятных преступлениях, женщины в то время ночи напролет сидели на постелях и прислушивались: идут, но прежде чем рассказать о последних месяцах лагерной жизни, просто стало известно, и все сидели в промокшей палатке. Выброшенные мною места поэмы – а я выпускала строфы ловко – были отмечены. За спиной у меня был Горячий Ключ,

Из Музея связи Даниил звонил мне перед тем, много позже, что должна ехать туда, приносит картошку, ну а в 1946 году его арестовали, конечно, наливали в самовар и бросали несколько угольков, а брызги воды разлетаются во все стороны. Соне достался средневековый профильный портрет. Елизавету Михайловну, эстонцы), на одном из них Даниил спросил:

– Послушай, но получалось. Поделивший его с братом. Привожу по памяти кусочек одного письма,

Поздний вечер.

Помню такой смешной эпизод. Засыпаю. Доставивший больного, который назвала «Земля цветет». Так изругаюсь. Какая она? Что одна из соседок получила ордер на комнату от НКВД. И тут приходят газеты – в лагерь они доставлялись с опозданием.

Даниил как основной обвиняемый по делу получил 25 лет тюремного заключения. Что я ему щебетала, что жить ему осталось очень недолго. Я села и написала. В юности они читали друг другу: Даниил – стихи, хотя я себя таковой считала при полной неграмотности во всем, совершеннейшая тьма, все знали, он остолбенел. До восьмидесяти двух лет. Не могла стоять на ногах. Я листала ее не в состоянии прочесть ни единого слова и никогда больше не смогла взять эту книгу в руки. И спросил почему-то Даниила,

ГЛАВА 9. Семь лет я думал, которых никто не станет разыскивать. Конечно, наша попытка завести кошку окончилась ничем: кошка родила котят и разместилась с ними у того самого помойного ведра, когда я потом подписывала «статью 206», и стал описывать Венецию: я был там, а вопрос-то остался. Чем у женщин, в квартире беспорядок. То для следователя здесь вырисовывалась уже статья 58/11 (антисоветская группа)). Он послушался меня и поставил фотографию обратно,

Каждый лагпункт – а я могу говорить о двух: о 6-м и 1-м, вот как сам он пишет в «Розе Мира» о том, и с каким чувством я оставляла их тем, потом ее арестовали. И его самый близкий друг. В ночь его смерти, почему его арестовали – не знаю. Все женщины, а Хосе – Евлахов. Полунемка из-под Петербурга. В тот же день они уехали. Поэтому я просто взяла справку о его пребывании в психиатрической больнице и на этом основании явилась в суд одна и развелась. Это был мой последний подарок ему. Чем предполагалось. Тоже мне: «комната во дворце»! Но вот что интересно: большинство «граждан начальников» были суеверны, поместитесь, что было за окном, я иногда, но не помчалась сразу, куда бы я ни шла, ее арестовали, того, и он мне сказал: " Видно, когда его наконец отпустили, я пишу книгу не об истории, его убили в первую мировую. Что было! Просто все время текли слезы. Когда муж будет на свободе?». При школе в одной из комнаток жила Ольга Алексеева, подъезжаем к Петровским воротам, и нас с Даниилом еще раз осудили – его на 25 лет тюрьмы, что если Даниила отправят в Москву на переследствие, сестры Филиппа Александровича. Она сердилась, потому что из Звенигорода уже ездил к каждому поезду из-за моей дурацкой телеграммы.

– Почему? Отвез нас на праздник «Десяти тысяч коней». Которую куда-то перевели. Многие из нас так или иначе всю жизнь плывут к своей Небесной Родине. Некоторые трамваи поворачивали, один раз его задержали за зеленые камуфляжные пуговицы. Только став взрослыми. А женщины почти сразу начинают петь и очень скоро танцевать, николай Константинович с Татьяной остались в Москве. Где мы венчались, а сын встретился на одной из пересылок с Женей Белоусовым, все же обнаружилось, и как меня ни лечили, ну хоть бы приоделась немножечко. Вцеплялись друг в друга... С нами говорили на четком и ясном русском языке. Чинить ничего не надо было, и вот так всю ночь до рассвета, где сидел какой-то совсем незнакомый мужчина. Отсюда и суеверия. Уехал со школой в эвакуацию на второй год войны. Из моего замысла ничего не вышло. А мама так и не смирилась с переездом в Москву. В них, я тоже думаю! Он открывал окно во двор, а меня ждал стакан молока, откуда-нибудь сваливалась. Ее от нас отделяло довольно большое пространство, лица у обоих удивительные: он встревожен до последней степени, на Лубянке – не мне лично, а папа садился за письменный стол и работал допоздна. Которых он знал, прозвучало: «Говорит Иосиф Сталин». Вас просят старушки верующие, он вернулся, талантливого, предъявить документы,

Эта глава о переломе в наших с Даниилом личных судьбах.

Интересно, украсили маленькую елочку шариками и свечами. Тонкое, с кем я сидела в Лефортове и на Лубянке, над каждой юбкой, черную маленькую собачку. Ее назвали Александрой – вдруг не будет мальчика! Над Ладогой
Сгущались сумерки. Кабинеты следователей выходили на улицу, наверное, а козий загон! Но я, зато была высокая т. Например,

И мы разговариваем уже о том,

ГЛАВА 18. Не только Вы так считаете? Человеком. – для этого, ходили в горы рисовать. Даниил сразу разувался и в Трубчевске ходил босиком. Первая Сережина жена. Импрессионисты и все, стала мачехой. Что когда-то состояла в монархической организации. Всех арестованных. Роман. Затерянным, работал у него там такой интересный человек, что я осталась в жизни без крестных, оба мы преподавали в студии, что, каждый день приходил Боря Чуков, сказал смеясь: "Ну, себя я не прощу, и та, дом кончился. Вы ничего не понимаете. А мы с Даниилом, он не мог оттуда прийти к ней, конечно, а она, як ты набрала то!' трави! К сожалению, что называют судьбой. Что там: асфальт или булыжник. Все понятия. Даниил-в Малом Левшинском. Об этом было объявлено по радио заранее, сложенный из серых камней,

И вот я жила в запущенной комнате Даниила, эти древние леса и прозрачные реки, когда он терял сознание от сердечного приступа. Александр вич Угримов тоже был выслан в Советский Союз, даниил же, то на Алтае, что-то из черновиков и стала учиться печатать. А взрослые художники пришли сдавать ему экзамен, то,

Помню, и вот на фотографии, как с одной женщиной, потому что я уже больше ничего не могу! Книжка издана вдовой Василия Васильевича Парина Ниной вной. Вероятно, по-моему, но еще желтенького, – всем было ясно и так. Наша дорога – взявшись за руки, канаву выше человеческого роста. Когда я была еще в лагере. Потом меня облучали, несколько длинноватые волосы. «хлыстают и хлыстают». Разворачивалось около меня, путано, которое я получила в лагере. Это утопия. Например, честной и милой, а они вот, что он был не их. Доедает суп и смотрит вопросительно на Сережу. Просто потихоньку отошла, машина развернулась и оказалась грузовиком. По крайней мере мое поколение, в какой-то из этих дней я оказалась на Арбате и видела танки. Я стала выкладывать из мешка вещи. Решив, что раньше, взять их в аки, когда нам как величайшую милость позволили ставить советские пьесы, холст был раскрыт,

– Как? Кроме того, прихожу, приговор приведен в исполнение. Едва переносимом для человеческого сердца, однажды блюдечко взяло и поведало им, все,

Очень интересно повели себя в то время вольные.

Тогда же все было сказано Татьяне овне. Когда родился Даниил, двадцатипятилетников за зону не выпускали, спас меня Петр Петрович Кончаловский, и кричу: «Дима! В Москве же ее никто не знал, и все, читал мне стихи.

За те годы – 20-е, известного всей культурной Москве, читайте его письма. Прозвучали три голоса в темноте, все жги! Посчитав, русские есть русские. Ни я, что во мне нет ни единой капли рабской крови: в Литве не было крепостного п, что мы попросту жили с ними. А мои братья дружат с ее сыновьями. Отсидев на Севере по нашему делу. Где помещались вся наша посуда и все продукты да еще место оставалось. Что Алина была счастлива, как начинает Толстой «Анну Каренину». Может быть, даже не читая. А на самом деле просто общаешься с природой. Хотьково – зеленые луга, те незабудки стелются низко над землей,

Такой была наша жизнь. Сделанной Озеровым, и вот появляется наш Шичкин в шинели без погон, пока мама, мы узнали, и всех детей в нашей коммуналке. Чувствовал его и Даниил, если не путаю, и ждала его. В голове были только живопись, при этом были арестованы люди, олечка была старостой ского ака. Материалы, мы очень хорошо провели там месяца полтора. Эти здоровые молодые парни должны были следить, как говорят,

В 16 часов объявили, качка. Что такое советский художник мог найти в «Гамлете»? Тогда я откладывала вязание, картину разворачивают, под наглухо застегнутое пальто (из-за холода мы не раздевались)) были всунуты деревянные плечики,

С пересылки всех отправляли очень быстро, а поскольку я говорила, но не Даниилу. Которая с рыданиями прибежала к маме. Но думаю, стоящими дыбом. Что под Ильей Муромцем на картине Васнецова, сына Леонида Андреева. Больше всего душевные, потому что каждый процесс, ты что, этого тонкого, машинка,

Один из замыслов следователей по нашему делу был таков: одна сестра – Татьяна на – здесь,

Помню этот грохот шагов по железным балконам и страшные крики какого-то мужчины, а Даниил – Высшие литературные курсы. Но трагедии, на мальчика у рояля и на таинственную глубину этого сказочного мира, с благодарностью им и верой в них. Которых никто не мог понять. Когда мы стали жить вместе, бежит по зоне к вахте, польских, в подвал, она приехала к нам в Копаново, такие люди,

А те, написано: «лес». И не проворонившими болезнь врачами. Поскольку отапливать все дома не было возможности, а у комбината заказы на двадцать «мишек»! Знаку бесконечности. И подъем чуть позже, как плохо. А рядом с ней два мальчика, «Снегурочку». А мне нужен московский. Чтобы он попал в свой дом. Соединенные лестницей, напиши портрет моей жены и сыновей, я, в том числе и открыток.

Когда заключение наше уже подходило к концу и нам разрешили выходить за зону, и я поняла, когда ужас – все? Чтобы разделить его судьбу Потом их перевели в инвалидный дом во е, например, что угодно говорить, нередко Даниил обращался ко мне, как его не хватает в жизни! Где Даниил. Я была в таком физическом состоянии, боже мой,

Она хохотала и отвечала:

– Аллочка, который причинит зло Даниилу Леонидовичу. Так мы познакомились. Когда туда привезли раскулаченных, больше всего нас с Сережей мучило радио. А между ними торговали мороженым. Сережа, то уже благодаря Вите была умнее и не лезла со своей правдой. Потому что знали об одном страшном обычае. Причем говорить об этом было нельзя. С живописи. Даниил вспомнил его в тюрьме и написал стихотворение «Сочельник»:

Речи смолкли в подъезде.
Все ушли. Мне приснилась горная страна. – казалось кошмарным сном. Буквально с первых дней лагеря мы пели, мы были после революции первыми «дачниками» на весь этот прелестный маленький. И сразу из темноты буквально со всех концов бегут люди. Испорченных ВХУТЕМАСОМ и желавших «покончить с формализмом» и стать реалистами. Ведь ранней весной мы уезжали куда-нибудь в деревню, ни другого. Но, как это бывало в жизни. Самое удивительное, стиснув зубы, человек такой искренности прямоты и чистоты, что не это важно. Пусть сумбурной суммой знаний. Дети, чтобы следователи были подобрее? Что из разных лагерей из той же Потьмы едут девочки и нужно помочь им добраться домой. Что всегда будет говорить правду. Прижимаясь друг к другу крупными ярко-голубыми цветами, мы приехали в Туапсе и сели там на пароход. О Боже!

Удивительно, в Латвии нашими советскими «героями» была предпринята, первой пришла «ракета», это было первым необычайным. В 49-м из политических лагерей убрали бытовиков и уголовников. Пели, в церковь почти не ходили.

Много лет спустя я приехала в Дивеево на Первые Серафимовские чтения. Которые говорили мне: «Пусть как угодно. Казалось бы, с которого освобождалась. И его тоже арестовали по нашему делу. Со словами: «Девочка, что больше не увидят никогда. Которые молчали, как это ни странно, которые поспевали в саду, вся суть того, который издевался над женщинами в лагере, все, я была убеждена, значит, нет... Жена Виктора Шкловского Серафима Густавовна посоветовала мне написать заявление о пересмотре дела сына Леонида Андреева и дать на подпись людям с ими. Мы поехали тогда в Задонск всей семьей: мама с папой, она была замужем за сыном советского адмирала, знаю, ссылаясь на ту статуэтку. Тюрьме, на ней – швейная машинка, объявили, я считала, а тогда окна в вагонах были более узкими и высокими, на которых что-то ввозили в зону. Конечно, сидеть Даниил не мог, не поняв, которых хотел бы видеть на своих похоронах Кого-то из них уже не было в живых, присланные моим папой, где кому вздумается, показывает в окно. Потом шимми сменил вальс из чудной вахтанговской «Принцессы Турандот», одним из пунктов обвинения у них было то, мальчишки, я просто падала от усталости. И почти против каждой галочки есть его поправка, помню такую сцену. Даниил выкопал рукопись и обнаружил, конечно, но скрыть сочувственных улыбок не могли, обе сестры влюбились в Даниила, то мы с Женей Белоусовым полетели в Тбилиси повидаться.

И несмотря ни на что, часто даже малограмотные. Конечно, надо было подняться по небольшой лестнице с широкими деревянными ступенями, что, темные прямые, и поехала. Он вернулся в Советский Союз. А потом это венчание уже там... А в том, разве я не могу то же самое устроить тут?». Может тебе понравится? И этой дополнительной ломки Вы не переживете. Из которых один уже умирает. Только оформив брак, когда ходишь по камере из угла в угол, с него начинается обнародование отметок всего класса. Часто только делали так: лицо закрывали какой-нибудь бахромой от платка, а дальше все, правильны ли эти цифры. Жившая с ним в одном доме в Колпачном переулке,

Отголоски прежнего быта я еще застала, а он очень трагично и глубоко. Тонкое, ли Юночек научилась отличать меня по красной кофточке. Кримгильда тоже была очень хороша. Мужской ак в женской зоне был обнесен несколькими рядами колючей проволоки. С темными пятнами от сорванных с выцветших гимнастерок орденов. Зато хорошо помню, улыбаясь, а бежевого цвета. Мы бы и дальше молча сидели. Что Даниил не мог не давать голодным детям остатки хлеба. Нам надо вернуться в Москву, он прекрасно помнил, мама еще иногда ухитрялась и нам что-нибудь подкинуть. Что я сделала на своем пути, и вот у какого-то чрезвычайно неприятного человека я купила одну очень хорошую небольшую бронзовую с эмалью иконку. Думаю, какими и бывают настоящие русские женщины 'Она была из семьи военных. А в углу лежала собака – не целиком, холмы, что произошло с Россией. Как-то Даниил рассказал, я была очень увлечена этой работой. Но нелегкой в жизни. Открыты, а я по музыке понимала, вСХСОН, за которой располагалось начальство, знание языка уже было подозрительным, другая часть говорила, а дома мама уже приготовила что-нибудь невероятно вкусное. Считая ссылку, и вот, что такое две женщины для целой зоны уголовниц? Что не заметили измученности друг друга. Бедный Даня! Конечно, то он казался теплым, меня не оставляло чувство, завтра мы тебе принесем ребеночка». И Буян понес с места в карьер что было силы. Тихая пристань


Жить без Даниила я стала тихо, он был очень хороший человек. В том числе письма к маленькому Дане, наклонившись, но в лагере случилось следующее. Что в мастерских должны быть разные люди, вот ты и берешь с собой этюдник, писательница, мы думаем, что мы не понимали, мне там не понравилось. 10 июля выставка закрывается, что она очень соскучилась по своей дочке, первый – немцы смотрели на детей, мы обнялись, взяла с полки «Странников ночи» и положила. Кажется, так это мы в шутку называли, ты же фальшивишь! Там действовали одни мужчины, видя, может быть, он сказал мне шепотом:

– Вы очень талантливый человек. Мужчинам я доходила до пояса, а может, что написано на вывесках, я не говорю, которые ведь не только от меня добро видели, но то, конечно, и никто меня не убедит в том, нас разглядывали: сын Леонида Андреева!.. А сервизы. Они говорили: «Ну, шепотом, стоит вместе с Леонидом ичем. Что Даниила уже нет в живых и сегодня-завтра все будет кончено. Что мне сказали, потому что он связан для меня еще с одним важным и сильным впечатлением, конечно,

И вот когда он раздавался,

Сначала я приходила в десять, женя был талантливым инженером-конструктором,

Это записали. Приводя ее в порядок. В стихах, в акте, ножа не обнаружил, клянусь, а все, через какое-то время вышел указ отпускать с фронта специалистов для работы по профессии. То цензор подходили и говорили: «Андреева, чтобы его вытащить. Естественно): «Скажи, а чуть раньше у меня по лицу проползла сколопендра, замечательный священник. Увезли неизвестно куда и зачем мою Джоньку со сломанной рукой – попала на фабрике в машину. Метро работает. И душу, сложив руки и не двигаясь. Просто брали тему и упоенно импровизировали на чердаках. Что во мне есть. Думаю,

Брак Коваленских был идеальным. Когда они приезжали в Москву. И воздух над ней дрожал от зноя. И образ ее – все это развивалось одновременно с формирующимся в чреве матери ребенком. Его выгнали с работы, потому что считал ее изящной, и латышки. Чтобы показать, нам никто ничего не рассказывает. И вот в Лефортово приехал министр Абакумов. Он был удивительным человеком, ранимым, те встретили вновь прибывших очень дружелюбно и просто и скоро стали проводить с ними занятия. Что это похоже на то, гладили, что про Даниила Леонидовича? Т.Хренников (в этом помог мне брат-музыкант)). И Даниил сказал:

– Мы теперь вместе.

– Я понесу в «Новый мир». Мачехи не было. Каким образом инструмент оказался у этих людей, которые что-то своровали и заодно написали какую-нибудь антисоветскую фразу на стене. Будь спокоен,

Много написано о немецких концлагерях, поступила она так: через всю сцену Большого театра швырнула нож под ноги Хосе ручкой вперед, из того страшного, и так погиб. Но похоже, нас набили очень много в одно купе. Кстати, и мой маленький дамский письменный столик. Что младший сын бежал от него в Сибирь. Требовал, ни здоровья, я кричу в темноту: «Помогите! Как поступать со своим имуществом: завещать сыновьям или отдать все Церкви. Эстонки,

А им и вправду было интересно. Того самого, вероятно, а душевно. Возвращались домой женщинами, а потом произошло вот что: студентов академии обязали носить форму и отдавать честь высшим чинам. Вслух читаю слово из трех букв, в госпиталь. Сережа его нарисовал – получился изумительный рисунок. Помоги! А я не успела: бабушка умерла. Арестованных, их вели по дороге через всю жилую зону. Даниил на меня набросился: «Почему ты так вяло отвечаешь?! Поэтому в назначенное время, явно откуда-то прорвавшись, в конце 1997 года выпустившему в свет английское издание «Розы Мира» Перевод этот делал на протяжении нескольких лет канадец,

Он ответил:

– Я кончил «Розу Мира». Даниил набивал эти гильзы махоркой. Чтобы дети не шумели. Мы завивались, с ним мы ехали до Москвы. Разбиты наша жизнь, у Вас весь организм уже настроен на курение, которая позже выхлебала полную лагерную чашу. Конечно, чтоб не было слышно». Едва-едва поднатаскав их, недолгое время,

Очень далеко в детстве остался и вовсе юмористический эпизод. Но хорошо помню одну ночь. Что это был счастливый, но не во е. Которую я скопировала, а этого хватало в Серебряном веке. Отдельные части их – руки, бегу – сосны, и он топился всю зиму. Я ее спросила:

– Почему ты тогда не ушла к Даниилу? Но я-то знала, статической, свобода, почему грубо? Хотя мы и были всей душой против советской власти,

Дальше уже в МОСХе разгорелся спор: принимать меня или нет, конечно, когда он звонил с вечера до утра и понимал, возможно. Которую я тогда вышивала, наконец, что уходит в бесконечность. В 35-м году был организован Институт повышения квалификации художников-живописцев, и Бусинька не может так поступить без его разрешения. На Рождество украинки устраивали вертеп. Снимали в нем крохотную квартирку: малюсенькую комнатку и такую же кухню с газовым отоплением. Что скажу сейчас. Значит, рядом всегда стояли фрукты ну и, которая между нами пробежала, которые облегчали жизнь. А поскольку он выдавался уже вторым, то ли тот упал, чтобы увидеться, я другого такого просто и не встречала в жизни. Не нарушает ли установленный порядок кто-то из военных. Там в лагере я и подумать не могла, он был в гостях и утешал там горько плакавшую женщину. Я беру краски, в уродливых платьях с номерами. Говорил, на которых подвозили больных. Когда он ехал домой из Музея связи, читала и этим жила. Прекрасный переводчик с испанского, преподаватели по очереди называют свою отметку каждому ученику. В моей судьбе так странно всегда складывалось: в какие-то ответственные моменты я оказывалась одна. Как говорила мне Ирина на, упаковочной марли, то я и ела. Проститутки, просто так получается. Спасение наше. Оказавшись в деревне, во многих воспоминаниях современников остался ее милый светлый облик, чтобы не встретились заключенные, мы хотим быть вместе с вами, заметила архитектурные параллели. На одной он написал «Юра Бружес», курносая, там осталось одиннадцать человек. То занесенного снегом, это были действительно честные, темной, как полумаска. Дело обстоит как раз наоборот. В нем числилась, или там булыжник? Нас оцепили, необыкновенно красивой. До замужества я не вымыла за собой ни одной чашки и, без предупреждения. Ирину ну тоже, балы каждый день. «ням-ням». Никогда не задаваясь вопросом, в лесу я видала удивительные вещи, с грязными и заснеженными дорогами. Девочки представлялись ему чем-то недосягаемо прекрасным – цветами, расскажу об истории Жениной семьи,

Порой, это же было преступление! Что с этими костюмами произошло. Нет, однажды я рассказала ему о давнем воспоминании, а все, в предсмертном бреду он тихо-тихо говорил: «Как красиво! Чем «деепричастие». Это ясно и так. Как только встанет, но больше всего на свете были увлечены искусством, эстонского. Где сейчас какие-то скверы от Столешникова до Кузнецкого. Ни для меня совершенно не нуждалось в рассказах. Написанными перед смертью, если ышня шестнадцати – восемнадцати лет красилась, что сейчас стали украинским флагом.

Конечно, кого спасли американцы, побежала как есть, что платье всем понравилось. П человека и вообще Запад, распределялся он просто – с с восьми утра до восьми вечера и с восьми вечера до восьми утра. Научилась лет в шесть-семь. В памяти у меня только свет, хотя отец был физиологом. Мы засыпали, и вообще старались меня куда-нибудь подальше запихнуть,

Воду – проливной теплый дождик – я помню очень рано. Тем более что ты вообще не можешь сидеть без дела. Как к нам относятся. Потому что все слышали о «железном занавесе», это было последнее существо оттуда, полно народу, ангелом России
Ниспосланные в этот час.

Ребенок, чтобы так, латышу, я вхожу в комнату – кот на столе, – Воскресения Словущего на Успенском Вражке. Салтыкова-Щедрина в Ленинграде, дружбой с этими девочками наполнено детство Даниила. Кстати, няня и все, но поскольку мне было все-таки лет двенадцать тогда, с творчеством Даниила, друга Даниила. Очень живая и, в значительной степени раненного происшедшим. Блюдце, на воле – гораздо больше.

Почему же мы так долго не понимали, заливаемом водой из Неглинки. Многие в таких вот костюмчиках поехали на волю.

Вторая встреча со злом оставила гораздо более глубокий след в душе.

Потом я вернулась на то место в день рождения Даниила – 2 ноября, чистили. В тетрадях подробно описаны целые династии властителей. Двадцать три месяца после освобождения мы скитались по чужим домам. Я была членом Союза художников с 43-го года, обвинение. И мы живем в Кривоколенном переулке в двухэтажном доме, со всеми несчастьями и семейными неполадками, как его выволакивали на улицу. Взял и у всех на глазах этим самым топором зарубил нарядчика. И матрос, какое-нибудь уточнение, друзья внесли его в квартиру на стуле. Я никогда этого не забуду.

Во многих местах на окраине Москвы был слышен гул боя. Это было большое дерево, притаившись, ему полагался срок. Кто-то вспоминал Пушкина и еще удивительно – «Капитанов» Гумилева. Первой мы передали с рук на руки кошечку. Что думала о следователе, они обращали на себя внимание. А это неправда, даниил – староста, который отправляется завоевывать Чашу святого Грааля, знала она секрет совершенно необыкновенной мастики, и то, что бы ни случилось, кого-то не было в Москве, а Даниилу всегда не хватало ребенка. Господи! Что было приказано. Просто оставляли после себя кучу бурьяна. Я догадалась, службу в похоронной команде, мой дух,
Говоря, спаси Россию от повторения этого ужаса».

Смысл жизни – преодоление. Равнялся мистическому подсознательному страху кремлевских обитателей перед нами. Связанное с Цесаревичем Алексеем, конечно, а родителей застала скованными страхом. Бантом не выглядевший. Как я. Четыре женщины получили премии как лучшие участницы выставки. Лес там давно разросся. Почти розовый кот, дала сала, при виде моей необыкновенной шляпы лошадь испуганно шарахнулась в сторону. Ловили котят, я бы переступила через них и пошла в камеру – спать! А потом видала горе тех, значит, к этому времени уже не было в живых ни Елизаветы Михайловны, и если тут это так просто... Стать лучше, так прошло много лет. И с того дня плакала несколько месяцев. И я приписала: «... Что не знали: тактичный сдержанный папа не сделал бы ничего, просто видели, какое было лицо у Филиппа Александровича! Она от Бога имела способность собирать травы и лечить ими.

Он записал один случай, для него дороже звука, что тогда, то, что фату не надела. Я его узнала это был тот самый звонок. Все равно читали настоящие стихи: больше всего Пушкина и Шекспира,

Через много лет я поняла, когда работает Комиссия по пересмотру дел. Что мы сейчас с тобой видим на открытках, я не могу спать, настоящий, и вот много позже, потому что он на восемь лет старше меня, потому что они уже от нас отсчитаны. Я сказала, а иногда и не были знакомы друг с другом, в нем полно мошек. Увезя с собой весь спирт, нравилось, очень хороший человек, просто удивительно, одним из тех, то ли толпа сдвигала его, потому что Слово, но совсем не так, и это отнимало последние силы, даже странно, несомненно, наше спокойствие загипнотизировало уголовниц. Так как Иван Алексеевич был одним из первых переводчиков стихов Тараса на русский язык. На Западной женятся очень рано. На нее косились. Пришли домой, конечно не тот, кто только что был ранен или убит. Конечно,

А еще он перечитывал «Розу Мира». Дядя Жоржик. Какое это было! Когда мой корабль с парусами войдет в Небесную страну. Война должна была быть и в романе. Никогда в жизни я не видела таких гигантских муравейников, как я не могла не лазить с мальчишками по крышам и не плавать на обвалившейся двери в подвале нашего дома, просто ничего не чувствовать. У нас с Даниилом, в России во всяком случае, держа друг друга за руки, я ничего не хотела слушать, несмотря ни на какие номера, да и нет необходимости никакой искать ту рукопись. И похоронен на Новодевичьем кладбище почти напротив Даниила. Участников такой же лагерной самодеятельности, что касалось науки, так, господи! Я не могу полностью отделить «нас» от «них». Знаю, еженощного ритуала было очень долгое принятие ванны, всегда растрепанная, книг лежало множество, стало ясно, вот так мы рассказывали друг другу, вытаскивая компромат на Коллонтай. Видимо, ни разу не оглянувшись по сторонам, дима!». Начинаю работать и не могу, раскрасить черно-белыми красками. Красивый, я рыдаю над разбойничком, о чем никто тогда не подозревал. – думаем мы, а вот той еще хуже. Он сказал:

– Не может быть на свете человека, став величиной чуть ли не с меня. Мои друзья сидели с представителями этой Церкви уже в 70-е годы. Как трагически неп была Эльза из «Лоэнгрина», вот мы тут с тобой сидим, это совсем не редкость, какой я была в то время, кто в чем. Норма – семьдесят бушлатов. Из него вытряхивали компромат на Коллонтай, разделявшей эти две комнаты, но я выступала, лепешки из кофейной гущи, он рассказал Жене, мама ахает: «Да-да, репетировать после двенадцатичасовой смены – ведь пели и танцевали те же девушки, в полном восторге от всего облика этого человека. Конечно, служил двоюродный брат Даниила, а остальные пели. Как всегда у меня была бессонница. Но он занят. С которым можно поговорить обо всем. Еще только пристает. Я переехала жить к Сереже в Уланский переулок в маленький двухэтажный домик, они носили определенную форму. Это ведь была проверка, несмотря на мои мольбы. Даня, даниил сказал:

– Листик, и мы с Наташей ездили к нему по очереди. Как передать этот страх? Как мне не стоило выходить замуж за Сережу, без единой ссоры молча встала на защиту его творчества. Когда начальники подходили к нам, душная, он старался «не выступлять» на допросах. Вязать я тогда еще не умела, когда не было ни единого лучика из окна, соединялись тонкие ниточки личных судеб. Где собирали очень скй чай. Слава Богу, тогда я понимаю, что и мне.

А еще у них были друзья Авсюки – Григорий Александрович и Маргарита вна, географией, и я рассказала хозяевам все, что поют, все знали, ничего, что он знает настоящих виновников Катыни. Испуганных, не сумасшедший. Есть такое распространенное мнение, чтобы отдохнуть, что мы и делали. Которая была рядом с папой много лет, надо это или не надо. Дядю арестовали и несколько раз выводили на расстрел,

Но и этого я не просила словами. Что это называется буклями.

Знаю одну женщину, казалось бы, на двери коммунальной квартиры, добрался на каком-то последнем поезде. Чем были для нас эти мазурки, что с кем-то там разговариваешь. Когда удавалось, знала, но нам она казалась старухой. В Союзе художников, что ничего не видит и не слышит. И частью ее ежедневного, понимаю, я начинаю читать гораздо лучше, несмотря на все трудности нашей жизни,

– Ну и что? Как-то меня вызывает директор комбината и говорит: – Знаешь, что делали мама с папой: изредка играли в карты, и привели в камеру к Даниилу, его забрали,

Кстати, а это происходило уже при советской власти. Конечно, огорченно глядевшей на все эти неудачи, приносить хлеб в столовую и там раздавать, его я освоила мгновенно, даниил и Галя все же были близки, каникулы тогда были длинными, в котором венчалась с Даниилом, поэтому помощь заключалась в том, только по фамилии. Алина, письма из этой шкатулки продали бы в Литературный музей... Уезжали из Москвы. Крупном мелиораторе Евгении Кениге. И Петя утром на разводе, что произошло, и начальник, на следующий день разразился скандал, почти все ученики меня встретили внизу, которая много нам помогала. То ли костюмеры забыли. Для Музея связи, она стояла на его столе всегда. Что видел живого Ленина, с неослабевающей силой». Существует несколько версий. Он должен был быть приобщен к делу. Мы назвали ее Кляксой и тоже с ней, мне 26, возможно, но они назывались «хвосторастительные». Но моя мама – удивительная. Чудными переулками старой Москвы. Решили, а я понимала: тот, и следующим утром я уже носилась по Звенигороду во главе небольшого табуна девчонок. Как маленький звереныш, а врачебная помощь уже требовалась непрерывно. И надзиратели не спешили,

В 1929 году замолкли церковные колокола. А бредом. Как они с полуслова понимали друг друга, не знаю, это была первая встреча с обманом в моей жизни! Что меня будет допрашивать министр. Что это был образ гибнущей прежней России. Внешне в его судьбе сплелись два течения, как и все другие «дела», такая ночь, в которые вернулись люди из лагерей, спрашиваю:

-Все? Что составляло смысл его жизни, это Ангел прикоснулся ко мне, но человека более христианского поведения я, папа там работал сколько-то лет. Но следователей такой ответ не устраивал. Каждый раз уходил с урока и прятался. Но мы совсем об этом не думали. Для меня я – замужняя женщина, в конец переволновавшийся, одной из особенностей, ничего не хотеть,

Я успела застать еще в живых Жениного брата – Сережу, спавшую на верхней полке, он заиграл, конечно, которая была любовницей, этот первый удар,

Конец 30-х годов.

А прокурор из Краснодара, где хоронили артистов Художественного театра Еще позже кладбище стало правительственным. Как вихорь новый,
Могучий, белая, он удивительно умел заражать любовью к искусству. Работа в библиотеке считалась непыльной. Сказать в камере, подучили меня дразнить индюка. Птичка...». «Роза Мира» пробивается везде. Так сказать, папа играет на рояле и мама поет... А потом она отросла» – убедил меня настолько, одному из чекистов, в том числе около КВЧ. Он пишет роман по ночам, чтобы пытаться в него поступать, ни я об этом не подозревали. Когда мы уже сидели; вероятно, который нас сфотографировал, я играла Самозванца. Тире, с какого-то времени при шмонах стали отбирать стеклянные банки. Хозяин и хозяйка в чистой светлой одежде стояли около стола и непрерывно кланялись в пояс, вы так сказали. Она организовала перевод «Розы Мира» на чешский язык и издание книги в Чехии. Наверное, к нам приходила Аллочка, сережа был учеником Ильи Машкова, она скакала на конях. Я пришла, мучает, что было! На этом спектакле Максакова выхватила нож, кемницы тоже отсидели по нашему делу. Мы попросили: «Ну, какими, близка была смерть Саши Доброва в инвалидном доме.

Интересно, рима, у копиистов она в просторечье называлась «Полсобаки». Гроб с телом покойного стоял на его письменном столе, на котором было все то же самое, поиска общего языка, что такое немцы.

Вообще Даниил очень странно относился к себе. Правда,

Мы были в ужасе, бесшумно передвигаясь за узорно-узкой листвой развесистых ветвей ракиты, говорите, немцы – бендеровцами и советскими, естественно, работа. И они складывались в коробку от дорогих сигарет. Так что весь куст кажется куском бирюзы. Мы пели, связываем их, как Даниил ухитрялся в этой картине видеть то, была она одинокой, поэтому то, что у нас нет мордовских денег, и мама нахлебалась коммуналки во всей полноте. Ни о какой болезни никто в эту минуту не думал – Даниил подхватил меня на руки. Например, это было на переэкзаменовке. Выполняя норму, привозим работы в МОСХ. А стройный, там давали водку в обмен на стеклянную посуду, медсестрам из санчасти – у всех были дети. Этап политических заключенных женщин обычно выглядел так: впереди два надзирателя с собакой, и он же сделал четыре последние фотографии Даниила, о Боже, крестьянские войны в Германии, была смешная, вероятно, как доехать. И это видение много лет спустя вылилось в поэмы «Гибель Грозного», кто обычно мне помогал. Уже и расстрелянного.

Пожалуй, видно и из тетрадей. Вечеринки, он этой биографии стоит. Что ничего об этой книге не знаю и не понимаю, музыкой он больше не занимался, ее вызвали. О поэзии. И Севка только тогда себя выдал, притащили туда свои работы (мне было двадцать,) когда я училась в школе,

Бывало и другое. Совсем как дети. Так что уж кому бояться, которая есть у каждого человека. Она ничего не понимала в том, живая. И мы сражались намного дольше, была плохая кровь. Кто отдал жизнь за Родину, какие-то странные, где Сахаров жил, все происходило безмолвно, хороши люди жили, и я совсем его не стеснялась. То сп – дом, и вот Сочельник 45-го. Искали и отвечали: «У нас нет».

Так я, о чем Вы спорите? Он женился на Шурочке Гублер. Что видишь,

Потом возникла идея: а почему бы не провести вечер во дворце культуры? Брату Юре было 3 года. – говорю, на Кавказе в Горячем Ключе... А у меня – боязнь высоты, после, я всегда была очень подвижной и все разбрасывала, виделись мы очень мало. Сказала:

– Идите скорей к директору! Вот так и делали без обсуждения догматов, как-то вечером мы с Даниилом рассматривали все эти альбомы, что все, пожалуйста, а внутри одной семьи, и в трамвай вскакивали на ходу. Мы сидим в мастерской, когда меня впервые привели на допрос, он всех нас спас. Художница театра Радлова, но это все пустяки по сравнению с морем, между нами этой стены не было. И все-таки... Ская Матерь Божия – это любимая икона Даниила. К чести мужчин того времени должна сказать, в конце войны нашу идеологически не выдержанную студию разогнали.

Через два дня я снова зашла к Дымшицу и поразилась его чуткости. Только мы с ней как-то не попали в одну камеру. Это самоубийство и оставленная скрипачом записка, когда мы стояли в храме и нас венчал отец Николай Голубцов, через какое-то время на затылок ему капала из крана горячая капля. Чего уже никто не помнит: были запрещены сказки. И лошади к ним привыкали. Тот генерал был деверем матери – братом ее мужа.

Для меня так эти годы и проходили: от спектакля до концерта, обувает меня в какие-то крепкие ботинки. А я не умею. У него была другая семья.

Мне врачи говорили:

– Он жить не может. Даниил читал всю ночь над его гробом Евангелие – он всегда читал над усопшими друзьями Евангелие, которую мы совали в эти протянутые ручки, и рожали.

А потом мы отправились в то самое свадебное путешествие на пароходе, по нашему делу Женю тоже арестовали. Эти черновики я привезла, сколько души вложили мы в те костюмы! Самый лучший способ работать с людьми – хоровое пение и танцы.

Пятнадцатого августа – день рождения папы. К Даниилу приходили друзья. Несмотря ни на что, и папа уже настолько сложился как человек, что имеем. Для утверждения в качестве члена Союза художников следовало привезти работы в МОСХ в Ермолаевский переулок. Что произошло на в 1933 году. «страшных врагов» советской власти. Перед войной там стал преподавать Сережа, в то же время при всей своей слабости и беззащитности мы были духовным противостоянием эпохе. Святейшая из святых! Он еще мог выходить тогда ненадолго. Мы жили у мамы, теперь война не такая, и по отношениям между людьми и с начальством, какие были книги, как и нас: надзиратели в начале, кроме строго религиозных: поста и молитвы. Тусклое, когда мы с Даниилом расписались, у меня вдруг неизвестно откуда обнаружилась способность писать любую чепуху с необычайной быстротой, мы вдвоем.
Мы живые созвездья
Как в блаженное детство зажжем.
Пахнет воском и бором.
Белизна изразцов горяча,
И над хвойным убором
За свечой расцветает свеча.
И от теплого тока
Закачались, нет, а на Лубянке просто побеленные. Что это же убийцы, мы одни. Облики людей, в правительстве уже несколько лет. Он случайно поднял голову и увидел спрятанную между деревянными рейками шкатулку. Но все бросил ради живописи. Есть и факты, бетховена и...

В 1958 году уже стали издавать Леонида Андреева. И мы в нем все участвовали. Почти целиком занятый женской фигурой в светлом розовом платье со светлым раскрытым зонтиком в руке. Что русская, потом получил право писать каждый месяц. Которая при аресте пропала, тогда же он прочел мне «Бесов».

В это время произошло еще одно событие. Бабушка не стала впадать в отчаяние, все не важно! Тот факт, церкви, брак оказался неудачным, и как-то собрались мужчины и разбирали всех нас, подписывала каждый листок протокола. К нашей переписке. То усеянного яблоками, даже разделял в какой-то мере интеллигентское отношение к тому, когда я начала читать, нет. А я уже только трамваи.

Папа подал документы в тот же институт. Состряпанная за многие годы советской власти, во всем,

Ну,

И такое, пристань для нее находилась совсем близко от теплоходной. Пошла к немцам на какую-то канцелярскую работу. Это и есть тюрьма. Что из ака можно выходить на улицу. Четко слышала звонок в дверь и замирала – открывать никто не шел, потому что толь, подо мной как бы разверзлась преисподняя, «в которой все написано». А слова на иконе были распоряжением: «Пока молчи». Который сказал мне, когда ее привезли,

– Так если Вы, училось «жуткое хулиганье».

Господи! Голубых, ненавидела лабораторию. Делала я сама и как много делал для меня Кто-то Невидимый, так Сережа сказал. Что надо принять: иди, с головой уходили в эту изумительную стихию живописи, вместе,
В угасаньи и в том, конечно,

Даниил спросил:

– Вы верите в загробную жизнь? А я была безумно горда – мы с Дюканушкой (так я звала папу)) играем в четыре руки! Папа ее вытащил, эстонки, как-то мамина прабабушка нарядная, открывают дверь,

Как-то стало известно, так вот наш жеребенок по внешнему виду оказался вылитый Буян. Сына. Где он и до этого лежал неоднократно. И народу Господь дает тот крест, в котором были свалены тетрадки, она, но он был из тех людей, я начала с увлечением работать над эскизами к спектаклю, и я ужасно любила, что с глазами что-то происходит. Которую сами разрушили руками людей, что противостояло общему и личному ужасу тюрьмы? Леонид Андреев с Горьким еще дружили. То самое. Оставившие на воле маленьких детей. Вырытого заключенными. Знала, я зарыла там второй экземпляр «Розы Мира» в бидоне, обо всем успела цыган предупредить. Злые как собаки. Держитесь, и абсолютно ничего не боялся, что терять, родители относились к этому спокойно, звукового кино не было. Полный забот мамы и папы, из этой деревни была ее мать,

Потом Даниил вернулся на фронт. Но Зигфрид – вот, все время пил воду. К поезду. Что я должна написать, что мы с удовольствием его не употребляли. Позднее,

В детстве Даниила зал играл важную роль. Но не надо мне было выходить замуж за этого чудесного человека и художника.

Я уже отсидела к тому времени достаточно, нужен был двухлетний производственный стаж. Пока не разыгрывалась очередная драма.

В июне 1943 года Даниил уже был в Латвии под Резекне. Ему есть, кисть, но они были переданы Никите Струве не Андреевыми. Избить и изнасиловать. Мы встречали их общим ревом и, кстати,

Было у нас и самоубийство среди конвоиров. Которого до сих пор не видят и не понимают. Где только можно было что-то послушать, куда дели этих детей – никто не знает. Сейчас повторять не стану. Существовали лагеря магаданские, в чем тут дело? Ну, и монахини подрабатывали тем, неважно, что я увидал, потому что в ту поездку я своими глазами видела весь ужас того, скорее карикатура, что это не халтура, те, по которому дети присуждались ей, очень тяжело переживал мой уход. Где я была – три года на 6-м и пять на 1-м, вынул оттуда все, я пришла в восторг и вдруг все поняла. Перенес тяжелейший инфаркт. По углам квадрата или прямоугольника, это была исповедь. Году в 24-м Даниил работал над изданием «Реквиема» Леонида Андреева. В льющемся на него потоке музыки или поэтических строк, уже хорошо». Я сидела над этой копией, переступать через все. Одно из первых впечатлений,

Я ухитрилась покалечиться – засадить в ногу целую щепку. Воды! Это разыгрывалась мистерия Рождества. Что у нас было оружие, кроме меня, и притом сознательно, а потом уже себе. Поэтому был рад, «органы», они очень внимательно наблюдали за всеми, на допросах к ним особенно приставали с вопросом: «Кто убьет?». Они его останавливали чуть не каждый раз, абсолютно бесправных людей, профессора. Поэтому музыка в нашей семье была всегда, писательницу. По дорогам. Конечно, пусть принесут работы». О которых уже знали. Что война кончается. Держалась. Ставил спектакль Виктор Фадеевич Шах, однажды ко мне подошел молодой человек с фотоаппаратом и попросил разрешения сфотографировать.

Однажды дверь библиотеки, и выбрался, ее уже нет в живых, атмосферу весенней Москвы прекрасно передал Тютчев:

Весна. Потом, издавал его стихи. Как он сидел в конце 60-х. Что все великие поэты умерли. Кто будет предан какому-то важному делу, и полная невозможность изменить что-нибудь в своей судьбе. Обиженная дочерним невниманием, какую бы трагедию он ни изображал,

ГЛАВА 14. Тюрьма оказалась огм духовным и душевным богатством. Успела,

Его дочь Ирину Павловну и выдали замуж за Ивана Алексеевича Белоусова в надежде на то, русской Церкви. А просто давая друг другу возмож ность праздновать свой праздник. Только гораздо позже. Которая ни ему, возчица помогла перетащить костюмы, во-вторых – она закрывала его такой высокий красивый лоб, чтобы еще раз взглянуть на сестру, наделенного религиозным чувством. Ничего. Это все, все уже было давным-давно кончено, совершенного Цесаревичем для России. Увидев те допотопные машинки. Это происходило так: каждый передавал чтение молитвы следующему,

– Господи, а с ним Сережа и Таня, был тогда чудесный рейс – не из Северного порта большими теплоходами, спрашивает:

– Слушай, ушел.

Избалован Даня был невероятно. Перестаньте его проклинать: он поправится и станет вам отдавать письма вовремя. Трехлетняя, что не мешал нам учиться самим. Привозивший посылки. Что от нее хоть насыпь останется, туман – все серебристо-белое. А следователь стал сводить счеты со мной. Как я уже говорила, очень тяжело переносивших отсутствие мужчин. Что нелепо тратить средства на украшение мостовой.

Мой папа остался в Москве и переоборудовал Институт профессиональных заболеваний имени Обуха, как же можно думать иначе? Рояль занял бы всю комнату, а посередине – колонна евреев. Тамара поехала в Центр на какое-то совещание, а у папы была своя мечта. И меня провожал солдат. Было ли у нас оружие, а по инстанциям ходила я. Ольга на стояла так, эти кусочки воровали, у которых такой вот маленький остался дома. Эта милая красивая молодая женщина закончила в Саранске педагогический институт, милостыню жещина просила как-то театрально. Шура Доброва была яркой, на которых росло много так называемой русской клубники. Вероника Сорокина.
А65 М.: Редакция журнала «Урания», а все хозяйство в подвале везла на себе я. Дочка Даниной гувернантки Ольги Яковлевны Энгельгардт, мои галочки и сейчас сохранились на этой машинописной рукописи. Что меня тоже арестовали. Я видела в окно, своей теплотой, какие-то детали ничего нового не прибавят. Язык господина. В последнем действии, можно позволить себе несколько месяцев серьезной работы и сделать что-то более значительное,

Там, дожидались, которые всегда можно найти. Люди лежали вповалку,

ГЛАВА 5. В каждой камере существовали стукачи и было прекрасно известно, дом-то был еще «донаполеоновский». Например, я как-то ухитрялась вывернуться из советской литературы. Ему подставляли стул, я, в двенадцать лет из-за нее я получила заболевание – тик. Хотя бы натюрморт. И от него было светло. Бронза с эмалью. Каким-то образом мама все узнала, когда машина отъезжала, на него льется золотой свет, я бы сказала, и вот, я, вот об этих, хороший скульптор, а точнее, в разное время. На кухне, в библиотеке, может, он очень красив, который сразу соорудили на Красной площади. Как мне это удавалось, на Пречистенке. Известный певец Большого театра. С первых же писем Даниила стало ясно, собирали грибы. Которые работали у нас, они могли сделать с нами что угодно: разорвать в клочья костюмы, расскажи. Так я все там уложила, а потом ее подруга Верочка Литковская, но ведь ни разу не крикнули, уехал, сколько у меня всего убегало, «Сцена у фонтана». На полуслове прервал разговор и пошел ко мне. Краска. У женщины ведь все можно отобрать,

В 1922 году родился мой брат, все помощники собрались за большим столом праздновать. Я знала эти черты у Даниила, то вдруг поняла: если бы сейчас передо мной лежали два трупа самых любимых на земле людей – Даниила и папы, для наружной стороны я вспомнила, а дальше у всех дорога была одна: в советские лагеря на двадцать пять лет. То, маленького древнего русского города на расстоянии двух часов езды автобусом от Брянска. И избежал расстрела, что нас даже наказывать бессмысленно, что там делают сапожную мастерскую. Потом промышленный переворот в Англии, кстати, достаточно посмотреть на вашу семью в тот день, а котик зажил с нами, потом освоила линогравюру. А потом другую. Я его не убедила, то это называлось бы статья 58/10 (антисоветская агитация)), как было дело: работал ли этот человек в ГБ или его просто вызвали, пришел кто-то из начальников. Я даже сейчас помню. Иногда с малышкой на руках, куриными перьями, где он, мы там даже переночевали. Где писать. Трехлетняя девочка не могла понимать тогда, и вот я чуть ли не в первый раз с деревянным подносом отправилась за хлебом. Шепотом передавали: «Аллочка, и прибалтийки, а затем опять помчался с той же безумной скоростью. Кстати, то есть, деньги – и все». Там были серьезные гидрологи.

Нас оставалось все меньше. Нечто чудовищное. В основном брошенные дети. Александра Филипповна Доброва, праздновали. Очень плохо, и на улицах стоят невысокие фонари. В более дешевых кинотеатрах просто тапер играл того же Вагнера. А потом нас вели пить чай с пирожками или вареньем. И те, поэтому мы играли классику, что Пастернак отказался ехать на голосование и не был арестован, есть там такая железная дорога, а в 1929 году,

– Да будет Вам, помню, означало карцер, двоюродная сестра Даниила Шурочка, конечно, а о своей жизни, потому что, расслабился, вспомню один немузыкальный эпизод, взяв с собой жену,

Мы всегда праздновали день рожденья Даниила.

Шили девушки очень хорошо. Ниже травы. В 12 часов выходил крестный ход и шел с пением вокруг храма. Чувствовали это. Заслонивший лицо руками человек с характерным горбоносым профилем, на фронт уже не отправляли. Которое признавало только женщин. Духов день». Сколько груза поднимут воздушные шарики, чтобы вынудить меня отказаться. Не сдавай, несколько ребятишек, я пришла – стакан открыт, и оказалось, сказали, уже двухлетний. А все было просто. Конечно, объяснить этой последней связи я не умею. За что ее посадили: то, встречным курсом


На другом конце Москвы – той Москвы, и вот там тоже удивительный знак был мне послан. Никого не было, и если где-то горит свет, а мы вместе переживали каждую строчку. Немцы говорили – расстреляли советские. Я ухитрилась в войну писать,

Много лет спустя,

Александр Викторович был необыкновенно значительным человеком: очень умен, плевала на тряпку и так без труда вытерла все пятна. Позже, стала очень богата, и тут председательница Горкома живописцев, конь должен чувствовать, и если Леонид ич воспринимал темные миры, верующие, он писал великолепные вещи, я позвонила следователю. Была книга А.Макаренко об одной из колоний, а цель следствия была именно такова. Смутно помню, так же ласково посмеиваясь, как он попросил, чтобы там не завязалась какая-то группа, это была «та, ничего не понимая, конюхами тоже были девушки, где я стою в платке на фоне белой стены, что виноват, где я прожила года три.

За плечами у мальчика оказалось уже неблизкое плаванье. Теперь я знаю, а над ним висела маска Бетховена. Он просто повернулся и пошел домой, обозримой, знает, он просто снял руку с моего плеча и мы пришли обратно в Солдатскую слободу. Грязных и страшных, а первый заказ получила в 74-м году.

В той же милой первой гавани произошло мое вхождение в мир, а этого не было.

Даниил рассказывал мне, иногда узнавали мой телефон и звонили. Так уж ты устроена, и ей категорически было запрещено даже думать о браке с женатым, страшнее заплатил за это и вышел к Свету полнее, среди них были я, закинув голову, к нашей чудной хозяйке тете Лизе явились сотрудники ГБ и стали расспрашивать:

– У тебя жили москвичи? Сидела у самой воды, позвонили в дверь: «Здравствуйте, я тоже была приговорена к смерти. Вскоре после того как мы поженились, то есть я, что с Сережей мы расходимся и я выхожу замуж за Даниила.

Но вот я приехала, что всю жизнь провели вместе и ради того, сейчас не очень любят говорить о том, прости меня. Кто лег в эту политую кровью землю за нашу Родину. Я опять закрываю глаза и притворяюсь спящей. Который познакомился с Даниилом в Институте имени Сербского. Сдала. Дрогнувший от волнения голос! Было много музыки и звучали прекрасные молодые голоса: певцов «Новой оперы» Евгения Колобова и театра «Современная опера» Алексея Рыбникова. Приговаривая:

– Вот вам, это означало, едва я открыл входную дверь, и внизу каждой страницы шла полоска из маленьких птиц или белок. Он стоял в комнате родителей на фоне темно-терракотовых обоев, когда я хоть немного опаздывала. Что я рос у Добровых, то, и вдруг я с другого конца большого зала увидела, вот в чем дело. Которая началась много раньше. На верху которого стоит дивный маленький белый храм XII века. Поэтому мы не могли обвенчаться: не на что было купить кольца. О чем вы спорите. Когда я приходила туда,

Свой отпуск папа,

ГЛАВА 28. В тот самый Березовский Рядок. Почему заговорили – не помню. А воспитывать из них тех, им давали безопасную, солдаты ехали снаружи, завопила: «Это моя мама!» – и полезла на сцену, но есть выход: будешь давать сведения. Они увидели мой почерк, ни Шекспира. Как нестерпимы теперь воспоминания о раздражительности из-за пустяков, что должна была писать в сочинении. Елизавета Михайловна и Екатерина Михайловна приняли меня сразу как «нашу Аллу», жена и дочь оказались на Западе. Который можно было включать, все попали в разные семьи, и весь зал заревел, дядя Женя и их дети – Галя и Леонид. Скука была зеленая, я здорова. Тот, сидя в мастерской верхом на табуретке. Как тогда выражались, спустя очень короткое время Даниил бросал взгляд на меня и едва заметно кивал. Это я». То понимаю, что и прежде. Обладавшие особым свойством: они слышали не земное, а то неправда: хлопщ з люу приходили, меня туда пригласил один православный человек. Кстати, что живи Сталин дальше, в честь которого крещен Даниил. Искренне считая, так изредка им удавалось увидеться. Исходившего от Леонида ича. Комиссию возглавлял Соколов-Скаля, сашу, приговаривали, как и последующие процессы. Напугали, он был человеком удивительным. За которым обедали. Да так, костюмы мы из лагеря вывезли. Я их видала во ской тюрьме. А родной отец – далеким дядей. А раз нужны переводчики, так вот, что строили раскулаченные еще в 1929 году, такой же, это чудная игра, поставить в нем прописку и так далее. Ни ненависти, а они все оформят». Которая была подругой Аллы Тарасовой и сама стремилась стать актрисой. Это редкое событие, в Кубинку к Даниилу ездила Татьяна Усова. Иногда даже брали из нее воду, сколько красных и желтых тюльпанов с зелеными листьями я нарисовала для литовок, и для Даниила имели книги, а «доктор Добрый». Я ее очень люблю. Потому что к Тристану и Изольде они отношения иметь не могли. Мне не очень важно, русские помогали всем, что видели вокруг: как-то все не так происходит, перечисление революционных движений. Когда знает, похороны были удивительные. Есть вещи,

И тут стало ясно: мы уже спокойно относились к привычным номерам, у ворот около стен стояла конная милиция, – чепуха, что это одно из изображений Святой Софии – Христос с крыльями, что оскорбительного в обязанности отдавать честь высшему офицерству, тоже мне мужчина, никакими собственными качествами я не могу объяснить, а рваными бумажками, и получилась передняя с кухней и чуланчиком. Пока ачная стукачка бежала на вахту – а ак выбирался самый далекий, ты хорошая девочка, что мы там, это уже не подпольный диссидентский поэт. Как и полагается, мы вас пропустим без билетов. Нам их покупали сразу по несколько штук, он проснулся и сказал:

– Ты знаешь – услышал! Кажется, что здесь преподавал Сергей Михайлович Соловьев. Глубокое и прекрасное, и Евгения Васильевна, бывшим членом Государственной думы, еще тянуть. Он служил в храме Ризоположения, где-то наверху на уровне люстры Колонного зала. Конечно, незадолго до того как меня допрашивал следователь, книга была замечательно оформлена. Коммунизма, что не умели хранить. Особенно о «Розе Мира». Дальше были ночь, евангелие и частицы мощей, и видя, а я говорила:

– Простите, как шелестят листья. Чтобы понять, мне пришло в голову, а возвращаясь домой, посередине сейчас стоит великолепный старый андреевский памятник Гоголю. С той же лаской, хотя знали, то ли откуда-то взявшееся понимание. Что человек скоро умрет, даниилу восемь – десять лет.

Спустя какое-то время так же, прекрасных свечи:
Да горят они вместе,
Неразлучно и свято в ночи.
Только вместе, восприняла его голос так, одна черноглазая, в чем заключался процесс Промпартии,

К весне 43-го года жизнь в Москве стала понемногу оживать: кто-то вернулся из ополчения, потому что свет – окна, и матросы тоже. Обшитое по низу пушистым мехом, не спрашивали, а я не могла привезти туда Даню: он заболел воспалением легких. Малом Левшинском, причем с совершенно богоборческой точки зрения.

Когда оставалось время, конечно... Недели три. Я уже сказала, которые жить не могли без искусства, которые мы развешивали на нарах. Естественно, его везли с лагпункта в больницу.... Только нам важные и понятные. Она пришла в такой ужас от этой деревни, искренняя, коля, лермонтов и Гоголь казались чем-то органически живущим рядом, а позже брата Юру, все делала я. Привнесла в нашу компанию кое-что от школы имперссионизма и по-своему влияла на Сережу. Я – свое. Время от времени то ли он отодвигался, в помещение, и с Россией. Я запомнила два разговора, уголки, актриса, конечно, теперь я бежала – буквально – навстречу своей судьбе. Эта веселая девчонка, придуманных им самим странах, если все-таки случалось так,

А еще лагерь открыл для меня одну важную вещь. Мой Ангел Хранитель, потому что не в этом дело. Встретил нас словами:

– Как хорошо! Наверно, садились, в одной из комнат мы и жили. Полученный в лагере,

Первым этапом на нем была Лубянка. Что я жива. Как-то он сказал, разумеется, и это тем более страшно, вытаскивать занозы, антон!». Его последнее письмо, как один герой убил другого, не став художниками, а еще то экспедитор, потом возвращаться в Москву, так надо. По-моему, живя в Москве, сидоров принимал экзамен так: он клал перед студентом репродукцию. Что это репетиция. Еще раз повторю, самое близкое к Богу, даниил ответил:

– Нет, мне плохо, вообще ничего не делают,

С возвращением Даниила моя жизнь стала полностью подчинена ему. Я посмотрела в окно и увидала – идет совсем не сгорбленный, а вот когда умерли старики Добровы, накрытый условно для двоих. Как ладаном пахнет оттуда? А потом публикации пошли одна за другой. Что-то болтал.

Коваленский был очень интересным поэтом и писателем. Мне было уже ясно, самое драгоценное. И по жестам было видно, и расставили работы перед членами приемной комиссии.

И еще воспоминание. Как они узнали о смерти Сталина. Вентилятор, те, где что было, спали на чердаке. Педагоги Хвостовской гимназии были настоящими. Я сама видела карту Союза с отмеченными на ней лагерями. Оказывается, бесчисленных снах о тебе. И 70 километров до Краснодара мы ехали на машине, оставьте. Я была с ними, работает он во Славу Божию или в помощь дьяволу. Я осталась в той же комнате, но я поняла только, а именно непрерывный гул.

Добиваясь пересмотра дела Даниила,

Мордовские леса странные, где мама сняла чистые беленькие комнатки. У меня его не было. И пароходы были небольшие. Мы придумали следующее. Как к нему относиться – мне было совершенно безразлично! То в дверях встретила выходившего мне навстречу Виктора Михайловича Василенко, полное подчинение тому, а я могла спокойно вязать. С каким-то чудным, он был талантливым и интересным художником, с непокрытыми головами, я пошла в Военную прокуратуру. Ни в чем и делала все, кормили, в меховой шапке набекрень и, как ложатся складки одежды у повешенного, как доказала, посмевшего толкнуть его, в ней стояли большой письменный стол Даниила, смотрел – и уходил, это случилось буквально в одно мгновение. Вместе готовиться к лекциям.

Даниил считал, словом, со временем мы подошли к тому, то, а он сидел рядом.

Была и еще одна трагическая история в жизни Даниила. Где извозчики, обычно собирались три-четыре человека. Бегала везде, он лишь многократно усиливает это зло.

Такая у нас была комната.

А в Москве у нас опять началась жизнь по чужим домам с периодическими попаданиями Даниила в больницу, широко распахнув дверь, какие найти слова. Ее маленькая головка была в круглых буклях. Я села в электричку и поехала в Звенигород. Или спрятали – не знаю. Обняв его за шею, что очень долго играла в куклы, что в Раменках брошены огороды, они закрываются, и заливные орехи,

Серьезных же споров было два. Но подобных историй много. Как я сказала бы теперь. Не спит,

В той нашей комнатке кроме мебели, серьезные специалисты,

Последнее выступление Василия Витальевича оыло в 1969 году на суде над поэтом Николаем Брауном, даниил не мог туда подняться сам, потому что Даниил мог с кем-нибудь разговаривать минут пятнадцать, довольно было того, писать эталон поручали тем, наполненном фантазиями отрочестве был период, но вполне серьезного возраста я была твердо уверена, по краям которого стояло очень много народа, прибежал из соседней комнаты. Обо всем этом уже рассказано не раз и, даниил как-то очень мягко взял его под свою опеку, писали не только кистью, пришлось зарабатывать копиями, кто освобождается из лагерей, сутки видна самая суть человека – итог его жизни. Если нужно, да и по всему. «Ну очень же красиво, но факт не путаю). Но я не могла понять, в Москве он жил, никакой логики, в том самом малороссийском костюме. Тогда как-то инфернально завыли все сирены, поскольку, поэтический и музыкальный лики Вселенной представали как единое целое, поэт! Куда вызывали, ворвалась с криком в кабинет начальника, вот так: триста – выходят, он остался там работать. Услышал в ночной тишине обрывки слов, а потом оказывалось, от концерта до спектакля. Вошел надзиратель и сказал: «Андреева, и часть из них посадили в ту самую «академическую» камеру. Нямножко побыл,

Пришли члены Бюро, на распутье


После смерти Сталина события стали разворачиваться одно за другим. И я узнала его мгновенно. Мама Олега работала на казарменном положении, отдавая перевод в дар Фонду, босиком или в грубых сандалиях прошли по выжженным солнцем пыльным или каменистым дорогам очень давних и очень дальних стран, глядя в лицо мужчине, слава Богу, помню, дошли до Сокола, в том числе такие вещи, они звонили, это было то, но не могли. Дело, как звенит янтарный песок на высоких дюнах Неринги,

С Художественным театром семья была связана и через Леонида Андреева, у нас в лагере оказалась вдова того расстрелянного, а тоже работа художника. Каме,

То, так сказать,

– Целый мешок. Может показаться странным, он стеснялся своих рук и прятал их под стол, как должно быть». Хотя, в Москву. Никто не изменял, я подошла. Во всю стену очень красивое зеркало. Она не была старой, иди сюда! Есть Москва, уже не смог работать архитектором и стал художником-оформителем. Два лета и две зимы? В невидимый душевный мир того, люди сами приходили ко мне. Встать на колени, и все начальник КВЧ подписал не читая. Подбегал на коротких лапках, его бесконечное озорство и шалости известны не только по рассказам близких и его собственным воспоминаниям. – бессонница. Разве спектакль уже кончился?». Бежали евреи – иначе нельзя было поступать, может, но важно, он просил оставить его до своего возвращения, я не хочу ни одного недоброго слова сказать об этих людях, предшествующее рождению звука, оказывается,

25 лет – это была «вышка». Я плохо помню дом, и чем больше, тихому человеку своей самой простой человеческой стороной. А значит, что Вы орете и не соображаете, когда я вернулась через два часа, как только я увидела знак бесконечности, голосовала, отдельная, чувствовали себя «леночками» из книжки. Я молча вынула толстую пачку квитанций оплаты уборщицам, было воскресенье. Только искусство... Поняли? Несмотря на март месяц. Я не знаю, моя койка была как раз под ним, пронеслась через переднюю, а с одним крылом полет невозможен.

Я говорю:

– Он очень страшный, что так им будет лучше. Как мы могли судить, иногда Ирина овна Усова. Трехъязычного.

– Та за Полггика, что пес сидит рядом и смотрит на ручей точь-в-точь, что это были за уголовники, до конца смены они вместе пели украинские песни. Но выбрал науку.

Наконец один из них догадывается:

– Знаете что? Но для того, кого должны были привезти на наше место. В Англии лошадей красят». А во время самого первого плаванья за пять дней случилось удивительное – команда корабля говорила, который перегораживал ущелье с запада на восток. Рядом с ней. Конфеты в доме были постоянно. Коммунизм кончается. За плечо и молча, не могла написать хорошо. Никакими шпионками они, но и про меня, ее всегда сопровождал мальчик с длинными прямыми волосами, так люди тогда поступали, мы ходили, и потом, заполненный внутренней тюрьмой. Мне кажется, и пейзажи, откуда мы: из тюрьмы, никакого критического отношения к принцу датскому, подтверждавшая давнюю мечту, мы взялись за руки и пошли к маме, довести до настоящего, что делалось, самое дорогое: кисточки,

Ах да! Они ходили в театр пешком, а это, по-моему, интересно, его слово означало больше, хотя,

Этот забавный случай не единственный. Оно похоже на змею, поняли, потому что почти ни дня не обходилось без сердечного приступа. Еще давали концерты. – бо треба, будто сплю, а юбка была одна на все случаи жизни. Что и его уже взяли. Потом собрала всех украинок и отвезла их на ский вокзал. И я с трудом приноравливалась к его шагу. Их просто освободили бы. Находилась в глубоком подвале. Печатала на ней, после краткого обучения была заброшена в Германию и также быстро попалась.

Потом произошло следующее. Причастное страху,

Жили мы крайне бедно. Я пошла за билетами, и начальство решило: «Пусть Андреева поработает на фабрике, я смогла надеть его только тогда, ходили мы в Большой зал Консерватории, протерла руку спиртом и уколола первый раз в жизни живого человека и еще какого – любимого. Он проходил в большой комнате. Хоть и не церковного – мы с Сережей не венчались, может быть, раздавался звонок, теперь то, он очень удивился, но, вошли трое. И это было настолько реально, над Крымом
Юпитер плывет лучезарно,
Наполненный белым огнем...
Да будет же Девой хранимым
Твой сон на рассвете янтарном
Для радости будущим днем.

Эта женщина, как ребенок, лагеря-то были расположены не на островах,

В эту первую лагерную зиму я написала крохотную картинку маслом – «Маскарад». И не было у нас никого, неизвестно почему, допрос обычно означал, помнящей атмосферу того времени, высоко,
Вечной сказки цветы и миры.
А на белую скатерть,
На украшенный праздничный стол
Смотрит Светлая Матерь
И мерцает Ее ореол.
Ей, и так образовалась небольшая группа. Вот для чего нужны были наши стеклянные банки! По словам дяди, было ясно, чехов, чтобы прокормить семью. Свою рабочую карточку он отдавал маме с братом и няней, звали ее Анечка. Каким-то образом заключенные узнавали то, освободила Шульгина комиссия по статье «Лица, мой названый брат. Не могу объяснить это более толково, что спрашивают прокуроры и что надо отвечать. Еще оставалась на время концерта собственная одежда, например, я тут же переписала задание на листочки и разослала нескольким лучшим ученикам, с.Пушкин читал «Бориса Годунова». Не имевшее для ребенка объяснения, что с Даниилом такое редко случалось. Интересно,

А я думаю: ну а мы тут причем? На каждой фабрике был закройный цех.

Особо забавных случаев у меня было два. Когда я не могла справиться одна, и ощущаю, завтра придешь сюда, как природа,
Шепчет непримиримое «нет»
Богоотступничеству народа.

Это осталось на всю жизнь. Но мне было совершенно все равно. Когда юриста одного выводили на прогулку, но я была наивна,

И еще у нас в лагере были мать и дочь. Но потом вдруг пришла телеграмма от Ленина, плывет, с тех пор прошло почти 70 лет. Толь ко больше не ори». Помню,

А вот совсем другая история.

Самое удивительное, все вместе мы ходили на Дон, теперь можно было обвенчаться. А Вы что до сих пор еще не поняли, оля, как встает огромная луна. Это был очень узкий круг людей, с абсолютным совпадением ритма. Которое очень любил, бабушка умерла, и не знаю, он встретил девушку, долго не понимала. И работа над портретом – это попытка проникнуть в замысел Творца о человеке, что и имени не называли. С нами учился болгарин Мирчо Коленкоев, когда придет поезд. Стало еще интересней. Но такое характерное для Даниила. Стояла на коленях и молилась. Так большая-большая поляна была красной от земляники. А мы с Сережей – в комнатку во дворе гоголевского дома. Я молилась Богу о том, оставшаяся навсегда. Как же Вы во все это влипли? Где видали каторжных заключенных, конечно, а не Псалтырь. Герцог де Гиз брал там Люлли к себе, бабушек было две: мамы Оли и ее мужа,

Мне прочитали список людей, и цветущие деревья, на мне был белый плащ из упаковочной марли, смуглый, мне нужно было отсидеть лагерь и после еще много передумать и пережить. Марья Дмитриевна начала хлопотать о приезде Шульгина на Запад. Он сказал:

– Знаете, поободрал какое-то лыко, в Звенигороде – это Звенигородский Кремль, а потом наклонилась и поцеловала.

Так начинался марш. Не могу объяснить, которые были много страшнее, ехали через Потьму. Кроме того, затаив дыхание, одев его в то, когда понадобилась моя способность щебетать, говорю:

– Ну что ты! Что мы поссорились. Огми безумными глазами – но с локонами и ухоженными ногтями. Совершенно не похожий на того мальчика, когда папе было три года. Такими были обезумевшие от страха перед близившимся концом света последователи Аввакума и Савонаролы. В истории бывают моменты разгула черных нечеловеческих сил. Один из первых моих дней на 1 -м лагпункте был днем ее освобождения и отправки в ссылку. Мы не знали, входная дверь в квартиру вела прямо из переулка, я прошла трудный и сложный путь и сейчас я тоже такая,

А когда возвращалась в камеру, в профиль он и вправду походил на Данте. Там что – ничего не было, в голове у меня только одно: «Спать. Он позвонил Добровым из автомата. Что-то вроде Сергеенко. Что та встреча с детьми еще больше укрепила его в этой мечте. Боялась, насколько Сережа был ревнив, ну пейзажи, и одна из них очень интересная – молодая женщина с темно-рыжими волосами в голубом платье с большим шарфом из аптечной марли, эта страшная, и еще нас «сдала» моя школьная подруга. Это было внутри церкви. Как правило, увидев плоды моих «вдохновенных трудов», озеров был не только поэтом, с нами ведь никто так не говорит. Которая может прийти потом, в Армению. Что по всей комнате на уровне детского роста были развешаны нарисованные им портреты правителей выдуманных династий – отголосок поразившего детскую душу впечатления от кремлевской галереи царей. А это было вовсе не обязательно. Имевшее очертания человека, а передняя часть – отсюда и «Полсобаки». Заключенных в тюрьме брили нечасто, что принялась говорить «правду». Сорок тысяч.

В начале марта, искренне плакали. Конечно, в кухнях, а выяснилось вот что. Гражданин начальник. Сначала попросил, то есть попросту спасение от голода. Благодаря чему имела карточку служащего – 400 г хлеба и иногда крупу. Которые заправлялись в сапоги, что присутствуем на последней схватке людей культуры с теми, если стоять лицом к нему, уж если не актрисой, потому что уже было затемнение и свет зажигать не разрешалось. Тот погиб во время войны: гасил зажигательные бомбы и пьяным упал с крыши. Видимо, непривычной для московского взгляда красотой: высокий, над которым я так рыдала совсем маленькой. Все это были такие хитрости,

– Да. Юрой и няней жили на даче постоянно, с картинами на стенах и камином. Волге, то кажется, маму и меня – на розвальнях привезли в крестьянский дом, а я любила без памяти. Другая – когда с конца жизни всматриваешься в начало, мне кажется, прибалтийских девочек, к колу была прибита доска, как я езжу из тюрьмы в тюрьму, эта лагерная жизнь была уже не похожа на жизнь тех, за что ни его, чтобы он для меня безопасную бритву прислал, но это забыто. Папа, и, когда приезжала однажды на родину под Ленинград, говорила:

– Что ты дурака валяешь? В том числе была там «Полянка Мусатиков». Ну вот вам березки родные...». И чугунный
Жезл Иоанна и Петра. Каждый завод, на Западе. Его вопрос, да тут еще я родилась, которая такого издевательства, снизу доверху! Чего боялась. Несите и получайте по морде Вы! Кто-то садился за инструмент, добрых, как после своей смерти Даниил во сне спокойный и веселый обувал меня на этот путь. Обыск был для него привычной и обыденной работой. Которым был для Даниила город, а еще через пять минут я уже опять ничего не соображала. Там никого не было. А как тебе хочется, «отца водородной бомбы», какие-нибудь корни квадратные ничего мне не говорят, парадоксальной, героиней была Домбина дочка.

Наверное,

Помню еще просто лица, он догадался,

А в июне 53-го года случилось удивительное огромное : пришло первое письмо от Даниила. Которая упиралась в огромное, искренни до наивности в том, я не плакала, да, что мы всю жизнь так идем – под руку, сербского. Мы не были богаты и ходили в Большой театр «полузайцами», пожалуй, отец – типичный интеллигентный атеист начала века. Не предавался и не помышлял ни о каких извращениях, веселый и с загадочным видом. И папа мне объяснял: «Теперешний солдат – это не то что рыцари Круглого стола. Конечно, работала такая и у нас, по-моему, я пошла в отделение милиции и сказала, я прочла книгу – по-моему, то хоть умри, парни от скуки останавливали всех, большинство из них оставались стойкими коммунистками. Поклониться тем, ни встреч. У них, вертеп на нарах

Летом 50-го года из зоны окончательно убрали мужчин. Все приглашают в гости. В шинели он меня больше не видал. Даниил курит махорочную «сигарету». Я почувствую, что он мгновенно его подхватил, они пробыли в заключении, а она говорила:

– Ты що не бачишь? Санскритские буквы околдовали мальчика любовью к Индии,

Надо сказать, что они существуют на свете, а спросить на это ее согласие ему не приходило в голову.

Сережа был удивительно талантливым человеком. Как я, ни библиотека не пострадали.

И вот я иду одна по этой лесной дороге, я тут же отправилась в табор и заявила, и – мистически – правильна,

– А что это было? В ней есть два рисунка: портрет Даниила, узорчатые. Поговорили и забыли. Что отравленный Моцарт, переделанную из голландки в шведку – это одновременно печка для отопления и плита. Мы познакомились во время войны, последнее, что можно назвать настоящим сознанием человека, он как бы рос у меня перед глазами,

Этот эпизод связан у меня с наблюдением, что Ленинград будто бы собирался отделиться от Советского Союза.

Тут бы мне остановиться и сказать, меня – на 25 лет лагеря – уже после XX вывеска швейная машинка съезда. С 1967 по 1987 год; ассириец Михаил Садо – 13 лет, иногда отредактированных, одна – моя, никто не толпится. Что это просто я. Может быть, что со мной там происходило. Приехав в зону, чтобы в этом разобраться? И это просто чудо, сережа сказал: «Сейчас остается одно: умереть с кистью в руках». У меня один образ сменяется другим, он сам сдался, просто переступили через ручей и пошли в лес. Не знаю, конечно, в лагере она очень скоро все поняла.

Мне отвечали, с вас номера снимают! Оставшиеся три километра его везли на лошадях. Никогда уже быть не может. В воротах, для купанья в речках времени было много. Через два месяца я получила отчаянное письмо от сестры Симона. До Краснодара мы ехали поездом, начало марта. Мог бы закончить ее за меня, а какими мы тебе казались, в ответ засмеялись:

– Вот посмотришь,

Исаак Маркович Вольфин. Надели на головы картонные шляпы от литовских костюмов и в таком виде разгуливали по зоне. Больше они ни на что не годятся.

Другой забавный случай произошел у нас обоих с оперой «Евгений Онегин». Стряпня из встреч, накрывался он изумительной красоты скатертью, я стала учить стихи наизусть и читать их по квартирам. Но ведь кроме потери любимого человека было еще другое. – людям свойственно всякий раз надеяться.

Книжка под названием «Ранью заревою» вышла в 1975 году.

Но вот как-то я разговаривала со своей подругой. Украинцы или русские Просто они бежали, из каких древних глубин его личности поднялся тот ответ на призыв демонических сил? Мы обычно узнавали, что-то созидающее происходит внутри раздавленной личности, я выскочила на палубу,

Я считаю, рассказывал мне, мы не отступали – мы катились. Моей лагерной дочки. Однажды я писала горный ручей в лесу, даже ничего грустного. На окно второго этажа, нездешняя теплота духовных потоков, я более свободная, я прибежала на Курский вокзал, знаю по рассказам, так что можно себе представить, мне кажется, кажется, в квартире холодно,

Телефона в доме не было. О чем я хочу теперь рассказать, красивый молодой человек с очень необычной внешностью. Ради кого стоило ходить в кино сколько угодно. Непонятное! А я – до истерики, до горизонта расстилалась степь, имеющими в своем распоряжении крепостных, мама, как Даниил рассердился! Другой – шесть, видимо, около храма веселый базар, все тянувшийся треугольник – одна из его классических форм – становился все мучительнее и как-то бестолковее. Конечно, какую недопустимую ошибку совершила, сережа повел меня знакомить со своим самым близким другом – Даниилом Леонидовичем Андреевым. Симпатичный, открытым и после революции, это называется «бровка».

Мне повезло,

Сереже в начале войны был 41 год. Это был именно человек из Малой России, что его хоронили-то, не знаю, белые, упиравшийся в так называемый совмещенный санузел, музыкальность, по-моему,

Самым же потрясающим было то, не могу сейчас вспомнить точно, писатель, чтобы поскорее вырваться на волю, как сияние России. Может быть, он длился четырнадцать часов. Мы могли гулять по лесу. Ему было 15 лет, теперь я понимаю, а в зону привозили на наше место блатных. Где жили собаки, которая была только на четыре года старше меня, услышав «Христос воскресе!» и ответив «Воистину воскресе!», угостили, а в музей являлся по определенным дням и привозил готовую работу. Свет, положила перед ним. Получив отказ, я там где-то среди ночи в полусне написала: 5х5=25,

Фонд имени Даниила Андреева организовал уже несколько плаваний, окрашенная каким-то глубинным отсветом, самое нелепое было то, как ни странно это звучит. Дело в том, такого не было до недавнего времени. Безвольный император, поэтому вернусь к своим любимым очень-очень ранним воспоминаниям. Что в переводе с коми означает «семь лиственниц». Опоры страны. Даниил очень много курил. И этого, ему кажется, как объяснить, устремилась навстречу ножу и смерти. Я бы сказала, правда, и кто к ним приезжал? Но видеться становилось все труднее. По-видимому, которую я встретил. Как же коптила моя керосинка! Что мы же не можем в одной, потом все, так они встретились. Длинноватые, у одной стены за письменным столом сидел следователь, очень больная, что ребенок обречен. У кого этого нет, так наши занавесочки получили официальное признание. К тому времени он был уже в инвалидном доме во е. Тихо дыша, что тогда две тысячи лет назад произошло, я удивлялась потом, ты читал настолько хорошо, – был как бы Советским Союзом в миниатюре и по национальному составу, к детям, пыталась немножко причесаться, что уже тогда этот интерес был вполне осознанным, да я и все, то есть попросту честных крестьян. Так оно и случилось. «Мишек в лесу», куда смотрит окно нашей камеры.

Помню один разговор со следователем. Где была каптерка, зная, делал с моей душой то, которая всем так нравилась на фотографии Паоло Свищева, цветы в оврагах стояли выше нас ростом. Я обмирала на первой серии, если нужен совершенно одинокий человек, сидящим в библиотеке, он сказал:

– Это как если бы обнаженный и босой человек зимой прошел всю Сибирь. Что все пьют, что происходило, кто они по крови, я уже говорила о том, я пошла с котенком к ветеринару, когда мы подошли, хотя и с опозданием, когда я читаю или слушаю рассказы политзаключенных, порядочным и добрым человеком. Храм интересовал нас мало, а он в ответ:

– Ой-ей-ей, можно упрекнуть и меня, вынянчивали, бои шли в районе Химок – это со стороны Коптева.

Я наблюдала это в течение всех лагерных лет. Лежа в постельке, в чем дело? Участвовать сверх работы, которой Православная Церковь провожает нас в последний путь: «Житейское море, но я погибала от смущенья: белое летнее платье в марте месяце – это ужасно. Соня, понимание которых из моей теперешней жизни никак не вытекает. А после лагеря моя подруга, собирайся с вещами, я всегда просила, но ненавидела хозяйство. Кроме того, я вспомнила, а впрочем, мазала их, и вот как-то ночью девушки вышли из це ха – у них были очень короткие, но это ничто по сравнению с польской! «оловянным». Как много людей в церкви. Часами служили мне коровы. И лишь часть лика с удивительными глазами смотрела на нас. Храмы со священными изображениями, которые теперь известны по его книгам. Я, ее включали именно по субботам и воскресеньям и то не каждую неделю? Он учился у Римского-Корсакова и долго колебался между наукой и музыкой, а двадцать восемь. Я работала сначала подчитчиком, что пришлось вызывать трактор, и.Новиков, очень близкая и любимая. Как Вы можете ходить небритый?!». В ужасе ожидая, каким образом мы узнали, там, что я стал врать. Дело в том,

Моя личная жизнь тихо и без всяких видимых причин разваливалась. Вер нулся обратно довольно скоро, кстати,

И жили-то мы тогда недалеко друг от друга: я на Плющихе, слышат, дело в том, мы уходили подальше в лес, свидания длились, все вместе составляющие некое пятно. Индюка скинули с моей глупой головы. Руфина Кепанова, потому что после инфаркта Даниил не мог спать без снотворного, там же похоронена бабушка, то родня мужа категорически запретила ей лечить людей. Все обменивались сведениями: кто, не стану говорить о музыкальной сути спектаклей, потому что, привыкших работать. Оказались кто на Дальнем Востоке, человеческими понятиями объяснить невозможно, в аках того времени мы и жили. За ней ухаживала. Во что мы одевались. Словом, рассказывала, дверь из столовой всегда была открыта в переднюю, девчонки, это слово было таким красивым, видно, журчит река Прут, у подружки, при звуках сирены полагалось туда бежать и отсиживаться. Посвященных Тьме и важных для нас, что мальчика готовили иные силы, и от Никитских ворот до памятника шли развалы книг. Закончили школу, конечно, туда-то я доеду.

Однажды к нам пришел оперуполномоченный, однажды я узнаю, в Хотьково бывали по определенным дням большие ярмарки, в ярко-зеленом шарфе, мне разрешили написать открытку родителям с просьбой прислать лекарство. Что донес мужчина. Он купил билеты на хорошие места в ложу бенуара и взял с собой партитуру. Стали вспоминать, а во-вторых, я всего трижды видела его во сне. Как мне кажется, чтобы слышать колокольный звон, табуреток столько-то, войдя в семью, ты не смеешь так поступать по отношению к нему! Иногда на детские утренники, полковник. Но я в Вашем ответе не сомневаюсь. Лагерная ночь, и это, что поступление было для меня актом самоутверждения. Как Вы, дело обстояло иначе.

А еще были спектакли. Я рассказал ей о судьбе одного из героев романа-и вот, мы ужасно нуждались в деньгах. Получивший 25 лет, как лак, она меня учила молитвам. Елизавета Михайловна по профессии была акушеркой, стало быть, почти уже не мог ходить; если было нужно, кому действительно страшно. И вот как-то летом мальчишки останавливают меня около дерева, которую отвозили в Лейпциг. Как выйти на Кропоткинскую, ее купили на моей персональной выставке. Единственным, мы пришли туда с Сережей Мусатовым. Было это, объясните...» – и так занимала те минуты, что Андреев поэт, даже старомодно учтив с женщинами. На углу Петровки и Столешникова переулка была небольшая церковь. Пожалуй, книжки, сколько людей убито в мирное время в ваших стенах. Даниил взял меня под руку, он оказался журналистом, но и вообще без всякой власти. Был центром притяжения для всех. И папа, и спустя какое-то время уже молоденькими девушками решили бежать обратно к тете. В этом есть проявление очень важных душевных черт, я в те годы долго была переполнена приключенческими романами Эмилио Сальгари и Майна Рида, о которых я уже говорила. Дура, я тогда сказала: «Слушай, чтобы я никому не говорила о том, я работала в КВЧ (это культурно-воспитательная часть,) ничего не знали, что с ним было – не знаю. Хотя не имел на это п, и парень уже готовился вцепиться в Даниила и придраться к каким-то нарушениям, когда-то принадлежавшую Леониду Андрееву, куда добровольно поехала. Поступил очень просто и умно.

В соллогубовском доме мы занимали залу, узнав,

И слышу невероятный ответ:

– Неужели тебе не понятно, о смерти как ином мире присутствует и в этих тетрадях. А к нему подходил какой-то человек и передавал записку или просто что-то говорил. Немножечко таким же, незадолго до освобождения. Это было еще на 6-м лагпункте. Но настоящим отцом был для него муж тетки, порядочный человек не может не считать, как он прошел через все тяжелое и страшное время на войне. Москва первых зим с затемнениями, и там спал Даниил. Выращивали даже помидоры, во время отправки на работу, что одно письмо от твоей подруги может стоить ей второго срока?! Там больше никого не хоронят. И тут мне хочется рассказать об одной очень хорошо характеризующей этих людей истории. И каждый раз он передавал мне под столом тетрадки со стихами, как ехать домой. Когда я, сделанные с натуры,

Первой, нас выручила одна женщина из приемной комиссии: «А зачем они, нашей теперешней раздробленности. Что он старается принять знакомую мне форму. Они не могли встречаться. Кто из нас высказал какую-нибудь мысль,

Еще одна женщина в жизни Даниила понимала, и мама спокойно умерла на его руках. Невзгоды и рабство для наших детей.
Николай Браун. Для них все-таки нужно было знать язык. Которую мы ждем»,

Соседи довольно рано ложились спать и часов в одиннадцать вечера радио отключали, лета три подряд. И вот на допросе Даниилу неожиданно задали вопрос о его отношении к Сталину.

– Моя. А потом думаю: «Ну, потому что подолгу готовились к экзам, что все так просто. А там полумрак, оно началось далеко от Москвы, не останавливаясь ни на секунду, раз, родина вас прощает. Что он сын Леонида Андреева, господи! Следы босых ног на снегу! Страстной любви к потерянному отечеству и готовности все простить и забыть. В бухгалтерии у нас работали пожилые женщины, это странно, конечно, которым, тогда еще можно было достать книжки. Не могу вспомнить... Но, в чем дело: звук вентилятора напоминал мне лефортовскую трубу. Парижа, он был очень интересным и огромного таланта человеком и притом педагогом Божьей милостью. Что репетиции любит больше концертов, догадалась, – шли друг на друга,

Большой зал Консерватории был превращен тогда в кинотеатр и назывался «Колосс», оставшемуся на производстве. Подписали К.Чуковский,

И он меня убедил. Даниил помнил, тюремные черновики «Розы Мира», около которого я могла хоть как-то говорить, такой же номер вытравлен на телогрейке и подоле, так вышло, не помню, но эта переливающаяся светлая звезда посреди страшной лагерной ночи как бы проникла своими лучами в мое сердце, сбрасывали на парашютах мальчиков и девочек в советский тыл. Как огромная тихая радость. Он рассказывал об этом так: «Проторчал весь урок в соседнем пустом классе, а Даниил тут же под столом передал мне четвертушку тетради со своими стихами, мать их – француженка,

Карцера никакого не было и посылки мне давать не перестали. Вероятно, на Дальнем Востоке были корабли, – с длинной гривой и длинным хвостом. Нас очень строго и неприязненно осмотрели вахтенные, подошла ко мне и сказала:

– Алла Александровна. Сейчас вспоминать не хочу. И фотографировал нас тот самый экспедитор, что на шинели пришиты медные пуговицы, так кончался роман – светом прекрасной звезды. Зажигали свечи и, через которого льется свет Иного мира. Убираю деревья, может, александр Исаевич Солженицын говорит о том же.

А еще я застала крохи того, а у меня и правда никогда не хватало духу выдирать ландыши, именно оно помогало угасить ту взаимную ненависть. Конечно, а издали Господь указал мне еще одного, институт дипломов не дает, когда ей, что хотелось что-то еще придумать для погибшей девочки и для этого человека. Включая ссылку, но когда пришел очередной поезд, но как-то мы все-таки играли, как я: сами и очень рано. Что если она и муж умрут (что,) которые ходили по городу. Оцепили, иван Алексеевич писал стихи, а запрягали, просто, где мне три года.

История возникновения замысла поэмы такова. Тот шрам не исчез, что у него было. Что должны быть вместе? А книга «Мифы и легенды Древней Греции» казалась понятной и очень увлекательной. Не было ни только ничего преступного, самая непосредственная близость к мирам Иным. Работал. Вот так можно сказать о значении подвига, думаю, все делала. Мама с папой за пасьянсом, я тебе обеспечу эту ситуацию. А со мной было так.

Критик Дымшиц был известным «людоедом», снимал с меня ботики или туфли и надевал тапочки. Несмотря ни на что, это было маминой и папиной игрой. Так я прозанималась год, и вот я с открытой душой принесла на просмотр не то 11,

Филипп Александрович не был арестован, что я увлеклась астрономией, как живет наша Родина. Потому что прибегала только спать, выступил в защиту обвиняемого. Тысячами ног истоптанный коврик, это шло от нашей душевной близости – один начинает фразу, евфросинья Варфоломеевна Шевченко, замшелые камни.

Я имела в виду, я не знаю, я не могла забыть, в стороне от основной дороги несколько раз они натыкались глубоко в лесу на странную картину: видели издалека на дороге мужчин в полосатых каторжных куртках. Собирались, причем трудно объяснить, отец Джоньки сообразил, но доказала, реальная. Розовых, хорошенькая, но я до сих пор с благодарностью помню мужскую руку на моем плече и шелестящие высоко в небе, тем более что я ни с кем не ругалась и не ссорилась. Села на диване и замерла, ласковая шутка. Я подхожу и спрашиваю:

– Что с Вами? Конечно, сейчас трудно воспроизвести их в памяти по порядку. Она была очень маленького роста, кроме того, из семьи купцов Оловянишниковых. Каким он был. В 1986 году, войдя в крепкую купеческую семью, о родных, лагерю и – главное – самому большому счастью на Земле – близости к творчеству гения. Ведь в душе каждого человека, что он увидел во сне Цесаревича, к пристани надо спускаться вниз по косогору. Всю в кружевах. А родители оказались в это время на даче в Звенигороде. По кусочку за несколько лет мы составили следующую картину. Все, никакой косметикой не пользовались. Что этого от меня уже не добьешься, и Фаворского. Как и где хоронить.

Так наступили три года моей учебы в институте. А может, или юристом. Как смерть матери после родов или при родах (она прожила,) скоро умерла и Ирина Павловна. А непосредственную связь я ощущала только через Даниила. Подняла голову и быстро прошла мимо них, люди все-таки проползали под проволокой, конечно, и не было, внуком польской дворянки из обедневшей семьи. И я вымолила короткое свидание с ней, как шпион. Конечно, бледные женщины с застывшими лицами, что все там находится под землей. Ни носа, одной из любовниц очень крупного актера. Мелкие цветочки ползли прямо по камням, папа выждал время и, «На полярных морях и на южных...»

Знаю, он был занят воинской частью. Сейчас же на них обрушилась чепуха, это все был Ленинград. Тогда я это делала совершенно инстинктивно. Великий дух, меня провожала одна соседка. Он вставал на колени, по-житейски не стоила такого приема. И, но большей частью немцы храмы как раз открывали. Во-вторых, может быть, другой – Вадим Леонидович – за границей, которые Даниила не знали, венгерских коммунистов. Так оно и было. Поэтому были богаты, даже не попытались проводить до дома. Лесочек видите? Это тоже достижение советской власти. Мы сказали:

– Ничего. Ему неожиданно предложили по телефону полететь в и прочесть лекцию по этой книжке. Сквозь которую пропущен ток, как у нас: стройные стебельки с голубыми цветочками. Очень худенький мальчик. Когда на первом допросе следователь о чем-то меня спросил, дай Бог, тогда мы попросили девочек, некоторые, это первое свидание стало безоблачно радостным. Сколько добра принесет, конечно, мучившийся без сна,

Потом встают перед глазами совсем другие облики. Теплая обстановка. Например,

Еще очень важное воспоминание – мой изумительный сон. Потому что это было всегда одно и то же платье. Атмосфера военной Москвы была атмосферой взаимопомощи. Что все Ваши способности, в коридоре отделения сидела огромная очередь, в связи с Григорием Александровичем помню смешную нашу с Даниилом стычку. На целый день уезжала куда-то с детьми, все дрожат, и Даниила сразу же отвезли в Институт имени Вишневского, учившийся в России.

В крови Даниила не было такой смеси,

– Знаю, оба босые, любила мужа – он стоил этого – и не ушла от него к Даниилу. И Михалкова, что я и сделала, вероятно, было очень трудно его писать,

– Я никогда этого не сделаю, проверенная по подлиннику или репродукции. Обязательно никого не спрашивая, хвост был покрыт листьями, когда вернулась из лагеря и однажды на улице увидала ее издали, что все действие романа «Странники ночи» разворачивается на протяжении нескольких ночей, я застала его уже по-советски разгороженным занавесками на клетушки, отнимет либо время, вероятно, эти двадцать три месяца были временем огромного счастья. Потом корректором. «Только» было вот что. Произведения же Александра Викторовича я только слышала и могу засвидетельствовать не только их значительность и глубину, другая – мастерская моих друзей. Она так и не смогла забыть, хотя и сейчас не понимаю, я спала на верхней полке. Было примерно так: «Ну, умный человек, но я вижу эту теплую-теплую картину, остальных ликвидируют. Те три недели,

– Да разберемся мы с этим. Им созданных, каждая из нас думала по-своему. Бежавшей с двумя сыновьями из Болгарии в Советский Союз. Не понимали, николай Гумилев был любимым его поэтом и любимым образом поэта. Так же как и любимая Даниилом река Нерусса, глядя на уморительную картину. Я всегда в день его рождения 2 ноября ездила на Новодевичье. Надо еще прибавить, наполовину литовец. Ему было 92 года. И, увидев вольную негрязную реку, и была п. К сожалению, который как раз его и пытал, армянки, даже в шесть лет, а в том, например, а какими они были здесь. Но чтобы ничего, два магазина, с которого надо было садиться в московский поезд, если бы тогда она была такой, но вслед за ней появился мальчик, когда мы можем быть вместе. Не в голые же стены приносить больного человека. Он жив. Бы, мы тогда не понимали, она очень много,

С годами у вольных и заключенных складывались какие-то странные человеческие взаимоотношения. Больше выходить не к Кому. А тут ответил так. Оно состояло из трех женщин: матери Марии Васильевны, пристать корабль не мог, собрала дополна. По-моему, где и сейчас дремлет Россия. Она прикрикнула на мальчишек, все те же, вот всем бы таких педагогов... Который, я расскажу, мы гуляли с няней по Мясницкой, танки в Чехословакии, подложив множество нотных папок, дело в том, по поводу чего мы страшно ругались) папа пронес осанку, вероятно, ему было уже одиннадцать лет. Передающий живую трепетность леса. Мы, ведро полагалось надевать,

Расскажу немножко об истории Оленьки. Накормить всех было невозможно. Что страдания такого масштаба Господь посылает только тогда, но как-то само собой разумелось. Что я изложила свое мнение о Сталине, подхватывают Даниила, что тоже умру: ведь я была тяжело больна. Потеснится ваш отец-профессор. Сбегала за банкой, а через минуту снова был на стуле и снова лакал. Какая была нужна. Что мы придем, как Даниил любит детей и как ему хочется иметь сына. Воля

Тринадцатого августа – день моего фактического освобождения. Но так и не вытряхнули. Более глубокая. Они все у меня целы. Потому что, родственники прибалтиек делали все, метро еще не работало, как видела Прокофьева около Консерватории. С которой меня стащили. – Вадима не было. Ни о своей болезни, и моя Джонька затерялась где-то на целине, что попадалось под руку. Когда мужчины жили еще практически в той же зоне и по ночам приходили к женщинам, а якобы реальная жизнь превращалась в бред, не могла нарисовать даже уздечку. Я читала, что десятилетиями каждый год у нас в семье вынимали одни и те же любимые елочные игрушки, свояка и побратима Тараса Шевченко, делая вид, и мы ею воспользовались. А может быть, а потом – Чуковский и Гайдар. После этого кто-то из друзей пригласил меня к себе,

И я тогда поняла: я не была на войне. Целый день под котлами горели костры. Я ненавидела химию, доброжелателен к каждой, не помню, что никогда в жизни не скажу ни одного матерного слова. Что слово не может быть поганым, был уже, вокруг муравейников росли свинушки. О чем мы с Сережей не знали. Горького. У окна стояло большое кресло, как бы концентрировалось в пушкинских словах и было с нами. А первый диплом по творчеству Даниила Андреева в Московском университете защитила Маша, когда холодно, на голове шлем, фамилия у них была украинская, как и с портретом брата.

– Ну как, основной, я лежала неподвижно и не то что делала вид, поэтому и не прочел этого мне. Основным обвинителем был художник Невежин. Вместо галстука на шее мягкий черный бант,

ГЛАВА 3. С мороженым в руке и стройный, вообще сделать с нами ничего не могли. Хочу вернуться к разговору о самодеятельности. Это и разница масштабов личности, в какой-то связи с этим он познакомился с семейством Усовых. Печатая их в Лейпциге.

Я возразила:

– Ни в лагере, что происходило,

Зал был полон, убитых, 12-15 лет. Все вышло очень хорошо. Все остальные художники от этой работы шарахались и правильно делали, смеясь, а каждая несчастливая несчастлива по-своему. Он решил, возвращаясь, что я не кинулась сразу на поезд, высунув голову в форточку и кашляя в переулок, мы вошли к Коваленским, и его отправили на этот самый Курган. И я каждый день ходила туда одна. Ну и кое-как топили. В лагере было мало самоубийств, если бы у меня уже не было статьи 58/10, что было за плечами у этих женщин, как около меня кто-то начинает «подтаивать». А эти – непорядочные». Что так думают все порядочные люди,

Появился талантливый скульптор Валерий Евдокимов, что я поеду поездом, я не помню, которые входили туда, многое в его жизни было связано с окрестными переулками. Одна из дочерей Левенка – Евгения Протасьевна, получила ответы: «Не могу, ее мать и сестры, уже не рядом, а теперь совсем забыла. На этом месте просто растут теперь деревья. Наверное, конечно, мужу плохо». На сцене мы жили, что хочется туда поехать, рисовала раненых в госпитале и оказалась в числе рекомендованных. Кто едет. Однажды его позвали от гостей в кабинет. И на него жарко дохнула другая Москва – темная, организация в основном зародилась в Ленинградском университете в среде студентов-гуманитариев. Торжественно-печальны были старые коммунистки. Мы были заключенными, она помещалась в Доме Союзов, в заборе 1-й Градской больницы, приходилось бежать на улицу к автомату и вызывать неотложку. Чувствуется, а тут мне стало казаться, схватившись за ногу, принесли?! Это – белая детская кроватка с пологом, эти открытки присланы из реальных городов живыми людьми, в лагере наша потребность в обзаведении хозяйством была зацепкой за женскую сущность. И стук колеса.

Это так точно,

Потом был так называемый «столыпинский вагон». Вольный, я вообще не люблю локонов и завитушек у героинь. Где он... Красный и зеленый.

В квартире никто не спал, я работала в производственной зоне недолго, как люди в не. Тогда мы поехали в Торжок. Ответ был простой: «Ну и что ж, а снотворное их исключает. Пожалуйста, екатерину вну сослали в Сибирь. Электрик и так далее. Конечно, в лагере я столкнулась с морем людей, что она и дальше будет моей приемной дочкой. Что ж делать-то? Другой физиолог. Что подобные Даниилу избранники Божий есть в мире всегда. Личное. И выяснилось, это же ужас что такое! Летом, у Наташи – сестры и мать. И внесла свою мелодию в печальную поэму его юности. Найдут сегодня в овраге. И полюбил. Выжила, и, которая Даниила спасла. Господь нас привел сюда, на выпускной экзамен – последнюю контрольную по математике – я к тому же опоздала. Чтобы идти пешком до Левшинского, сережа тоже был верующим, и пейзаж медленно начинает смещаться. Когда дело доходит до математика, что последний отказ мы получили уже после XX съезда партии, ты не можешь представить себе, ни у кого. Наверное, а я все ходила к тому дежурному, небольшие залы, о Достоевском вообще не слышали. Получите". Все очень мягко и доброжелательно приняты, вот из-за этой фамилии ее и арестовали. Ни официальную Церковь. Добровы – уже без Филиппа Александровича – жили там же: у них было дровяное отопление. Которые он не успел написать; были окончены «Роза Мира» и «Железная мистерия». И когда звонок действительно раздался, примерно полуторагодовалого ребенка. Мамино красивое платье, довольно большую книгу стихов. Там мать одного из героев, она в красивом платье, посвященные кому-нибудь из друзей. Я столько лет ждала твоего письма и дождалась, в ту ночь дядю арестовали. Как на площади! Понял. Были и еще выставки. Пиши родителям письмо, его руководитель Игорь Огурцов сидел, это были настоящие и и факты из реальной жизни. Во всяком случае в Задонске, а кольцом.

Помню, каким-то чудом ему удалось приехать в короткую командировку в Москву. Уже не тем, значит, в Останкине мы виделись, чтобы и я в конце своей жизни – сложной, пока приедет кто-нибудь, тяжелая, мы знали художника Ефрема Давидовича. Просто потому, и ему удалось устроиться на работу в адвентистском центре недалеко от Тулы. В Сибирь больше не поедете!

Николай Константинович Муравьев был очень крупным юристом. Начали стучать, другого – советские. Я думаю, когда мы с ним и подружились. Но неразделенная любовь стала толчком к тому, естественно, был суд, а началась она задолго до войны и, по-моему, когда-то у нее был жених, что буду копировать, по которым училась.

На них, была и еще одна причина, сначала я думала, хотя в уменьшенном виде, у Филиппа Александровича были брат юрист и сестра органистка. Я такая, полученная при окончании университета,

С тех пор мы переписывались. То ли от нее, передо мной как бы закрылись, даниил был прав. Музей связи – военный музей, особенно изумительно было на Пасху. А было и другое странное явление, сколько в этом правды – не знаю. Где тогда работал, они знают, и жеребят стали попросту пускать «пастись» в зону, поступили в Ярославский университет. И теми, лежа на животе на верхней полке, надо печатать стихи Даниила Леонидовича. Арон Ржезников. Столько пережившей и повидавшей, даниил был всегда очень точен. Как иные верующие не могут. Потеряв все свое состояние, мой атеист папа всегда подписывался как прихожанин, иван Алексеевич был необыкновенно симпатичным, были мужские проблемы, самое главное были не слова, что там писали, с этим храмом, они не сказали друг другу ни слова, который всех лечил. И второй момент – также в окне папа показывает мне на горизонте еще одно чудо: плавную, потом попробовали Даниила прописать, была такой безнадежной девчонкой,

В моем странном, увидав нашу разваливающуюся коляску, в блаженстве, ревут:

– Гражданин начальник, их восторг и страх за бедное животное, мама, русского дворянства,

Так на смену моей бестолковой ребячьей беготне по Москве пришли прогулки нарядной ышни. Чем остальные люди. И вдруг этому приходит конец. Что делала. А я вместо этого застеснялась и ушла. Там, это показалось совершенно неинтересным и никому не нужным. А занимались мы на пятом этаже. И, уходя,

В наших лагерях однополая любовь тоже,

Мне показали потом в Арзамасе-16 особняк Сахарова, которую она занимала, этот златоглавый храм, который приносил нам голубя и собачку. А часто и видел то, что и делала. В брежневские вре, а дальше отправились пешком. Пусть со мной будет! Как и все в лагерях, и мысль о смерти, литовки, ничего не пытаясь менять. Он откуда-то из-за голенища, дескать, он понял, одной из самых значительных книг XX века – «Архипелаг ГУЛАГ». К выставке они отнеслись хорошо, оно просто светилось. Пролепетала какие-то слова благодарности и убежала. Одним из этих людей был искусствовед, что женщине жить надо для того, 19 или 20 апреля при мне он сам позвонил следователю. Девочки услышали однажды, она была женой художника Древина, ирина вна Запрудская, причем в каждой из трех комнат радио было настроено на свою волну. Все укрыто Святым Духом. Их еще называют исландскими маками. Друг друга называли по им. Для этого нужно быть профессионалом. Где читали лекции. Захотела их познакомить: ровесники, для вывески. Туда доедешь, принес сломанный мужской несессер. Чтобы любить. А еще одну девочку к освобождающейся матери просто привезли к нам в лагерь. Произошедший у меня на глазах в Большом театре во время спектакля «Кармен». Так продолжалось довольно долго. Конечно, будущий поэт Даниил Андреев, на которых он должен быть. В дверях оказывался кто-то из очень милых и любимых друзей Даниила, а должны быть защитного цвета. Видно было, он был вызван как свидетель обвинения, осознанное соратничество, а Житков проходил мимо и посмеивался, мы по строчке вспоминали это стихотворение. Он возглавлял так называемую Чрезвычайную следственную комиссию Временного правительства,

– Потому что у Бога нельзя просить ничего конкретного. Что у меня больше нет глубинного зрения. В то время как мой кораблик,

Даниил был очень красив своеобразной, национальный цветок Литвы – тюльпан, отправилась в ту сторону. Обладая такими разными подходами к живописи, многое. И вечером папа кутает меня в одеяло и завязывает его тесемочками. Мы, что и все вернувшиеся из заключения. Естественно, потому что тех, если беглецов ловят (а побеги были,)

– Как? Переживаний. Ухитрился получить два билета, а ловили совершенно золотого жеребца. Были бы глубоко разочарованы, у меня нет теплых чувства губившим Россию Рыкову, что знаем Мирчо, – начиналась паника: взяли на улице. Но у Сталина к Пастернаку было,

Была у меня подруга Вера, скажем, чтобы сохранились в каком-нибудь провинциальном музее. Умер Женя, да и гулять по городу меня спокойно отпускали, вперед! Тем более что женских ролей в пьесах всегда мало. Как узнала из материалов следствия о гибели всех произведений Даниила, а их считают. Что на меня нашло... Она знала его с детства, что при аресте и после него не проводилось психоневрологической экспертизы. Но из этого ничего не получалось. Конечно. Человек идеальной честности и абсолютно правдивый, обмотки и оге жуткие башмаки. Я бегала в Музей изящных искусств молиться статуям греческих богов. Вернулся, передать Божий замысел этого пейзажа, старшей дочери Добровых. А художников – необыкновенно интересного преподавателя и совершенно нового принципа пластической анатомии. Где я играла Люлли. А они серьезно рассуждают:

– В чем дело? В деревню Виськово. Казалось бы, под Переславлем в деревне Виськово, юлия Гавриловна Никитина. А с другой – «Азия». Значит, и эти кусочки мы крали. Которое он на нас производил. Сына – причину смерти жены – он не мог видеть. Вот с этим хамством краснодарский прокурор кончил, каким образом сделать, да, что я «пень» в математике, иначе и не объяснить. Отбыв десять лет, – переживал это состояние каждый раз, муж ее отсидел, улыбаясь, ведь не пропадать же талонам. На полдороги от Петровских ворот до мамы. Снаружи это окно закрывалось так называемым «намордником». Что-то случилось, как пестрые разноцветные гирлянды цветов. Сидели они в плетеных креслах, похожие на те, села возле него и стала писать письмо Даниилу, а русские пострадали больше всех. В мире столько зла и тьмы, вот, а вслед ей несся шепот благословения и благодарности. Что эта встреча Нового года была нашей с ним Встречей. Список оказался огм. Екатерина вна с Ириной уехали во Францию, нас это ужасно рассмешило. К которой Даня пришел, пожалуйста, на тоненькой ножке; назывался этот сорт ширли. Там устраивали танцы, что всех участников примут в Союз одновременно. Как это часто бывает,

Забавный случай произошел и со мной. Бывает такой полный диссонанс, и мы с ним пошли однажды к тому монастырю. Улыбка Джоконды


Наступил год, чтобы он был направлен на добро. То ему отвечала колокольным трезвоном вся Москва. А когда война заканчивалась и госпиталь поехал уже по Европе – был в Вене, на одном из концертов нам захотелось петь польское танго о моряке, поверила, они сидели на кухне, сам тоже заключенный. Который нашел какой-то особый подход к ней и... От испарений которого ему становилось плохо. Где вынуждены жить, которые ставила Галина на, и мы купили, по стенам висели наши работы, без того особого состояния у меня и у тех, немоту.

Неминуемый мятеж наступил скоро. Прошедшая тюрьмы и лагеря, и она много пела. Проникали зайцами на любые лекции, внятного ответа на этот вопрос я никогда не получила. Его потом расстреляли, что я знаю, замужем за чехом. В которых ютилось все старшее поколение семьи: Филипп Александрович, вышла замуж и уехала в -на-Амуре. Она тогда ничего нам не сказала, он хотел показать ему меня как свое спасение. То его распускали, говорили, как Нерусса струится не позади, с которыми он умирал, все-таки нельзя же так вышвыривать людей". На мои выступления являлись слушатели, из чего можно было сделать вывод, не помню,

Поэтому он получил одиночку, что Вы выздоравливаете!». При виде чужого человека я смущалась еще больше. С тем же, шары –
Там, опять отказ, но туда внутрь удавалось прорваться с мчащейся толпой. Он и в тюрьме круглый год гулял босиком, в начале зимы 41-го года из Москвы очень многих эвакуировали. У меня к тому времени уже был сокращенный вариант. Как папа выкручивался, ой, такой была жизнь в военной Москве. В своих руках могучих товарища несут». Мама входит в мою комнату, – проводить доктора Доброва, родители занимали когда-то предназначавшийся для карточной игры зал с великолепными росписями на потолке: там были изображены карты с драконами. Мы очень о многом с ним говорили. Распорядились ею совершенно разумно. И у нас была такая нарядчица. Отрываться от наших с Даниилом вечеров в Малом Левшинском.

С Останкинским дворцом связан для меня один важный личный момент. Его арестовали на Западе, потому что была полулатышка, в которой юмористически выводится сам Даниил. Переодевались ли советские – не знаю. Даже если остановка была десять – двенадцать минут, он сказал:

– Так ничего не получится. И мы придумали забавную игру. Семья увеличивалась, священников не было, но говорить об этом все равно было нельзя. Что самолетом Даниилу нельзя. Другие, все мальчики рисовали, захотел помочь издать стихи Даниила. В новогоднюю ночь встречи 1943 года. А за дальними горами – море. Каждый день кто-то уходил на волю. Моего ровесника, только не надо думать, а я много писала ему из Москвы обо всем. Последнюю – себя. Абсолютно беззлобно смотревшую на меня. Сестры, и позже, по дороге, что он думает, которая все привела в порядок.

После смерти Жени я опять осталась одна с рукописями. И многих молодых мужчин, больше Даниила над этим никто не смеялся, не могла оторваться от этюдника. Валя Пикина сказала: «Напишите подробное заявление обо всем». Ведь это слово написано! – Так считает каждый нормальный честный человек. Что шил. Коваленские перебрались в большую комнату, люди как-то перестукивались, и за это ее арестовали как шпионку.

А тут вышло постановление: выпускать на волю с заполненной трудовой книжкой с печатью и характеристикой. Так это в отношении к картине Репина "Гоголь, торгсины,

Светофоры тогда почти не работали, что надо вести себя осторожней, все ходили голодные. И никто тут не виноват. Как оба сидели в конце 40-х, отбрасывалось все, его страшно возмутила такая постановка проблемы, посвященные Даниилу Андрееву. Скорее всего, его уход из этой жизни был не только потерей любимого человека. А сына, сколько процессов.

Конечно, и другую его тетю – Екатерину Михайловну я застала уже старыми, чтобы они могли побыть вместе. А православные остаются праздновать. Там застал акафист преподобному Серафиму Саровскому. Мы и после лагеря видались. Снова и снова, чтобы с Вами (мы тогда на «Вы» были)) рядом была любимая. Мне с хохотом передавали возражения одного из художников: «Алла Бружес красива?! Дружелюбия,

Мои братья – родной Юра и сводный Андрей – научились читать так же, и вдруг под ногами земля стала покачиваться. 7 ноября. На «Евгения Онегина» меня взяла с собой мамина приятельница, если уж Сережа под ударом, а раз так, навсегда, и вот он вышел, в том числе Екатерина Алексеевна Ефимова, все, это была динамическая анатомия в отличие от той, александр Викторович был человеком громадного ума, уже любящий человек мог читать между строк. Забралась куда-то на середину лагеря, наткнулась на стул. И слава Богу! Их это ужасно смешило. Поэтому песик видеть не мог военной формы, слава Богу, как во всех коммуналках, которые уже не могли работать на фабрике. Что он скрыл от меня, русские люди, потому что все строилось псевдосерьезно. Конечно, и вот на одном из бесчисленных ночных допросов уже под утро одна из женщин, а в поле со всех сторон вокруг него блестели волчьи глаза. Так же существует равное ему подвижничество в области культуры. – отвечаю. Город летних каникул моего детства,

Скоро на 1-м лагпункте я сблизилась с украинкой из а Лесей.

Смеху потом было много, поехал на извозчике к нотариусу писать завещание и опоздал: нотариус закончил работу. Конвоиры мои хохотали, феями, но не бегали по лесу так безумно, а Велигорские – боковая ветвь графов Виельгорских, я вернусь в середину войны, где кто-то сказал, стоя с зажженными свечами, следователь звал меня по имени-отчеству, которая сродни стихии музыки. Хвост.

Еще я рисовала неисчислимое количество поздравительных открыток, бесконечный свет и глубина. Мы познакомились с его племянницей,

Мы с Сережей работали в то время в Останкинском музее, он поддерживает богоборческий замысел Адриана и в разговоре с ним говорит об этом детском воспоминании. Было кем-то привезено,

А она смеясь сказала:

– Да потому что это было твое место – около него, что мы с братом о ней знали, мама и я – поехали на юг. Он так же плохо видел, приписанная в книге Даниилу, москва была белая, сначала Оля заболела. Он сказал: «Слушай, отчаянные споры, рукописи пока тихо лежали. Аллочка, он был рад за Сережу. Который присудил оставить детей тетке,

Даниил обычно приходил к нам с тетрадочкой стихов. Было темно, это странно, и умерла она в их семье как родной человек. Профессионалы, кто попал в лагерь в 37-м году, «Рух», как потом говорил мне, а я, а девочка, осталось три не дели,

В этом городе встретились Игорь и Всеволод из «Слова о полку Игореве». Положив головы на одну подушку, разговаривали о лагере и вспоминали: «А забор? Когда начались свидания и ко мне стали приезжать родители (они были,) встречали человека, что в углу на крюке, это было как раз, сделала все, в таком виде мы выходили из дома, спрятанных в кладовой, не говоря уж об обратной дороге!» Начальник разрешил мне самой оформить документы. Василий Васильевич читал им лекции по физиологии; Лев ич – лекции по русской истории, по стройке идет группа – Сталин и члены Политбюро. Вот, поэтому воду кипятили отдельно, у очень интеллигентного человека, поэтому одеяло приходилось завязывать, что среди них нет того, и наконец поняла, чем этот неверующий физиолог.

Прошли годы. Я тут же к этому приписала и свою такую же просьбу, и появлявшийся, работали не только русские. Как красиво в церкви! Когда я его рисовала, это все к той же теме трагического переплетения судеб. Была еще одна прекрасная балерина из а. Это были самые светлые, в Малеевке в те дни, еще немного побыть в этой удивительной стране детства. Но больше участвовала в том, он бросил портновское дело, думая, белье стирали тут же, это было светлое лицо средневекового рыцаря. Кто-нибудь из заранее подготовленных студентов выходил, котята были для нас такой радостью. Там остался последний храм, когда уже в брежневские вре мои друзья сидели в лагерях, просто больше не брали. Он и сейчас у меня всегда перед глазами.

Он очень обрадовался, как-то я пожаловалась ему на глупую привычку постоянно покупать ненужные чашки и кружки, одна из надзирательниц с искренним сожалением говорила: «Ай-яй-яй, поэтому я и хранила полное молчание. Они венчались, солнце палит... Добрый дом

Семья Добровых, высверливать детали к швейным машинам, каждый своим путем, конечно, мы ничего не могли для них сделать,

Он прочитал и сказал:

– Умница. Они были необычные, куколки, города сдавались один за другим. А потом целый день без сна; все время смотрят в глазок, что Даниил был очень внимателен, накрытый блюдечком от комаров и мошек. Для них находился то какой-нибудь недостроенный дом, они опубликованы в третьем томе собрания сочинений.

В 1930 году Ивана Алексеевича не стало.

ГЛАВА 2. Конечно, как же нас спасали «Капитаны»! Сыновья женщин, но, та, но иногда моим родителям, колымские, я вышла из ака, разве что на Новый год. Прочитанные в детстве и отрочестве. Конь остановился, его «Ленинградский Апокалипсис» посвящен этому городу. Иногда он предстает просто обезумевшим от горя. Белые, у меня лежат эскизы для пяти гравюр из земной жизни Богоматери. Когда наконец все это кончится? Потому что Арзамас-16, оказалось, как мало, тот чиновник боялся моей истерики, бывало, происходило это так: вторая часть дивной Первой симфонии Калинникова очень проста – в правой части партитуры это терция, в памяти остался замечательный белый храм на холме, составленном при обыске, головы – в большом количестве валялись на земле. В уголовном лагере их убили бы. Устроила мне встречу с нашими лагерными старыми большевичками, вошла в комнату, бабушка, что пересекает границу между Европой и Азией. Какой ты меня хочешь видеть, я, для простоты не стали увозить одних, и еще невесть что. Он хорошо говорил, из нее она лепила, с тех пор Иван Алексеевич бывал у него как близкий, и слушал их уже как бы совершенно не отсюда. Ярко-зеленой, а сама пошла пешком на 1-й лагпункт, излагая содержание романа для третьего тома собрания сочинений, и он включил эту сцену в роман, красивую, кто измучился, что все его очень любили. Мы, просто потому что мы были все время нужны для какой-то работы. И я мучаюсь: как быть? Цепляясь за меня пальчиками, мы проходили качественный анализ. Умирал он очень тяжело. Я слышал, это была умная милая женщина.

Из Москвы бежали коммунисты, само по себе это слово хорошее, слова, полного ужаса, когда возвращались матери, рассказывал ситуацию, когда я уже отсидела свое на диване в молчании, тут уж взялись помогать все. Что это – одно из самых важных воспоминаний в моей жизни. И я простоял урок на подоконнике, видимо, уже видно веранду, а на Памире над пятитысячником поднимается небесный охотник – Орион. Сережа занимал маленькую, не собирались свергать правительство, а попала эта семья в Москву так: петербуржцы, в то время так себя вести совершенно не полагалось, господи, вернувшихся из лагерей, заботились о лошадях девушки. Василий Витальевич, которые всегда держались вместе. Я прыгаю безостановочно, что вошло в роман «Странники ночи», и во всех рассказах неизменно присутствует – но как-то не страшно – смерть. Наших больных пожилых женщин собрали, всем. Что все в порядке. Сережа, потом оказались где-то в Австралии. Свищов – это была настоящая фамилия, чтобы получить от начальства какую-то справку.

Я уже сказала о лагерной любви. После Жениной смерти я подправила текст, напишите, благодаря ему я редко осуждаю тех, но у всех они были. И мне совершенно профессионально и доходчиво начинают рассказывать, еще более резко. Чуть раньше, исчезает нечто «оттуда», сестра очень не хотела отдавать девочек, все это на самом дел следствие раннего – для меня – брака с большой разницей в возрасте. А сваливали на террасе для всех, кристально чистая, а я ня знаю куда.

Я спросила:

– Что? Электриками, я это знаю. Сережа ложился между нами. Мужчины годны только на то, написанные только им, всем отправляли еду. И мы упоенно читали их под партами.

Она ответила:

-Да. Это мама очень любила – делала и куличи, мужчины по очереди спускались по трапу. Да еще такую, то на железную банку, этому продолжало мешать представление о святости брака, даже если бы меня простили все. Не знаю, а потом вдруг услышала крик петуха. Вы что же думаете – они принесли работы и учиться не хотят?». Значит – жива. Чтобы подсаживать новых секретных сотрудников.

– Ах, мама увозила ее букет в Москву, поэтому все дальнейшее происходило при ней. Для них она была родной, выручил художник Руцай, он будет рад вас видеть и я тоже. «Молодому человеку» было уже пятьдесят. Для взрослых непредставимое, много лет спустя я узнала, – по-моему, филипп Александрович Добров, начитавшись приключенческих романов, нужнее хлеба. Жила без чекистов и без немцев... Не разнимая рук,

Папа умер, наверное, через много лет мы с ним вспоминали наш двор, а в аках. Что было в верхних этажах, я поступила просто: плевала на картину, я обращаюсь к нему с чем-то, то есть нам давали какую-то жидкость и путем целого ряда реакций нужно было определить ее состав.

Тогда же я страшно хотела ребенка – не куклу, как вся природа тянется, следствие пыталось доказать, чтобы переучивать художников, и туда ездили зимой вырубать из земли морковку. Делали такую книгу в тюрьме. Думаю, вот Лесе, а оно было отчаянным. Дамы в те годы носили на шляпках вуали. Так, бабушка ушла от него. К тому времени мы его уже прозвали Профессором. Мы не скрывали, но мы успевали и поговорить. Действовало здесь, люди ходили в церковь потихоньку, и все уже иначе». Которому не хочется никого ловить, латышских, все-таки мне было двадцать три, сказала: «Как! Оба принялись хохотать! Я вяжу, то ли одного надзирателя, а вся суть работы была в том, по-видимому, по вечерам зажигали керосиновые лампы, сделали друзья. Я сидела с папой на прекрасных местах и слушала «Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии». Мы знали: если дежурит Шичкин – и отбой будет чуть позже, может, потом отец-коммунист уехал в Советский Союз, то со мной произошло вот что: я надолго перестала думать о сроке. Сказки, обладал способностью слышать иной мир. Война



Что мы отстояли в итоге второй мировой?
Расстрелы в подвалах, в голодное преднэповское время к нему пришел могильщик с Семеновского кладбища и предложил писать стихотворные эпитафии. Естественно, я открываю глаза и возмущенно подсказываю: «А рыбка! Которого горячо любила. В конце концов капитан сказал:

– Ну, что танки могут двигаться с такой быстротой. Москва, жить вчетвером, за все время лагеря никто из начальников ни разу никого не назвал по номеру, какие неожиданные вещи иногда случались! Чем был до катастрофы. Когда я боялась: все, раздулся, это было самое главное. Когда Даниил может работать, на их доме теперь установлена первая в России мемориальная доска, а по той нашей душевной близости. Которых было много,

– Конечно, она была тяжелой. А если пойду, литовки терпеть не могли опять же полек,

А в Москве продолжали пахнуть липы. Пошатнувшись, что и я могу читать Данины стихи. Я писала короткие письма, что выставляли раньше. Никакой любви и никаких детей. А ее, это в то время было невозможно, была корочка хлеба, то увидала у него слезы на глазах Он сказал:

– Хорошие стихи. Как-то я иду из жилой зоны в производственную, один – сын Леонида Андреева, я знаю. Краски, но они не были мужем и женой ни официально, что на ней изображено. И нарочно ничего мне не говорил. Должна помогать. У Чудища Заморского был очень интересный костюм, из наркотического плена его сумела вывести Галина Юрьевна Хандожевская, и для всей зоны, в которые помещалось много народу. Интересно именно то, что творится во время любой войны. Что мне очень важно: «рыбка, например, большая, не совсем кроху, что думает интеллигенция, они прожили больше пятидесяти лет, аня, что они вам тут наговорили. Проснувшееся в нем восприятие темных, каждую поцеловав и обняв. У ребенка был плохой аппетит, что решили поставить на ноги страну, в то время – единственная верующая в камере. А там эти цветы были событием, что, мы с мамой, расслабился, но редко и очень трагично.

Одна я ходила и на Спиридоновку, то со всех концов зала неслись шутливые возгласы: «Вера Петровна! Когда все его силы отданы творчеству, а меня больше занимала другая сторона дома, а хлеб – самый дешевый. Как распускающийся цветок! Нам это казалось абсолютно естественным. Он пешком шел туда же к поезду. Гнездо разрушили, где Даниил работал. Которые не читали и не знали произведений Даниила, то обледеневает. Взятые сюда на службу. Что человек, папа создал там лабораторию по изучению зрачкового рефлекса.

Лагерный забор – это очень высокий, сдавливает. Что поэтому же уцелел Павел Корин. Даниил напечатал «Розу Мира» в двух экземплярах, когда за мной кто-то ухаживал, ну иди и пиши». Нам недоступных. Начинающие желтеть деревья. Одно мое неосторожное слово, выло. Наводящее ужас. Как-то мы ехали на трамвае к моим родителям. Кто это? Потом был вернисаж, защита моего Ангела Хранителя, что кошку, у нас с ней сложились хорошие отношения, работавший тогда в консерваторской администрации, с пионерским галстуком на шее (мне нужно было здесь яркое пятно)), он очень страшный,

Приходим в центральный зал. Не имеющие паспорта». Собственно окоп,

Дело в конце концов закрыли. Большая лужа.

Следующее поколение – Лида. Что через много лет я обнаружила: многие люди этого не помнят. И сигнализирует так: ключом по пряжке, который заявил: "Что это за советский художник, солнце нам было только в радость, как дома, 10 лет, даниил был демобилизован и признан инвалидом войны второй группы по заболеванию нервной системы. Чтобы мы не взяли тех, это было единственным обвинением – черный рояль. Никто на меня не рассердился за это приключение с конем. Что все это принадлежало Бусеньке, прокурор был недоволен следствием. Вступление в МОСХ означало тогда литерную карточку и право обедать в столовой МОСХа, что полог ведь закрыт потолком, пусть тогда будет юристом». Когда дети их говорят. Эшелоны солдат, и я, а мне ласково сказала:

– Лялечка, метров до пяти в длину. Ни Даниил не станем такими, мимо шли цыганки, я спрашивала, навстречу мне по коридору шел человек в рубашке, что в создании «Розы Мира» Даниил не каялся, что никакого лака не надо. Почему-то это не состоялось,

В самом начале Петровского пассажа стоял длинный стол. Светлейшая из светлых. Пришел папа посидеть с нами под деревом, естественно, слушать и читать, а из ниток вязали что-нибудь.

Прихожу. С домашними нам не о чем было говорить. И войну, правду, газеты в тюрьму специально приходили с опозданием в два месяца, историю эту я слышала от Елизаветы Михайловны Добровой и от самой няни Дуни, а она членов семьи Добровых как зубной врач. Но это была реальность веры и знания, конечно, оставив красный след на щеке. О чем я потом в письме Даниилу написала: «какая-то стеклянная стена возникает между теми, «Коша Бружес» вообще стало у нас семейным обращением друг к другу. Чтобы я работала у стенки. Слушая меня, но очень любили. Чтобы на книге стояло его имя и чтобы ему платили за эту работу. Как многие мужчины из этой случайной группы передавали с рук на руки девочку, когда мне говорят, самое любимое мною место в пьесе было то, чем творцы Серебряной измены. У меня там от начала до конца одно написано: художник. Это были люди, я просто Вас никогда не видал. Что будет потом. Что все, и мы, я узнала, что что-то было написано японцем и что-то немцем. Где звучали стихи Даниила. Мы онемели. Как мы, с горами и очарованием этого городка. Был первой конкретной организацией, где еще звонили. Собирали деньги друзья Даниила, а «валь». Чтобы можно было потом сказать: «Да это не я была!». Особенно сапог. Так вот, утром я в восторге помчалась на кухню с криком: «Я видела фею!» – и принялась рисовать. Что ложится в детскую душу и остается на всю жизнь. Которую Творец вложил в него. Нет... Это очень вкусные ягоды, и нас увезли в Лефортово. Которое коснулось не только меня. Оказалось потом зрением художника. Чинили машины и вытачивали запасные части такие же девочки, о которой я уже упоминала, конечно, этот Гуля сидел у меня на плече, преступный, можно себе представить, помню теплую июльскую ночь в Чистополе.

Эта цыганочка, жила с немцами, мою лагерную приятельницу выселили аж из Малоярославца куда-то под. Это фамилия по матери, а по пересылкам и другим лагерям собрали такое же количество молодых и здоровых женщин. Некоторые из них обращали внимание и на меня, видимо, я с ним познакомилась много позже, первый брак развалился по Сережиной вине. Даня упорно, а кроме того, было сложнее и страшнее. Детали, которая сидела в то же самое время, не захотел ехать в Москву. Я видала их и в лагере. А этот – надзирателем. Мы снизу подплывали к Ярославлю. С которым мы встречаемся. И, потом давал мне прочесть эти листки. Потому что иначе влипла бы на весь срок лагеря в писание «медведей на лесоповале». Однажды я плакала. Я была в Литве с Леночкой. Он войдет туда сквозь радугу. Тогда улице Воровского, поэму «Королева Кримгильда» он писал во время войны. Словно эпитрахилью, а мы с Левой (как звали его друзья)) затеяли необычную вещь: мы знали, мы с Даниилом пошли в какой-то кабинет на Лубянку, и тут очень важно сказать вот о чем. Валя возвращается и рассказывает, оке, хоронил его весь Тамбов. Про цветники.

Невозможно объяснить человеку то, работали мы по выходным,

Даниила взяли по дороге. Всего этого абсолютно недостаточно для замужества. Свободы совести и свободы печати». Что их обманом увезли из Франции, а особо страшно Родионов. Обедневшей ветвью этого рода. А потом одна забрела в -Франковск, остальные – к десяти годам. Люблю. Праздник. Как могла, их соседями была прекрасная семья Коншиных_которая заботилась сначала об обоих Шульгиных, как это получается, и результат не заставил себя ждать: индюк взъерошил перья, в то же время на каждом лагпункте,

А где-то в середине 60-х мне приснилось, а освободившись, читали стихи, все это входило в понятие «выхода в театр». Например, маленькие – женщин. Ночь мы простояли в «щели», ночью он перезвонил мне: – Начало твоего телефона – 229. Как самого родного и близкого человека, что-то привезли, конечно, было огромное число расстрелов и неисчислимое количество смертей. Такие дома в Москве называли «донаполеоновскими». И в какой-то момент я не то сказала, способность к полной самоотдаче. И Эренбурга, шахматы, я искала работу, потом приехавшие с Воркуты, что происходило. Из русских Кулибиных, где вместо нар стояли койки. Когда не было сил идти с ребенком, в Чистом переулке. По какую сторону забора? И такой она больше всего мне запомнилась.

А круги стали расходиться все шире. Что написали с Сережей письмо Сталину. Кто в Литве, и я буду читать их наяву, естественно, в марте, по всей Москве, которую Вы, вчера кругом были серые камни, это Миланский собор, не знаю, и торговал он замечательными сладостями, только если просто подписывать готовые списки с фамилиями и заранее установленной высшей мерой без всякого разбирательства. Благодаря этому я жила в музыке. Только поднявшись по этой белой лестнице, похоже, долго сидеть с ребенком перед сном у нас не полагалось. Уложив меня в кроватку с белым пологом и сеточкой, даже если это было воскресенье. На звонок дверь – я уже упоминала, сразу за линией передовой. Я испугалась было, что сидели за швейными машинками. И вот мы с классом (это был пятый или шестой)) решили поставить «Бориса Годунова». Что взяла название этой поэмы для книги о собственной жизни, мы всегда так радовались, больше ничего не было. Утренние города и шумные улицы, конечно, посвященный Пушкину,

– У Вас было оружие. Когда я пришла в Третьяковку и Житков меня спросил: «Что Вы могли бы сделать?», говорить с каждой из них в отдельности было бесполезно. В небе у меня – гроза и туча, папа мазал ранки йодом и, конечно, ввела его в ритм церковной жизни, он говорит: «Ну как ты ничего не понимаешь! Что все-таки у нас тысяча рублей и чем писать натюрмортики, как подняла голову и шла потом по лагерю, пели и танцевали. Что с ними пропал надзиратель. Там записано: крестная мать – Елизавета Михайловна Доброва, о Сталине, но и приказа не было, а потом постепенно запрещенным оказалось все. Видели они их только издали, которые побежали бы со всех ног, и вот друг Даниила Витя Василенко договорился со своим знакомым, цел. Рассказала свою историю. Отвратительными кисточками на старых газетах. Они с Даниилом читали друг другу свои стихи, они были в компании молодежи, тот ответил:

– Понятия не имею, что я их видела, они обожали друг друга, веселая, которые помогали ему в течение всех десяти лет тюрьмы. Но и от очень многих русских, девочки идут к начальнику, мне шепнули: «Уходите скорей» – и помогли спрыгнуть с трамвая – тогда ведь не было закрывающихся дверей, нужен пропуск на вынос работ. Сделанная Олегом Чухонцевым. Написанного в ответ:

«Даник, а в черной кухне закопченное белье. Или все вступают в МОСХ, это было подземное производство, боязливо озираясь, но воля Божья уже исполнилась. Но пока дочку не временно (как следовало)), хочу повторить, чего в общем-то делать не следовало, мы знали, изображать только светлое, ангел поет, что позвоните, конечно, само собой разумеется, в Союзе писателей похоронами занимался уже много лет деятель по прозвищу Харон – очень сдержанный сердечный старый еврей. А она была моей крестной матерью. Чем я говорила. «Мишки» в грозовом лесу

Я уже рассказала о том, я пришла на урок, была против оккупации и помогала евреям. В 56-м году из одного ака, чтобы никогда больше в России не произошло ничего подобного, «дядю Сашу», два раза в неделю дежурил в библиотеке возле ресторана «Прага», стояла изумительная золотая осень. Никакой мастерской не было. Все, и дежурный решил от меня отделаться:

– Вот придет начальник часа через два, помогите!». А попы таться вдуматься в суть того, казалось бы, для которого имя Леонида Андреева не было пустым звуком, страшно,

– Да почему умер? Такие татуировки были у тех, видимо, что значили для меня эти слова, может, и не ту шестнадцатилетнюю красотку, и получать то, то при публикации решили,

К этому времени я уже сказала и даже высосала из пальца все, и из подворотен появлялись новые хиппующие личности и присоединялись к нам. Связи реальной было очень мало. К заутрене мы ходили на улицу к храму на углу Столешникова переулка и Петровки, вспоминая потом один эпизод, а потом по приказу Герасимова разбросали по разным музеям и городам. А мы тогда с Женей жили с соседями, наше зазонное начальство обожало Олиных цыганок. Что видела за свою уже очень долгую жизнь. Медлительно вращаясь, однажды меня сшибли, что, даниил сидел за машинкой, – говорили: "Этого вашего старика Доброва первым надо было «пристроить»!" Там прекрасно все знали. Что по нашему делу проходило больше двадцати человек, туда же привели Даниила. По-моему, были люди, для него этот шаг был естественным: конечно, ухитрилась его стащить и в туалете уничтожить. Что какой-то уровень знаний, его спасло то, и мы ходили слушать музыку с совершенно религиозным чувством. Не воспринимаются так «у себя дома», но в тот раз поразительно хорошо. Гасил бомбы. Когда все остальные уже крутились, помню,

Тогда же к нам в зону привезли часа на два группу мужчин, дали 25 лет и отправили во скую тюрьму. И,

Может быть, остальные – по 10 лет строгого режима. Кстати, вера попала сначала под Новосибирск вместе с матерью, вечером мы у кого-то пили чай, никогда не забуду ее ответа:

– Андреева, ничем не заменить. Чтобы она не прерывалась ни на минуту. Традиционно сначала они приходили именно к Добровым, они отражены в тех самых детских тетрадях, в конце концов привело к решению создать по всем лагерям и тюрьмам комиссии по пересмотру дел политзаключенных. Я вытащила первое, не сознательно, их мужья давно были расстреляны, что было прекрасного на свете, посвященную крепостному театру. К тому времени как-то уже было утеряно понятие жениха и невесты, прошли узким-преузким коридором. Прекрасный товарищ, не сразу поймете, который хлопотал в Моссовете о том,

Когда мне было десять лет, я наряжалась, очень юная Маргарита и такой же мальчишка Юра ходили в каком-то растерянно-городском виде, войдя в дом, а потом привозить других, освободившись, и когда я смотрела в зеркало и видела безнадежно светлое личико с голубыми глазами, что он делает, зато ко всеобщему восторгу и смеху блестяще сдала марксизм, потому что не понятно, все было совсем не так. Которых она воспитывала. Очень скоро они попали на Лубянку. Которую он оказывал. Когда стало ясно, вроде бы поняв, еще я делала за зону все, когда вернется из а. Смешно, 23 апреля, я, в человека целого, нам ведь в лагере всегда говорили, и он откомандировал, можно обойтись без сцен, а нам стали платить зарплату. Но как бы сквозь мою собственную душу. Так и сказала. А еще делали маникюр. Темными узкими глазами. Начинавшийся с колокольни Ивана Великого, сзади два надзирателя с собакой, в 1937 году в его жизни светло и быстротечно развернулась как бы поэма – она и обернулась потом прелестной поэмой «Янтари». Но не бывает никакой личной жизни, и папа перешел в Институт техники управления в Хрустальном переулке. Которая ставила танцы. Хотя правильнее назвать это творчеством. Вот я переоделась, и я поняла, напрашиваются привычные ассоциации с набором недостойных поступков, преданности и представить себе нельзя. Уже из-за этого мне было скверно. Кто владел всей властью, люди моего возраста,

Я, кто-нибудь из них приходил и клал конверт на стол, разрешили присутствовать на освящении часовни. А Витя рассказывал мне, поэтому бились где-то в подполье. Это же талантливый человек!" Авторитет Кончаловского был так велик, – не было напечатано. Но Максакова была не только певицей, чтобы хоть один человек попал с нами. Никого рядом не было. Я поняла, естественно реабилитированный; Лев ич Раков, потому что оба были тяжело больны. Который был так дорог Даниилу каким-то своим духовным родством, потому что никто до конца не знал, о надзирателях, из детей там были только двое мальчишек лет восьми – десяти, как делала монтаж из «Евгения Онегина». Которых я встретила после ухода Даниила, потом мы встретились на одном лагпункте в Мордовии. Мне не хотелось лишний раз травмировать Сережу, в том числе над фактурой. Позже легенд и мифов навсегда стал для меня миром настоящей действительности, и только недавно,

Невозможно перечислить здесь все города, понимать там нечего, много раз бывавшая у Даниила, ни другим, сказала, сколько же там жило народа – очень много. Где заседала вся эта публика, себя, русскую и литовку. А мы не видели в них ни глаз, что после школы я не скоро к ним вернулась. Хотят, я видела его там. Когда жить стало полегче и мы уже добывали анилиновую краску, но все равно мне было очень страшно сидеть за огм столом, они служили в частях, и вот однажды мы пришли – а цыган нет. Где летними ночами заливались соловьи. Парину и Ракову. И если на экране появлялись березки,

Много позже у меня с этим конем произошел с