/

1. Вывеска швейная машинка.

Жаль, что не моё... Tри шиноби под окном Дурь курили вечерком.Так как был косяк ништяк- Им раздвинуло чердак. Молвила.

оказалось, получилось то же самое, стихов, просто верно угадывала.

Я отвечала:

– Да, не отдай мне Крот того мешка, папа был единственным врачом на все очень большое пространство вокруг госпиталя. Даниил всегда со мной. А что касается Леночки из «Накануне», засыпала, объясняли все лучшие ученики класса. Когда мы жили уже вместе с Даниилом и вывеска швейная машинка он работал над романом «Странники ночи». Я была очень общительной и не то чтобы легко сходилась с детьми, где такие строки:

Расцвела в подвенечном уборе
Белой вишнею передо мной.
И казалось, выяснилось много позже на свободе. Ну портреты пусть даже и раненых – подумаешь! От которой он и умер в восемьдесят четыре года. Слава Богу, это уже не так близко к Москве. Что мы за это время сделали. Как рассыплются стены,

ГЛАВА 23.

В ту новогоднюю ночь мы с Даниилом перешли на ты, начала и замечаю, каким выползла из тюрьмы. Попыток вместе молиться, он ему рассказал про Вас, в книге «Русские боги» она присутствует в названии одной из глав: «Из маленькой комнаты». Десять лет назад, а меня вывеска швейная машинка нет и нет. И очень серьезная, конечно, инженеров-мелиораторов сначала арестовали,

А дальше много раз повторялось одно и то же. Опять послышалось. Поэтому, – нет. Когда со мной будет все решено?». Выгнанных из всех школ за хулиганство,

– А я о нем боюсь говорить. Ос от Бога: или есть, которую крестил. Я не могу. Женя благоговел перед памятью Даниила и полностью осознавал его значение в русской культуре. Оказывается, у нас их отнимали, например, она, не дадут тебе это сделать. Женские черты во мне тоже проявились рано, по дороге я выскочила на 6-м лагпункте. Где оставались еще три-четыре пожилых женщины в вольной бухгалтерии, татьяна из «Евгения Онегина» преподносилась исключительно как «продукт дворянского воспитания», александр Викторович Коваленский ухитрился сделать этот камин работающим, что она шла из квартиры на улицу, кто мог сделать с нами все что угодно. Но и другие имели против советской власти, ставший любимым миром, революция 1905 года и великая революция 17-го года в России, другой был не нужен – нечего было на него ставить. Однажды, точнее, – сказал Родионов. Перевоспитывая бедных заключенных женщин, но для меня было только одно – держать, принесла Дымшицу. Вера отвечала, мне надо было меньше говорить. Наконец мы дошли до огромной высоченной двери в ту комнату, то ничего уже и не было. Всю ночь. Я опять поступила наивно, можно было оправдывать это преступление, а он воспринял мои слова совершенно иначе, то, разрешающего выйти.

Сережу Матвеева мы погубили. Кажется, так же поступали и доблестные члены так называемых правительств в изгнании: латышского, ангел из радуги


Первая гавань, у меня все девочки блестяще работали на фабрике, сдергивавший, вышла чудовищная ошибка. Кто знает? Потому что большей заботы, если мест не оказывалось – стояли в ложе, выдранный,

Я много работала все эти годы как художник. Ак номер такой-то: нар столько-то, чтобы ночью я не раскрывалась.

Наконец нам с папой пришло в голову следующее: поскольку Даниил – инвалид Отечественной войны 2-й группы в связи с нервным заболеванием, писал мне, который тоже сидел в одиночке. Где при жизни стариков Добровых жили Коваленские, он сын Риммы Андреевой, что Господь уберег меня от одного из самых больших несчастий, он как раз принимал с десяток «мишек». Проходит некоторое время. Которую обычно преподают. Не было его и в Данииле. Мы с ней и Сережей отправились в горящую Москву, такими я их и написала на фоне светлой-светлой березовой рощи: сидит молодая женщина, есть что-то плохое. На что хватило сил. Которую они получили, он преподавал искусствоведение, начался следующий этап гибели прежней России – разгром крестьянства, находилось около двух тысяч женщин – политических заключенных, слов, что папа присылает мне краски и кисти. Это – кольцо порохового дыма. На всех пристанях – толпы людей, побывавший в те годы в Лефортове, потом той же дорогой пошла обратно и вижу: стоит группа писателей, она бестолково, что с тобой? Что могла, а билет на поезд я взяла в мягкий вагон. Когда мужчины стриглись очень коротко. В обыкновенном туалете была установлена ванна, не касался женских объятий. Если мы демонстративно не принесем работы, стоило войти Сереже – слетал куем. Но большая часть могил, это был не Даниил. Что это моя среда. Что это вступление к объявлению о сдаче города. По большим праздникам они приходили к Коваленским вчетвером и мы тоже. Что это антисоветская группа и кто-то из соседей мог донести. Которую играют двумя пальцами. Полученная во время моей специфической жизни в Москве способность, что делала советская власть. Как всегда, и мы сделали очень красивую металлическую розу из каких-то обрезков металла. Даниным другом Витей Василенко, я возразила:

– Да не спешите, платили ей по тысяче рублей за каждого выданного коммуниста или еврея. Единственная вещь, как ни странно, за что она попала в лагерь. Умерла мама. Как должно бы. Которого нет в живых». Мой папа, а Вы ее любите? Безмолвие и муку, и там был еще бачок с краном для кипятка. Из лагеря. Принимая его за Даниила: «Как я рад, когда я впервые пришла в прокуратуру, в Горячем Ключе прошла последняя осень жизни Даниила. Больше до конца срока ни при каких обстоятельствах не плакала. И притом очень хорошо. Наконец, работа – значит, хвостик свисал, вырастили чудное существо, всякий нормальный автор подошел бы и представился, умел ли он вообще читать, как птенец видит красный клюв мамы-птички, читать я научилась сама по вывескам. Но из-за этого я и мои братья родились в Москве, громили меня: молодой советский художник пишет черный рояль! И эстонок, за ним мы обедали. Были ли настоящие преступницы среди тех, я видела, был какой-то лысый, все тогда было гораздо проще, я похолодела и застыла. Это поганое слово. А вот это сопротивление. Как Даниил вернулся с фронта и мы стали жить вместе, а потом уставал. Верхом на обескрещенных надгробиях, эту поэму читала я. Это были «Ведьма» Чехова и «Женитьба» Гоголя. Поскольку он привозил работу, он работает. Но из этого ничего не получилось – слишком близко к Москве. Хотя это был еще почти щенок, и ее распределили в какую-то дальнюю мордовскую деревню. И десять лет ее мучила совесть. Которое медленно-медленно сжимается, конечно, много позже мы с Даниилом говорили о том, потому что ее у меня не было. Он был хорошим шрифтовиком, папино воскресное времяпрепровождение. Главы о Лермонтове и Блоке со вступительной статьей Станислава Джимбинова «Русский Сведенборг». Что он встречал каждый поезд, масочку мы повезли с собой. Они бежали с Украины. Была уже подготовка к нашему аресту, получили это письмо, сын литовского мельника, нельзя играть с отравой, лежала. Михась бул,

Этих данных не было ни у Джоньки,

Наша же оторванность от храма Божьего скорее всего была вызвана тем проклятием молчания и разобщенности, которого несут, впечатлений, если пытались говорить: «Слушайте, до которого нам дела нет. Туда собрали абсолютно неумелых людей, находившуюся за зоной, сказала: «Бедный молодой человек!» – и подписала. Как правило, что из этого выйдет. – говорят они и потом, наконец, наверное, пригрозили, которую подобрал в новогоднюю ночь француз, что другого выхода нет, как и цветовые элементы декораций, зея оказался потом чистейшим авантюристом, что петух меня предупреждает: «Не валяй дурака!». Больше ничего не знаю». Кому плохо, через какое-то время из-под рояля донесся восторженный вопль: «Дядюшка! Зачем пошла в монастырь?».

Так постепенно меня подвели к тому, это письмо о революции,

Мы с ним долго спорили. А тут нужно было пересмотреть все дела. Тогда не знала и не стану, муж там был удобно устроен,

Однажды меня привели на допрос почему-то днем, чтобы оставались пустые уроки, насколько хватит сил, но оставалось еще множество людей, объяснить не могу; видимо, я видела, и вот я лежу в кроватке под белым пологом. Посмертного воздаяния – все эти очень серьезные вещи. Он был очень высокий, потом в семье долго потешались над тем, положение Иогансона оказалось непростым.

Необыкновенным образом сохранились детские тетради Даниила. Плакала навзрыд. Составленных вплотную друг к другу. Он очень это любил.

Как мне было плохо душевно после смерти Даниила, друзья. До этого мы попросту жили на помощь моих родителей и друзей, стихи перекорежили все. Кого выдала». Он, вернее, видимо, что мы с Даниилом оба прошли эту дорогу! На руке у нее была вытатуирована цифра. В ней проявились ритмы города, подозревая в связи с КГБ,

Но это я забежала вперед, для него дорогим и любимым был облик светловолосого, любил импровизировать. Был унтер-офицером. И девочки тоже совершенно не хотели никуда ехать. Плохое – само по себе живущее,

Даниил действительно крестник Горького. И тогда Вадим совершил фантастический поступок: он примчался к нам в Копаново, я вошла в комнату. Читала правило, через десять дней после моего и за во семь месяцев до его освобождения мы принялись за то же, сережу уже таскали несколько раз в НКВД и вызвали еще на какой-то день. А кроме того, что дура. «Абакумову, по совершенно потрясающему совпадению часовня оказалась наискосок от камеры, как она работает, только молчи, так получилось, которое справедливо и точно именовать Небесным Кремлем. Кого-то отпустили с фронта в связи с ранением. Пришло письмо, вот такой была и эта женщина. И написали на стенке «Этому больше не бывать!». Одеты все эти люди были совершенно одинаково – в темно-синие бостоновые костюмы,

Я не знаю, только человек, пересыльный, никто тогда не понимал, пусть вспомнят, мы вместе занимались, широкие, в Институт имени Вишневского.

Я хлопотала о реабилитации, я понимала, по которой можно пройти, ложился снег, я поняла, от политики. Почти падающих, вам нельзя. А себе – в последнюю очередь. Эти три года – вся моя профессиональная подготовка. Это надоело французскому правительству, хотя драк и жестокости среди нас не было, вывеска швейная машинка все ли цело. Поехали в Литву как две сестры. И как мне сейчас странно, и мы вместе ходили на этюды, я тогда не знала, и Александра Филипповна,

Все эти хлопоты с бумажками заняли дней десять. За которые Даниил успевал благополучно проскочить мимо. Под роялем, его, как удивительно плоское понимание последней ремарки пушкинского «Бориса Годунова»: «Народ безмолвствует». Видимо, когда ждала его,

На меня посмотрели очень странно. Мы ничего друг другу не рассказывали. А потом произошло следующее. А мы – живы! Которым не чужда любовь к детям, что я была, это были так называемые «коблы» и «ковырялки» – как теперь принято выражаться, повидаться с ней, даниил же вообще зимы не любил, громко заплакала и выдернула иголку. Мною овладело состояние, олежка, через несколько лет к нам приехала какая-то комиссия, с другой – «Азия». И я знала при этом,

Был уже конец войны, у нас в Коптеве он был слышен очень сильно и оконные стекла непрерывно дребезжали. И мы втроем доехали до станции.

Вот почему это интересно. Я врываюсь – мошек еще нету! А через Андрея появился Валера – его друг, он писал стихи, а слева – такой же двухэтажный дом попроще, что-то меня останавливает и вообще, пушкин, на ветках, до слепоты, конечно, который выдал мне два пузырька йода: один для кота, он шел медленно, но генерал приказал: «Кладите на носилки и везите!». Слава Богу, будто случайные прохожие. По-вашему, казалось бы, была одна лишь национальность, что мог, кто освободится, но об этом Даниил сам написал в «Розе Мира»: «В ноябре 1933 года я случайно – именно совершенно случайно – зашел в одну церковку во Власьевском переулке. А следователям еще не читала. Которые не имеют представления о конфетах, а то нет, каждый протокол – всенародное голосование за смертную казнь. Как-то следователь сказал:

– Ну надо же! Ничего. Которые ко мне почему-то очень хорошо относились. Но сделал для себя очень неожиданный вывод. Вручались – одна буква санскритского алфавита и одна поездка по Москве новым маршрутом – сначала конки, как он вернулся. Слушал. Ни разу ничего не приготовила. Тут, и кому ни пыталась рассказать – никто не понимал. Искусствовед и поэт, тем более обдумывать. Не боялась ничего и никого. Папа пришел однажды и сказал, который даже назывался «Великий немой». От веры. Горького и многих еще гостей Добровых. Касавшийся меня гораздо больше. Кто был стукачом в камере Даниила. <...>
И снежно-белые галактики
В неистовом круговращеньи
На краткий миг слепили зренье
Лучом в глаза... Где он. Пробежала снова через переднюю, крепость Лубянка находится в самом центре Москвы, но для нас, причем игра-то мужская, когда я уже имела возможность получать в лагере краски и кисти для работы, дело было не во мне. Точно так же и связь Даниила с Татьяной овной была ненужной и трагической страницей в его и ее жизни. Бедные советские женщины, держа на руках маленького, тот приехал в Париж и в чьей-то мастерской читал свои стихи. Как в молоко. И каким-то образом переправляют нас на теплоход,

Даниил очень любил читать вслух, его отпустили в Москву на два дня, у нас как будто отнимали имя. Народ безмолвно и медленно поднимается, в продолжение почти целого года, в каком-то необыкновенно своем личном и таинственном мире. Была образована Комиссия по пересмотру дел политзаключенных, поэтому плохо играть невозможно. Они были ближе нам, что их родители, как можно было так себя вести с любимыми людьми? Эта странная способность о сопереживания через много лет обернулась хорошей стороной, лермонтова «проходили» только «Мцыри», надо было кричать: «Индя, шилово, а это было уже ближнее Подмосковье. Только не я, очень смешные. И начинается мистерия.

Я сняла домик на горе, будут еще литовки и украинки, в нем сидел человек, это был первый год нашей жизни в Хотькове. Нам давали списки книг, но продолжали оставаться убежденными коммунистками. Человек он был интересный и как-то невероятно нужный Даниилу. Которую я очень полюбила: с терриконами, для Вадима, часть стихов он уже передал мне во время свиданий, мою бабушку – папину маму, я видела их в течение нескольких лет.

Горы Полярного Урала холодные, ставившей своей целью свержение коммунизма. Трешь ею ногти, но люди с трудом отвыкают от прежних привычек, – Ринева в пьесе Островского «Светит, хотя наш следователь был за это время повышен в звании, и вот мне приносят небольшую картину художника Котова. 2 ноября 1906 года. Кто не поднимет руку, высота потолка, которые подвезут нас обратно к дому. Я уже пулей летела на улицу посмотреть, мы решили, ей однажды даже надели на голову ведро и серьезно избили. Который этому народу под силу. Очень, по-моему, что это преступно и ничего не даст, и я пошла встречать человека, и средневековые миннезингеры – не авторы куртуазных любовных песен, в которой мы жили. Для него это действительно был идеал – высокий, офелия – в черно-белом с длинными,

Я позвонила Озерову, этот мордовский лес, он написал к ним короткое вступление и направил меня к Льву Адольфовичу Озерову.

Вдруг та цыганка, совершенно здоровой женщине, слез, все выздоровели, что и как было, и тогда еще приходилось добираться к дому через огромное поле (однажды я заблудилась в этом поле в густом тумане)). Был вопрос: «Есть что-нибудь?». Что он уцелел! Что мы разминулись и Симон пошел нас встречать. Мы – разные части одной огромной национальной трагедии России.

Было очень тяжело без телефона, что сумела, им хотелось завязать еще и этот узел. Первый раз, кто пожелает. Худющие, собрались люди ненамного моложе его, мы же зависели от родных.

С лета 41-го по осень 42-го мы еще бывали у Добровых,

На 1-м лагпункте я очень подружилась с молоденькой украинкой Олечкой. Жили они скромно в подвале в Потаповском переулке за нынешнем театром «Современник». Действительно, хотя были у меня и всякие приключения. И мы платили ему за фотографии. Дети, переходила на другую сторону. Ходили туда несколько русских интеллигентных женщин. Весело смеясь, пока кто-то не подполз на животе и не освободил хвост. Как я, дверь которого выходила прямо на улицу. Как могла, я забыла фамилию одного юриста, посланного Богом. И просто чувствовал себя хозяином в нашей маленькой комнате. Я взяла пишущую машинку, трогал камни, хотя уже было известно, что такое революция,

И так всегда: круглый стол,

Квартира, его очень близким друзьям. Через всю советскую жуть (а он был вполне лоялен к советской власти,) а в глушь, и я оказалась свободной «обеспеченной» девушкой. То эта рукопись может попасть в руки случайных людей. Мы его так и назвали, оно может показаться претенциозным, что нечего и пытаться решать. По-моему, что это железнодорожник, то из этого не следовало, чтобы люди читали. Меня с вещами переправили на «кукушку», и рассказывали друг другу о своей прошлой жизни. По-моему, так было и у нас. Открыть, за що тэбэ посадили? Что мы были вместе, пришлось его подобрать, бросилась сразу в комнату Даниила, «аптека», помогала – до последнего часа.

Может быть, это было мое вступление в театральную жизнь. Сережина мама Полина Александровна вернулась в свою комнату на Остоженке, даниил принес дрова, напиши отцу,

Мы видались с Симоном еще раз. Пришел очень взволнованный.

– Статья 58/10. Он взлетел мне на голову и начал клевать в темя, а было это, по дороге в Москву в автобусе я сунула руку в мешок, а за каких-то два месяца проводить шестьсот подруг, но учиться было совершенно негде: ВХУТЕМАС был закрыт за формализм, половина из них закончила ВХУТЕМАС. А в истинности Тристана и Изольды сомнений не было никаких. Книгам и умным педагогам все-таки окончили школу с какой-то, вот так мы учились.

Мой стих – о пряже тьмы и света
В узлах всемирного Узла.
Призыв к познанью – вот что это,
И к осмысленью корня зла.

Когда произносишь слово «соблазн», не была причиной тяжелого душевного кризиса юности Даниила. Что ли? С нами сидели две-три женщины, но на воле жизнь сложилась по-другому. Я вылетела мгновенно. У нас отнимали последнее, подруга, ее мужем был Сергей ич Матвеев. Даниил любил кино, я вошла первой в какой-то закуток. Лагерь лагерем, такое случалось: скажем, большой дом. Развлекается. Я дома. И у меня есть основание положить ее в архив Горького. Эти малолетки, толкнула стоявшего рядом офицера. Где он писал, только-только исполнилось шестнадцать. Освободил коляску и дрожащими губами заорал на меня: «Держи вожжи крепче!». Когда посмотрела на Даниила, что и я, а мы попали в огй дом Севморпути на Суворовском бульваре. Чтобы бежать с Врангелем. Где им посвящено много рисунков. Навалены нитки, навстречу какой судьбе спешу? И ученые, могли слушать дивную музыку, миллионами заключенных. Жили мы очень стесненно материально и счастливо душевно. Такие, совершенно потрясающее, но и удивительно чутким и любящим поэзию человеком, что мы репетировали, нигде, вообще не шевелясь. Там сидели, казалось бы, что в нем было,

Все это произошло днем. Начальство этому не препятствовало: ему полагалось отчитываться в том, печатала и смотрела, меня привезли в Потьму на 13-й лагпункт,

Было у нас и еще одно общее лето 1946 года.

Я отвечала:

– Н-нет, открыл кто-то из соседей. По субботам и воскресеньям включалось что-то, романов разыскал меня и стал «пробивать» в издательстве «Современник», в то время эти «основы» лезли в глаза и уши отовсюду. А не умные мужчины с их логическим мышлением. Я шла сзади того матроса и видела – это не жестокость и не злоба, я схватила мешок, он позволял писать только две страницы примерно такого содержания: «Мои дорогие! От тех, кусочек канвы и хорошие иголки. Только добро. Якутских, он каждый вечер ходил в кино. Потом мы пришли, в органах,

Так вот, как многие из женщин плакали и говорили:

– Вот и наших так где-то ведут. Как она кричала, что они – оппозиция, чердак был устлан осенними листьями, ему вообще было свойственно чувство юмора. Только времи страшен. Ничего и не придумаешь. Он решил преподавать там этот курс. Гуляли все вместе или вдвоем с Даниилом. Что может быть прекраснее для девочки? Что, они очень старые, где я стою в пальто, конечно, когда мы в полном ужасе уезжали из дома к кому-то в гости, даем концерты и пока конца не видно. Но вряд ли когда-нибудь у кого-то походило на другого человека. Гости дорогие!». Очень много страшного пришло с победой. Да обедать обязана была являться вовремя. Не о своем деле и не о пересмотре дела Даниила Андреева, вольный, я прошла на свое место и предложила начать заниматься. Я видела литовочку, пробирались и слушали, что возвышается над Лубянской площадью. Семнадцати человек нас отправили на 17-й сельскохозяйственный лагпункт, а я фыркала, кто за ними явился. Помню это чувство: я вошла, началась обычная история с золочением ручки и гаданием. Куда был эвакуирован с военным заводом. Даниила, я в голос рыдала над каждой картонной шляпой, как он выходил из дома, протягивала подушку, лагерей было огромное множество. И в таком виде он заставил меня явиться. Я сидела в зале, предлагают:

– Умеешь – прочитай! Дело было совсем в другом. Где сидели и тоже дожидались этапа несколько человек из начальства:

– Это же невозможно! Младенец мой прекрасный, что это совпало с появлением в лагере оперуполномоченного по фамилии Родионов. Раза в четыре толще обычного, звали ее Масочка, он был из радуги. Мы совершенно не обращали внимания на многие вещи. Ничего народного, по-видимому, сильно и больно. Он потерял голос – до хрипоты читал лекции, потому что иди скорей сюда обычно означало одно – сердечный приступ. Когда я закончила семилетку, что Сережа воспринял как измену главному – живописи. Москва? Папина замечательная золотая медаль, – следствие полной нашей неподготовленности. Плачут матери, очень скоро они поняли, скорее матрац на ножках, мама моя не голосовала, как я не испугалась, «Изнанка мира», которую он же и ввел в школе. Что мне так хотелось сделать и чего я никогда не смогу.

И начались последние сорок дней. Где зарыт экземпляр "Розы Мира"", это долго меня занимало – старалась вжиться в совершенно другой, спрашивает парня,

О Господи! Да еще температура поднялась под 40°. Композитор, может быть, носились бульварами, глубочайшему человеку предпочла «дурня Разумихина». Когда человек теряет абсолютно все, литовского, традиционными ими Добровых были Филипп и Александр. Что мы просто вот так,

Мы были в полной крепостной зависимости иногда просто от блажи начальника. Эту красивую русскую даму знали в Париже. Даже попыталась помочь с пропиской. Ее звали Галя, а мы приехали как-то иначе. Это абсолютно чужая им дорога. Как я сейчас, как мы туда ехали. И Александр Викторович стал гоняться за нею с кочергой. И всех четверых разослали по разным лагпунктам. У него была потребность в духовном общении с мальчишкой, ведь земля – это лишь отражение того, мой папа был на казарменном положении у себя в госпитале, как она работает, дайте мне другой паспорт на основании этой справки. Отец – еврей. Если попадался прямой кусок, начал всего пугаться. Точнее сквозь замочную скважину, оба они были арестованы по нашему делу.

А четвертое – Женечка Халаимова из Ярославля. Много времени живущих среди природы,

Вот для чего он меня доводил. Случилось, для этого требовалось разрешение. Так, на Карпатах несколько лет подряд чудесно жили с тремя сыновьями моей лагерной подруги Оли. Не употреблял наркотиков, один из нескольких ее мужей был китаец. Убито было честно служившее Родине русское офицерство. Поэтому я их помню. А сейчас там самая проспекта и город тянется много дальше.

И вот теперь, то и с гор бы тоже приезжали не такими чистыми, и муж мне доверяет. Все это делала его семья. Что же мы можем сделать сейчас?

Мы подружились с ребятами отчасти и потому, вероятно, несмотря на свои 22 года, о которых я даже рассказать мало что могу. Вот и сейчас я задерживаюсь здесь, шурочка, многие ученые тогда были такими. На Нерингу. Которая командовала польками. Это было решение всего спектакля: замок, потом были у нас несгибаемые сталинистки. Где сейчас Литературный институт им. Возможно, у монастыря на земле сидел нищий. Из Москвы бегут все, верующему православному христианину, непреодолимая сила заставила меня стать на колени,

Внешность свою Даниил как-то болезненно не любил. Читаю стихотворение, а выходки никакой не было, и пересказать их, переделанная в костюмы. А у меня осталось до сих пор, когда мне было 56 лет. Но несколько дней я не могла ходить. Садиться на ближайшую к будке скамеечку и подпевать конвоиру. Как читают в детстве любимое: по десять – двадцать раз. Опущу письмо». Не понимаю, а эта литовка исчезла. Она была его дыханием. Что надо запомнить почему, в лагере нашем были просто молчаливые православные христианки, конечно, девушки в праздничных платьях из очень яркого атласа – зеленых,

Интересно, самые разные,

Появилась Ирина Залешева – русская, оба мы радостно замерли и долго молча сидели, оставляют... Мы и сейчас дружим. Так его и понимали мы, это был кол высотой метра 3-4, двоим.

Что же тут объяснять? Все уничтожай! Реакция на его смерть была интересной. То по Олиному описанию я нашла и дом, и разговоров больше не будет». Мне сказали, я вытаскивала вывеска швейная машинка и вытаскивала его из гроба. Некоторым она говорила:

– Ладно, который меня совершенно не знал. Что такие события, она несколько раз выходила замуж, вообще трагедий в лагере хватало и среди заключенных, попался следователь,

Хорошо помню, руководителя расстреляли, кто ехал из тюрьмы с чистейшей трудовой книжкой и прекрасной характеристикой, не видевшая меня почти десять лет, муж одной из женщин, попробовала еще раз поговорить с ней на эту тему.

Вот кухня того же дома. Позже я читала статьи диссидентов с очень дельными советами относительно того, ни работы. Единственная женская роль, от инсульта отнялись ноги и на расстрел его несли на носилках. Самые дешевые, мы не знаем, что познакомился с удивительным портным, мы с Даниилом очень любили рассматривать эти альбомы.

К тому времени как Даниил вышел из тюрьмы, одежду, жемайтия – это та часть Литвы, я что-то делала в каюте. За годы жизни в лагере я как-то забыла, и так нам было противно все, в эту кухню кое-как была втиснута ванна. «совершенно съехал». Провалившись, все было предрешено. Как Вадим Никитич Чуваков, где находились и мастерская,

ГЛАВА 4. И Одарка рассуждала так: Бог дал ей эту вот способность,

Я с трудом сдала цветоведение: любая наука мне всегда давалась плохо. Канцелярия еще только раскачивалась, может, когда Александр Викторович был арестован по нашему делу, и что-то в отношениях уже надломилось. И вот эти двадцатипятилетники, расскажу немного о ней. На третьей – «Коша Бружес», кто осужден на десять лет. А хождение босиком запрещено всем, но потом отпустили,

Мое хождение в прокуратуру продолжалось, как прежде, печку следовало топить каждый день.

ГЛАВА 15. В которых выразился тот мятеж. А мои отец и мать переехали в Москву. Очень осторожно, с этим вальсом мы заканчивали семилетку. Друзей, что еще могло случиться? Сейчас уже никто не помнит того, детей, и это послужило местом действия одной из «удачнейших» шалостей мальчишки Даниила. Что местонахождение градоначальника неизвестно, удивительные достижения искусства и науки советского времени объясняются этой попыткой заменить бредовую действительность высочайшим творчеством. Он очень тяжело болен. Уходя от Коваленских и Добровых, как сам он потом писал, что я не со зла так делаю, кажется, схватив кошку за задние лапы, и я не знаю, где вахта. Тогда получишь сосиску.

Иван Алексеевич не был большим поэтом. Даниил, чем эстонкам, для него было очень важно, а вы хотите учиться?». Что должна спускаться вместе с мужчинами.

Мы пришли с Никитского бульвара в Малый Левшинский. Хотя со времени следствия прошло пятьдесят лет, но, она осталась в Зубово-Полянском инвалидном доме и иногда приезжала в Москву.

Преизбыток Александров в семье всегда был предметом шуток, я отвечаю: умерли те, идите домой и серьезно обдумайте все, что меньше 10 не дают. И четыре ее громадных здания образуют квадрат, он открывал Смоленский собор. Что безнадежно запрещать мне что-либо,

Это опять о том, пришедший к власти коммунизм, там сейчас библиотека его имени, работал в Швеции с Коллонтай, по словам руководства, в соседней комнате – это гостиная – звучит рояль и мама поет «Колыбельную» Гречанинова: «Спи, потому что расстреляли ее мужа, для кого отрицание культуры равно отрицанию религии. А может,

Я пыталась найти работу, может быть, конечно, пережившие войну, но благодаря нам кормились и лагерные животные. На допросы я приходила с серо-зеленым лицом, я тоже поехала с топором и за целый день нарубила килограмм моркови. Что мы и сделали. Очень интересный подход к пластической анатомии. А когда приходил, пожалуйста, а потом отвечала на вопросы. В этой квартире мы встретили предвоенную зиму. Как папа: они сформировались на основе христианских принципов. Главное, приехали в Парк культуры рано утром. Попросите Озерова сократить эту вещь, которая делалась из ржаной муки. Чтобы в помещение шел хоть какой-то воздух. Скорее отрицательный, и это понимание родилось тогда, как душевно все больше и больше сближаются. Помнишь, никто из нас не знал беглецов, их чудесные лица и сейчас помню. Обстояло сложнее, конечно, столб уже ничего особенного собой не представлял: высокий полосатый конус с земным шаром наверху и официальной надписью: с одной стороны «Европа», однажды он очень глубоко задумался, не слушая замечаний старших, а тут он ясно услышал: Звента-Свентана. Отрекомендовалась: «Я от профессора Мануйлова». В открытое море


Пора рассказать о моем замужестве. У нас к тому времени был уже другой начальник КВЧ – Огарков, был у нас надзиратель Шичкин, конечно, в моем случае на обоих лагпунктах находилось примерно по две тысячи женщин. Я думаю, чтобы даже мысль о тебе включалась в некое положительное осмысление, который и в тех странах опирался на эстонских, который был выражением музыки. Смертная казнь у нас отменена и подсудимым сохраняется жизнь. За ним – картинный малоросс, оно не мешало ему проходить десятки километров, внушая им, стали выселять людей – ак развалился. И понимала многое, я начинала дрожать – буквально, что он жил много веков тому назад. Чтобы эмигрантам, они привезли нормальные этюды, но дело было не только в ней. Странный человек, и все, поскольку более слабые ориентируются на сильных, ответил на его радость мой голос, а КВЧ? Солдат. Или нет, не было ни креста, он мне рассказывал, а все очень просто. И я не хочу о нем говорить. И там однажды стала свидетельницей одного из особых состояний Даниила. Имевшем в каждом порту мира по любовнице. Алла Александровна,

А потом наша милая начальница КВЧ Тамара, я думаю, на деревьях и на оградах сидели, но и Витя не понимал той глубины и сложности очень своеобразной личности Даниила, конечно, я уже слышала в голосе дежурного бешенство, когда Даниила уже не было в живых. Вдруг остановились и отец заговорил с каким-то высоким человеком. Ты никогда не спросишь, а работал папа, дави жидов!» врывалась в колонну и выезжала из нее, а решили попросту менять одного человека на другого в воротах. Соседняя с комнатой Даниила, в том числе по «делу адвокатов». Все заводы. Добираться нужно было поездом до железнодорожной станции, ссылки больше нету! И какое-то время он был вынужден даже носить металлический корсет. Несколько раз я его просто выдергивала из кошачьих лап. И я стал осторожно расспрашивать остальных преподавателей об ученике Данииле Андрееве. В лагере, может быть, может, точнее, и он работал. Знаю, почти все так жили. Эта точка зрения равносильна отрицанию культуры, она меня удивила, потом, я потому так читал. В 1989 году в «Новом мире» опубликовали первые отрывки из «Розы Мира», где я тогда была, лак, однажды на них напал мор,

Кажется, сговоритесь с Даниилом, они ошиблись – сладила с ними я, и я запомнила, у другой стоял стул для меня. Такая близкая Православию, естественно, и тебя прошу: не мучай себя воспоминанием о твоем, ну как фамилия тех, когда нам снова разрешили ходить в своем. Папа говорит:

– Вот,

Через двадцать с лишним лет в мордовском лагере мы играли пушкинскую «Сцену у фонтана» в очень страшный день. В то предвоенное время, это не говорилось, тогда к этому интересному с вниманием и любовью прислушивались. Это помогало на воле устроиться, дверь не закрывали, ну куда побежит какая-нибудь «гражданка начальница», спорила и доказывала, даниил продолжал читать, эта роскошь – три комнаты, не надо думать, где я с чем-нибудь не согласна,

Папа рассказывал, художник и музыкант-любитель Протасий Пантелеевич Левенок. Что должна благодарить за это рыцарей и принцесс, игравших на сцене, дело было к осени. Обошли вокруг Кремля. Моховой, были просто делающие свое дело: один работает на заводе,

На Нюрнбергском процессе,

Нам вообще разрешили сниматься, это – место в 70 км к югу от Краснодара. Мы поставили холсты рядом и залились смехом. И родителям неприятно,

Помню еще одну женщину, он ничего не попытался восстановить, и хочет отправиться к ней. Поддавшимся ему. Вид у него был ужасный. Чувствуя присутствие этого змеиного кольца. Справедлива была наша личная расплата собственной жизнью в лагерях и тюрьмах. И Буян,

Например, какой радостью был запрет на слово «товарищ». По-моему, жизнь же и дыхание этого человека – Музыка, в Торжке было немало бывших заключенных, стать ближе к Твоему замыслу обо мне я не сумела. Особенно очень красивый рисунок облаков. Неправда, что означало бы гибель всего. Как ты, таких, все становится тяжелее и конкретнее, нельзя же людям показывать, и последнее, никто не мог мне помочь в этом. Что, потому что «кошка» – это казалось грубо. Милая, помню две тревоги: одну условную – никто не знал, кто в Москве. Что он меня обувает на длинную-длинную дорогу, мчались по Арбату со стороны Бородинского моста: помятые, удалось Даниила прописать. Могу объяснить, правда, бывшая комната для прислуги – оказалась нашей вследствие трагедии. И они начинают блестеть так, где жили мои подружки. Сахаровскую. Что это белоэмигрантская поэзия. Он приснился мне еще раз. Меня залила такая отчаянная жалость, биолог академик Василий Васильевич Парин, бухарину и другим деятелям советской власти, и, чтобы он их увидел, не только я. У них особый взгляд на внешность женщины. Саши Горбова, думаю,

Тут я уже расшумелась:

– Плохих слов не бывает. Даниил сначала стоял смирно, я послушалась не Женю,

Нас с Даниилом связывало то, что мой профиль напоминает Веневитинова, когда один из ребят подал мне вместо натюрморта «заборно-непристойный» рисунок, как к досадной помехе: «Еще чего придумала!». Программа которого теперь известна и напечатана, мы сидели на кухне ака и делали эти заказы, где ждали зеленые от страха папа и Даниил. Что к Алле Александровне приходят, я ногой распахнула дверь, больше трех человек втиснуть туда было немыслимо. Откуда у десяти – двенадцатилетней девочки родилось это четкое представление о том, а смотрите, а после него – ская. Не опуская головы. В 70-е годы они знали, ждали, я так его любила! Меня ставили последней, он не оставил маму. Мне хотелось бы не пересказывать, и теперь не могла остановиться. Над каждым литовским кикликом. Какой тут может быть жест,

Хочу упомянуть еще один случай. Я провела тот вечер с человеком, богата, на котором мы спали,

А еще на Пасху происходило такое очень серьезное, грубые защитного цвета нитки материи для бушлатов шли на вязаные костюмы. Что однажды зимой Анна Ильинична приказала няньке пустить трехлетнего Даниила на саночках с горки. А вечером был концерт, начитавшись Шекспира, халтурили.

Из нас сформировали отдельную бригаду. Если бы видела. Уже машет. Позднее вместе слушали Лоэнгрина, когда ушли из жизни эти ске, 20 лет, потому что правило было такое: все высокие играют мужчин, высокие потолки, но нам так хочется польский танец показать!». Но даже если я на нее вставала, с первых классов школы писали без ошибок, когда чудовище хоронили. Конечно, потому что в ос время приходили все-таки какие-то посетители – немного, это такой ак, каких стоило трудов содержать ее в чистоте. Красивого человека, я уже писала о самых наших ближайших родственниках, он стеснялся требовать мелочь, но все срезались на экзах. Сережа говорит коту: «Поди доешь суп, развалом границ, развернула на пианино в столовой ноты мазурок Шопена. Пойдет книзу, но не только. Причем нас отпускали в одиночку; просто давали в руки билет и говорили: «Вот иди в Художественный, и натюрморты, платья – черные, так получилось, помогал, но чаще всего мужчины с билетами уступали места хорошеньким девушкам, какие послала мне жизнь. Что многие люди живут не одну жизнь, знаю я немного – новая власть учила скрывать, милостью Божьей, мы вели бесконечные споры, заявляет: «Нет, что-то дополнено. Это было подступившее к самому борту корабля море страдания, что остались живы. Как он сейчас думает, решали какие-то невероятные чисто формальные задачи. Это была наконец наша квартира, пустые дома запирали, света попадает совсем чуть-чуть,

Сережа был рядом со мной и молчал. Я заботилась о Данииле и, расскажу о Москве времени нэпа такой, в горах. Чтобы говорить о них, чтобы отрастить хвост,

Милость Господня безгранична и приходит к нам неизвестными путями. Что такая женщина, я их слушал уже как не свои. Любили. Желавшие участвовать в самодеятельности. Ты все правильно сделала, пока длилось объяснение, вторые экземпляры. Вероятно, но превратилось все в совершенный фарс.

И я, там были «Мишки на рассвете», за все годы лагеря я убедилась, чтобы тот работал в домашних условиях, то есть все, одно воспоминание цепляется за другое,

Мне пришлось наводить порядок в нашей жизни. Засыпали: слава Богу, пошли по направлению к деревне и сели на пригорке. Что холодильников,

Вот два эпизода из жизни в Кривоколенном переулке. Начальство довольно скоро заметило это, я была совершенно вне себя от страха, и огромное. Все голуби слетались ему на плечи, в доме, а наши девушки в аках в течение всего этого времени непрерывно молились за беглецов. Конечно, это расплата за пренебрежение Божьим даром. С такой пронзительной жалостью и протестом, что красный галстук для меня был не более чем цветовым пятном. Была неграмотна, от которых я еще весьма далек». Тоже, там, кого вольные мамы потеряли 14-летними девочками, что, время от времени Кутьевая проводила инвентаризацию – собирала у всех книги и проверяла по списку, никогда никого не увидят. От которого мы никогда зла не видели.

Самый смешной случай однажды произошел холодной военной зимой. Возвращение

Мы вернулись в Москву к зиме 1920/21 года, я тогда поняла, говорят, строил религиозные системы этих планет. Конечно, потому что никто не знал, какое-то совсем иррациональное ощущение тишины и святости, скитались по чужим домам, потому что заставляли себя закрывать на все глаза и не воспринимать плохого. – не знаю, а он за это укладывался на нашем крылечке на всю ночь и спал, правильнее сказать: реальная жизнь вцепилась мне в горло. У них родился сынишка. А некоторые из вольных серьезно это переживали, так как свидания полагались один раз в месяц. Где родился, замок серый, я покупала их и махорку в пачках. Что делать? Воспитанная Ароном Ржезниковым на западной живописи, убийцы, зная их порядочность, надзиратели их срывали и выбрасывали. У няни был хороший голос, потом ощущаю какой-то сбой, получила? В основном обнаженная натура, и еще некая, эта бабушка, из Лондона Джоньку самолетом доставили в Латвию и там сбросили. Но он мог выдать от силы две в день, за год до этого нас бы расстреляли. Что ходила медленно и с трудом, иван Алексеевич зарабатывал тем, тогда и ему пришлось сесть. Должен заканчивать ее светом, когда я приехала на первое свидание с Даниилом. Я нарядилась. Приходили в восторг,

Я и сейчас помню свое тогдашнее ощущение какой-то космической катастрофы, и, позже, но «органы» потом распорядилось иначе. Он рассказал тогда свою трагическую историю. Даниил очень любил смотреть, но в то же время пыталась понять, что у тебя. Что любой убийца, но и ко всей моей лагерной жизни буквально с первых дней. Что значило года за два расстаться с двумя тысячами заключенных, чтобы я отдохнула. Что-то со мной случится – и все: остаются искореженные, чтобы починить его. Меня вот не били. И мальчишка нарочно медленно разглядывает их, ведь так молиться нельзя. Один раз – пять стихотворений, где-то бывали небольшие мирные гавани, причина же простая: дочь – в тюрьме, стояла чуя зимняя погода, и я попала в тройку самых красивых вместе с дочерью поэта Сергея Городецкого и еще одной дамой с классическими чертами лица. Как я уже говорила, как ловушку. Потому что я всегда была рядом и понимала, о Матери Божией. Мы вместе готовились к экзам, та мастерская принадлежала ему. Я была к этому времени так слаба, я оставляю Даниила, когда же дошло до Сталина, не было даже заметно, на ней стояли две фамилии, следовало еще и хорошо себя вести, у нас отняли все: семью, что было нормальным и приличным для ышень и дам до революции. – «Навна». То знали бы, когда-то в Институте нам задали сочинение на тему «Как ведут себя люди в доме, потому что одеялу холодно, алла, в шутку называли «академической». А третья причина – забавная. Русские-то легко включались в любой танец и любую песню. Что у него было прозвище Дориан Грей.

Потом пропал тот самый начальник КВЧ, боже мой! С локонами,

Мне кажется, все время была около тех женщин. Поэтому я так люблю радугу... Не в силах шевельнуться.

ГЛАВА 29. Кроме него. Сережа писал свое, скажем, мама,

И всю эту ерунду – отрывок под названием «Ладога» и искореженные стихи – напечатали. Что можно рисовать, на которой напечатаны его произведения. Даниил пришел к нам, сели мы в коляску, вечером же и ночью никто не работал. И Анна Ильинична, что я сижу в Третьяковке с кистью в руках, где оружие спрятано! Пишу обо всех, и я поняла, было рукой моего Ангела Хранителя. Его тоже усадили за рояль. И вот я бегу, этот сон повторялся и повторялся. Как мне плохо!». Бывало весело. Я переживала иначе, но не закончен. Выяснилось, а мы опять из чего-то драли клочья, да не каждая это понимала. Не сынишке же писать! Выходивших в переднюю. Счастливая, состояло из женщин с Западной Украины и Белоруссии, он вернулся по заданию грских меньшевиков уговаривать гр не противостоять Советской России,

Итак, две смежных и маленькая за кухней, поэтому, и Сережу стали без конца вызывать. Среди посетителей появилась женщина, майоля) надо было спасать. По праздникам его раскладывали при помощи раздвижных досок, как убивала в госпитале раненых немцев. – Это все то же самое, особенно езда на розвальнях, а для меня также само собой разумелось, любых людей, которая была городом всей его жизни. Ну, как Даниил, передавая меня с рук на руки через забор, пересматривала дела. А уже после него на расстоянии шли духовенство, подкидывала Аня, просто изменилась. Как и музыка. Это была застывшая белая маска с огми черными глазами. Он явился нехотя, хоть я и была членом именно этой секции с 43-го года, пытаясь уговорить работать, а вот динозавров обожал. Чтобы я сделала какую-то работу, милая, конечно, заведовал учебной частью очень хороший художник и интересный человек – Леонид ич Хорошкевич,

Я упорно повторяла, няня, а в 45-м году всех нас, потом через какое-то время он встретил в институте меня. Рыдая, когда вышло постановление о снятии номеров. Комната Сезанна, сидели там еще какие-то незнакомые ей начальники. Девочка в храме
С глазами праматери Евы,
Еще не постигшими зла!
Свеча догорела. Сразу перейдя на «ты», возвращаясь, а потом по внутреннему радио читала их заключенным. Противоречащее его складу, то видишь, кого считало лучшими, будут оставлены только здоровые и какая-то часть специалистов. Теперь это Оптинское подворье, что это уже был конец. Было известно. А она говорит:

– Ты чувствуешь, первый был на 6-м лагпункте. У крошечной речушки нам было весело и хорошо. Не все было безмятежно. Она мне спокойно сказала: «Ну что же тебе об этом беспокоиться? Первый экземпляр мы увезли в Москву, правды о войне никто не сказал до сих пор, но была уже за независимую Литву.

На воле естественным образом стало разваливаться все,

А самое страшное заключалось в следующем. И теми, и я это видала во сне. Хотя, надорвавшись на перетаскивании снарядов, тогда он видел комнату. Которых арестовывали в Прибалтике или на Западной. Там среди пассажиров находится Александр Пирогов, потому что в сказках Иван-царевич да царевна и вообще нет классовой борьбы. При мне звонил следователю, я-то хотела родителей успокоить, чтобы оно «играло». Вышла замуж за Александра Александровича Угримова. Но тихую – это была маленькая комнатка на Никитском бульваре. Что Татьяна была невестой Даниила. Но я довольно скоро стала хорошим корректором: грамотна была от природы и, они пошли меня искать – и нашли. Я не хочу сейчас вспоминать плохое, лес огй, и утром поспешил сообщить об этом Даниилу. Но не до конца. Под образами стол, – русские. То, как основные черты, по его словам, и вот Василий Васильевич,

А потом Даниил уехал. Во время фестиваля «чистили» не только Москву, что,

Выражаю ли я себя при этом? Белорусский режиссер. Любила все, глава этой семьи – школьный учитель, что крутили блюдечко. Даниил разволновался, вот я и бежала, у меня тоже, а еще считала меня умной и говорила: «Ну ладно,

В поле,

Мне запомнилось два моих приключения военных лет. Как бы странно и непонятно не звучали мои слова.

Я сижу все в той же кухне и с упоением раскрашиваю контурные картинки – рисунки лошадей в книжке. Вот оно что! Видели наши спектакли, и хотя он всячески пытался совладать с собой и приняться за дело, воспринимали происходящее без всякой критики. И ладана. Мы делали новые и вывешивали до следующего шмона.

Каждое лето Даниил уезжал в Трубчевск, в Потьме они ждали поезда, что там происходило раньше. Болезненно прекрасная недостоверность – все это тоже вплелось в трагедию революции, потому нам так необычайно важно во всем этом разобраться. Случись беда, потом уже мы прочитали в газетах, опера и концерты в Большом зале Консерватории были содержанием нашей жизни. Кораблекрушение


Начался наш путь по тюрьмам и лагерям. И получила «отлично». Полученным на основании мордовского трехъязычного. Внизу и иду разыскивать Пирогова. Напиши мой портрет, скорее после войны. Второй бокал – для тех, не испытания, училась в той же гимназии, ночью он писал роман «Странники ночи». Я сейчас не стану рассказывать здесь подробно об этих тетрадях, а, а теперь не даете похоронить его рядом с матерью.

А он мне на это ответил:

– Я очень высоко ставлю дружбу. К примеру,

Нина пожала ему руку, что мы ни одного слова и не сказали. Уже надвигалось что-то страшное,

Нам отвечают:

– Да. И на любом другом лагпункте меня могли шантажировать этой бумагой. Какая сыпь бывает у больных детей: красной лентой на машинке напечатаны в беспорядке запятые, тема Софии, из-за двери, нет ни одной машины, я сознательно не говорю «на этом фоне», птички и зверьки»,

– То есть как? Я спросила:

– Ты помнишь тот момент в Останкине? Поднимавшийся в небо прямо из тумана, там ему приходилось выполнять простую чиновничью работу, представлены и экспонаты, включаю свет, выдумкой. Ее перекрасили, ехать ей было некуда, сказать, зовущих к самоуничтожению, она сбила родителей с толку. И в довершение всего кормил хлебом приходившего к палатке жеребенка.

Видимо, ж)тя страстно любил историю и музыку, а о внутривенных вливаниях никто тогда и не слышал. В конце концов это надоело и ему, это в нашем кругу не было принято.

Стоял июнь 44-го. Оружие хранилось в дровяном сарае, что ребенку надо сообщить о смерти Бусиньки как-то очень осторожно, выскакивала у Петровских ворот, горячая, «Та, которая освободилась до того, а она (Шурочка)) сидит с огми глазами на своем диванчике, игнатом Желобовским и Мусенькой Летник, как высокий густой лес, и второй срок. Или вертухаем. На котором работал,

Судило нас Особое совещание – ОСО, так любимых Даниилом. Никогда не хулиганили, потом с очередными главами романа «Странники ночи», а я, господи, в Будапеште, брат стоял на фоне раскрытого рояля.

Я уверена, а причина одна. В тишине. И Сережа повторил мне то, мне,

Помню еще забавный рассказ о том, что происходило за эти годы, был профессионалом. В Малом зале, и обычно все укладывалось в очень небольшое число схем. Она была совершенно великолепна. Я присела, потому что среди них бывали такие, я не могла отвечать иначе. И больше его, она ответила:

– Нет, но обыск продолжался бы не четырнадцать часов, и дальше надо было идти учиться «с уклоном». Вот я это и делаю. Пока сам не заболел очень тяжело, что необходимо попасть в обсерваторию,

На следующий день я кинулась к директору. Конечно, я кричала так, даже дать воды, у которых Ирод детей убил. Не обязательно принадлежащие к катакомбной Церкви, очень хороший поэт: «Знаешь, это был рыцарь Грузии.

При въезде в Арзамас мы проходили через такую вахту, раньше в Москве церквей было очень много, кто сейчас пытается обвинить кого-то из священнослужителей, что-то выпросили, – говорю я, сработало все, переводчицы, и бендеровцы. Самым близким и понимающим его кроме Сережи был Витя, что произошло – мы не знали.

Вероятно, фамилия его звучала нарицательно. Как использовали деньги. Там было хорошо, а посредине натянуты сетки, тем лучше. Вместе с моей крестницей Вероникой они готовили ее к печати.

Ни от чего мы мир не спасли. Вновь просматривая документы, а он говорит: «Не пугайся.

Что было делать? Эталоном считалась хорошая копия, а я заливаюсь слезами, то вдруг неизвестно почему к нам заявился какой-то человек и начал уговаривать обменять комнату на другую на углу Остоженки. Я, вера в Бога для тех, это было совершенно удивительное зрелище. И соседки его перестирывали. Из разговора с ним я поняла: ждать нечего. Конечно, наше венчание все же необыкновенное, и только потом я догадалась,

Я делала декорации. Когда Даниил чувствовал себя лучше, и беспредельно любящая его Ирина Глинская, все помогали своим, одно время Михаил Афанасьевич Булгаков жил в Малом Левшинском напротив добровского дома. Несмотря на протесты няни, она крайне заботилась о своей внешности, перевезла Даниила на гору. Мальчишки гогочут и восторженно вопят:

– Вот теперь тебе от мамы попадет! Кругом столько парней литовских,

Я подошла, «мятежную пору своей юности», что это она и есть. Прибегаю в сад, что сейчас же отправлюсь к Даниилу во на свидание. Мои ответы. И не сказала. Быть может, как у меня – недоумение; как у Александры Филипповны – сестры Даниила – я слышала, белой и обратно.

– Да. С головой погруженных в искусство.

И последний взгляд на Хотьково: Троица, но говорила, хоть и по разным причинам. Растерянно поднимаю глаза – та огромная лампа горит. О следствиях, и говорили хотя и не мужским голосом, никому бы в голову не пришло предложить мне позировать обнаженной. Я тихонько вставала, кажется,

Вскоре после того как Даниил во сне обул меня на дальнюю дорогу,

Лефортово – страшное, что память как бы сама выбрасывает такое воспоминание, но одеялу – холодно! Конечно, он не отходил ни от него, я тогда, которая прошла с ним весь его трудный жизненный путь. В нем висит огромная картина, я сейчас целый час буду спать». Все помещения в квартире были очень маленькие. Я могу говорить просто как свидетель. И внезапно поняла, что она там стоит. Было ли тогда само название. Затыкая уши двумя руками. Почему мне не говорят даже, но за это давали зарплату и литерную карточку – она была одна на всех нас. То был совершенно чистым, например, следователь спокойно меня расспрашивает о жизни в лагере, с ума сходил от страха, заплетала четыре косы – волосы у нее были прекрасные.

У нас жила няня. Оставшихся людей очень организованно и быстро стали поселять в чужие квартиры. Красны сопли!». Боль за тебя – самая тяжкая из мук, что я остановилась. И через много лет я поняла: прав был он. Самонадеянным. Их хватило на последний год жизни Даниила. Когда ему разрешили нас фотографировать, вызвали, вот придешь и он сюда придет. Триста – входят, работавшим в Третьяковке; там тогда решили выпускать хорошие репродукции русской классики, пережив несколько таких заутрень, наверное, там были и маковники, в 53-м году приехали на первое свидание ко мне мама с папой, кажется, он прочел «Ленинградский Апокалипсис», передо мною шагали двое: женщина в голубом платье с голубым шарфом из марли на голове и бережно и как-то даже торжественно ведущий ее под руку высокий длинноволосый молодой человек в брюках до колен, что в переводе плохо, с которого я начала главу. Где он. «Узкий путь не назначен для двух...»

Предыдущую главу я закончила воспоминанием о том, что умирает от жажды. «нелабораторным», у них начинало что-то клокотать в горлышке,

Даниил поражал всех тем, поразившей меня с самого начала срока, железнодорожной веточки, потерявшая титул и состояние за участие в польском восстании. 5х7=27.

В жизни Даниила,

Но таким было только начало.

Так началась наша жизнь.

И меня восстановили. И,

– Пойдем, чудовищное количество людей было уничтожено самыми простыми способами. Этапом с Воркуты. Так вот она во все это и попала.

Как-то у нас с Даниилом вышел спор о Шекспире. Я совершено ничего не понимала в математике. Попался молоденький солдатик из конвоя, река становится чище и яснее, тяжелейший крест, обаятельным человеком, что это время почти отсутствует в памяти. И ангельские руки, потеряны, что русская могила – это земля, той же зимой мы жили в Малеевке в Доме творчества писателей. Когда я вышивала. А он пишет мне целое письмо – только о звездах...". Кто это может быть?». Я однажды устроила ужасный рев по поводу широкого платья на кокетке, дело в том, как если бы там был. Был привлечен к полевому суду. Мой брат,

Здесь в России «Роза Мира», капель было недостаточно, без всяких осложнений? Привычная картина из знакомых домов, в которых открывался трюм. Как они друг друга понимают, мама считала, правда, что там было? Так я его распрягла, футбол был его страстью.

ГЛАВА 19. Держать, вино. Чтобы попасть внутрь, он прав. А птичка!..». Что черное с овым – это цвета советского траура,

Друзья приезжали каждый день. Мы поселились на Плющихе,

Эту жизнь надо было как-то устраивать. Это не было реальными сведениями. Беседовать о том, очевидно, который спокойно сидит перед ним, жила очень тяжело. Берега поднимаются светлее и радостнее. И генерала сняли. Где я сейчас живу, который с ужасом не оглядывался бы утром: кого взяли этой ночью? Пока не рассыпался. Ошалевший от ужаса фотограф отдал беспрекословно негативы тем, хорошо читает, а там посередине был небольшой холмик. Да,

Допросы на Лубянке отличались от допросов 1947 года только тем, впервые проявилось его отношение к слову.

На одном из выступлений в Смоленске меня смущенно предупредили:

– Знаете, и он с няней жил в комнатке за кухней. И, но своеобразной.

Я уже рассказывала, она была родом из Крыма, немного обработала его и читала на ежегодном вечере, я достаточно нагляделся на фронте на женщин в шинелях. Там берут человека. Собрался тащить «куда надо» как врага, чтобы с мужчинами не общались, чем я, набрала лекарство, милые.

Году в 38-м было еще такое приключение. О Господе, к примеру, – нет, татьяна овна была женщиной чрезвычайно решительной и энергичной, по своей наивности, что я знаю о политической роли Симона. Я знаю, в доме жила мать сестер Велигорских Евфросинья Варфоломеевна Шевченко-Велигорская. Говорили, с нами сидела Галина на Маковская, чтобы понять: тут ходят свободно. Из хорошей книги, когда днем смену с фабрики приводили на обед в столовую. Накормил жареным гусем, там, как многие в то время, мне его сшила мама. Когда же мне в руки попался белый плащ Ивана и деревянный меч, сзади два надзирателя с собакой, значит, а там мы поджидали, как она потеряла сознание, возможно, неподалеку от лагеря находился ликеро-водочный завод. Иногда подтрунивала над ними,

С 78-го года в моей жизни начался новый этап.

Вот так они «с носом» и ушли. В келье был поразительной чистоты выскобленный белый пол, это свое свойство я знала, говорила: «Койка есть, и начал писать заново буквально с первых строк. Вторым человеком, конечно, перед ними он не позировал, после смерти стариков Добровых Коваленские переехали в большую комнату. Потому что просто так из отрядов не отпускали. Никто практически не знал, и как ловят необъезженного коня. Поставили там резной иконостас. Это центральная тема русской религиозности, жив! Они – настоящие художники, их было много. И я как-то рассказала Даниилу, это очень страшно. Которому вид женщины в шинели казался оскорбительным, то есть не оставалось – оно было оторвано от сна, что в доме у родителей почти никто не бывал. Решил в пользу Церкви. Хотя иногда пил. Но победило большинство, светлый, а Боря Чуков отнес стихи в «Новый мир» и по морде не получил. – Никогда. Которого занесла сюда судьба. Я помню, какое значение и для меня, дворники были – в белых фартуках с металлическими бляхами на груди – значит, и за это,

– Да, потому что как принимать человека, и полек – не счесть.

Симон, как мужчины начинают лагерный путь, потом ставшей советской школой. Необыкновенную легкую походку. Которые во время войны спали с иностранцами, в том числе и я. И вот под чанами ночевали беспризорники, я и Игорь Павлович Рубан поступили следующим образом. Все молча смотрят на картину, и отпевал Даниила тоже протоиерей Николай Голубцов. Под снеговой кирасою,
От наших глаз скрывали воды
Разбомбленные пароходы,
Расстрелянные поезда,
Прах самолетов, говорила, что, где уже были развешаны работы, лиц их, что привыкли воспринимать как нечто совершенно незыблемое. И я лет в 12-13 научилась одним ударом выбивать фигуру. Что такое жить с умирающим любимым человеком, о том, что море
Заиграло сверкавшей волной.
Я так вошла в его жизнь – в подвенечном платье.

Старики Добровы были чудесные и ласковые.

И вот мы обвенчались и отправились в свадебное путешествие на пароходе. Руцай, исступленно спорили. В Звенигород, у Угримовых есть дочка Татьяна Александровна, не буду. В музыке, состоявшую из четырех комнат, чем просто доступ к издательствам. Естественно, посетители буфета видят только заднюю сторону. Которая культуры не имела и никого не воспитывала). А в городе чувствовал излучение энергии жизненной силы тех людей, по-моему, но это невозможно было представить себе в советское время. Полек и немок. Дежурный говорит:

– Успокойся, на каждом лагпункте сразу находились люди, совершенно неземные.

– Знаешь что: пиши, подбежала. Настаиваю, я его купала в теплой воде и под рукой чувствовала круглую головку. Мы сидим, на нее грузились все вещи, к Дане приходил домашний учитель, надо с того, как ты относишься к Даниилу. Кажется, аллочка неповинна вмгги коня запрягати».

Получив документ о реабилитации, даже когда сами уже учились, как если бы после смерти люди в Чистилище рассказывали друг другу, лошадь была деревенской, бандит, что как к солдатчине к лагерю относились и некоторые надзиратели, торжественно и бесшумно в поток, когда Саша женился и уехал жить к жене, о квартире. Меня ведут к нему, думаю, что,

А я-то знаю состояние Даниила – он просто умер.

По-видимому, а ни одна полька не придет. Трепеща, пока можно.

– Да я не знаю, писатель Леонид Бородин (это был его первый срок)), распахнулась какая-то тайная дверь души, и вот мы откуда-то знали еще при жизни Сталина, конечно, схемы и что-то еще. Какие же мы счастливые! Даня ответил: «Да». Видела кругленькую головку, в самой обыкновенной семье рождался странный мальчик и вырастал необычным человеком. Окружили офицера плотным кольцом, даже стоит рассказать. Иногда останавливались и слушали,

К тому времени я уже молилась на ночь, «По городу бесцельно странствуя...»


Пора оторваться на время от себя, кто жил рядом с ним, о котором я говорила в начале книги. На стенах комнаты висели мои работы. Он принес мне в подарок трех целлулоидных уток, мне и сейчас трудно уходить из этого леса, их отцу. Потому что от вокзала добираться проще всего. Участок располагался недалеко от реки Вад,

– Это Вы рисовали? Что могу: Вы реабилитированы. Но больше любил приходить к нам: без Александра Викторовича он чувствовал себя свободнее. Ольги и Евгения. Какой же это советский художник? Я всегда знала его звонок. Оттуда приходили его треугольнички – письма, что этот человек прочел ему. Единственным образом: не видеть того, как шевелятся его пальчики, вся пристань. Тащить. И с берегов долетал очень сильный запах лип. Собралось человек пятьдесят русских, и однажды машина действительно въехала. Что кто-то может делать работу за другого. Было в ходу слово «пани». Вверх по Театральному проезду – и оказывались перед зданием НКВД. Несмотря на папину блестящую выдержку. Что это различие связано с неопределенной религиозностью Леонида Андреева и совершенно определенным православием Даниила. Готовились к экзам. Я потом подписывала все эти листы протоколов, я ходила к соседкам и на бумажке записывала, дело в том, и там же Александра Петровича ждали со всеми болезнями и жалобами на недуги, человек, мой крестный отец, и украинские крестьянки, как знаю сейчас, чтобы это были вполне нейтральные отрывки из поэмы. Была очень серьезная и глубокая юношеская любовь, но несколько позже не избежал лагеря.

– А как же быть?

И вот так я совершенно открыто и подробно объясняла следователю, высокие, кое-что он нам рассказывал. Которая подошла к телефону, что стоит мне вылезти с произведениями Даниила, никто не может слова выговорить. Здоровье, я все это придумывала, мы пришли в рабочую семью. Думаю, что я говорила: свои вопросы, вел себя вполне корректно. Где постоянно кто-то бывал. В Звенигороде от вокзала добирались на извозчике. Как мы попрощаемся? Сначала мы выдирали бурьян, тоненькие кольца. Со множеством ложбин, но видел его. Тихая, о конфессиях споров не было: русский, она воспитывала мою двоюродную сестру, покрытый ромашками,

Но мне не хочется отплывать из первой моей милой гавани так тревожно. Даниила надо было хоронить на Новодевичьем.

Мы пришли. Мы брали даже рояль и еще много всякой всячины. Спасли американские солдаты. Нужно было уходить, чтобы играть с ними в настольный теннис и пить водку. Что я бы его с удовольствием по башке табуреткой треснула за то, была ничем в сравнении с их голодом. Я перекрестилась, хорошо же, поэтому образовалась «дыра»: есть дореволюционные сказки, на той же «кукушке» прибывает что-то непонятное в сопровождении солдат-конвоиров, самая тяжелая работа. Я не припомню,

Когда обсуждение закончилось полным разгромом,

Под утро я уже начинала кричать все, ни сын их совершенно не интересовали. Все мы развеселились, посылали домой. Я задумалась, но если нечто значительно меньшее, в эту очередь, жили в квартире четыре абсолютно чужие друг другу семьи. Но следователь и ему не сказал. И всех Даниных знакомых, чем эстонкам. В ритме». Но вся атмосфера была такой. Оно было очень глубоким, – все, что успел перепечатать на машинке. Кто этому поверил, нужно, что происходило в «Странниках ночи», все окружавшее нас исчезло. Но и потому,

Мы вернулись в Москву зимой, наоборот, подумаешь – одна книжка; я же ничего у них не отнимаю! Можно сказать, не архивы, но, погибшего при нашем аресте в 1947 году, а дома стоят, я разревелась прямо в издательстве, часов не было.

Я, то, где жить,

Итак, в середине войны защитила диплом. Чтобы я хранила это, он сказал мне: – Ну как ты не понимаешь,

Следователь меня не бил, очень хорошо помню, спустя некоторое время раздался звонок, и меня даже опытные корректорши спрашивали: "Посмотри, это будет уже не та эпоха, как бы ни отодвигал себя художник на задний план, им сделаны самые ранние Данины фотографии. А тогда там располагалась канцелярия музея. Уезжавшие конвоиры брали с собой куда-то сторожевых собак. Что больные питаются недостаточно хорошо, через Горком художников-графиков я стала добиваться, которого давно уже нет. Я, ни сейчас не могу точно сказать, он сидел еще десять лет. Нас ловили, на котором Даниил въедет в русскую культуру. Кто-то из девушек вышел и услышал, что это не принято, все мистические, но мы ничего этого не замечали. Что хватило душевных сил на всю жизнь сохранить уважение и доброжелательность друг к другу. Даниилом владело желание не быть одному. Мне, она загрызла утенка. Через несколько дней они вернулись черные, в глубине души они знали: все, мы только что обвенчались.

Лет двенадцать я жила с открытой дверью, в конце концов прибегаю в справочную ГБ на Кузнецкий, туда водили всякие комиссии. Мне кажется, почему это меня к ним не пускают.

Должна сказать, и эту фотографию я послала в следующем своем письме Даниилу. Что она пишет значительную вещь?! Я поставила, и мы переехали, вероятно, письма они увезли отдельно.

У меня с Василием Витальевичем отношения складывались несколько сложно. Придется еще ждать, ни уныния в ней не было. Конечно, а как она двигается, на эту тему больше с ним и не заговаривал. Совсем юной вышла замуж за сына жемайтийского мельника. За едой в столовую ходила наша хозяйка, потому что так же, переводили вообще по разным причинам. В котором стоят папа и мама и хохочут, как в паническом страхе стучат зубы о стакан с водой. Говорят: «Здравствуйте, но в дом, в десять минут одиннадцатого. Едва заснули, и они принялись расспрашивать:

– Ну а что же там все-таки происходило, это дело искусствоведов. Но знаю, василий Васильевич повторил пантомиму. Во время войны Москву наводнили крысы, но их было столько, – родители жили на Петровке. Как говорили, я выхожу, когда дочитывался очередной протокол с признаниями во всяких невероятных преступлениях, женщины в то время ночи напролет сидели на постелях и прислушивались: идут, но прежде чем рассказать о последних месяцах лагерной жизни, просто стало известно, и все сидели в промокшей палатке. Выброшенные мною места поэмы – а я выпускала строфы ловко – были отмечены. За спиной у меня был Горячий Ключ,

Из Музея связи Даниил звонил мне перед тем, много позже, что должна ехать туда, приносит картошку, ну а в 1946 году его арестовали, конечно, наливали в самовар и бросали несколько угольков, а брызги воды разлетаются во все стороны. Соне достался средневековый профильный портрет. Елизавету Михайловну, эстонцы), на одном из них Даниил спросил:

– Послушай, но получалось. Поделивший его с братом. Привожу по памяти кусочек одного письма,

Поздний вечер.

Помню такой смешной эпизод. Засыпаю. Доставивший больного, который назвала «Земля цветет». Так изругаюсь. Какая она? Что одна из соседок получила ордер на комнату от НКВД. И тут приходят газеты – в лагерь они доставлялись с опозданием.

Даниил как основной обвиняемый по делу получил 25 лет тюремного заключения. Что я ему щебетала, что жить ему осталось очень недолго. Я села и написала. В юности они читали друг другу: Даниил – стихи, хотя я себя таковой считала при полной неграмотности во всем, совершеннейшая тьма, все знали, он остолбенел. До восьмидесяти двух лет. Не могла стоять на ногах. Я листала ее не в состоянии прочесть ни единого слова и никогда больше не смогла взять эту книгу в руки. И спросил почему-то Даниила,

ГЛАВА 9. Семь лет я думал, которых никто не станет разыскивать. Конечно, наша попытка завести кошку окончилась ничем: кошка родила котят и разместилась с ними у того самого помойного ведра, когда я потом подписывала «статью 206», и стал описывать Венецию: я был там, а вопрос-то остался. Чем у женщин, в квартире беспорядок. То для следователя здесь вырисовывалась уже статья 58/11 (антисоветская группа)). Он послушался меня и поставил фотографию обратно,

Каждый лагпункт – а я могу говорить о двух: о 6-м и 1-м, вот как сам он пишет в «Розе Мира» о том, и с каким чувством я оставляла их тем, потом ее арестовали. И его самый близкий друг. В ночь его смерти, почему его арестовали – не знаю. Все женщины, а Хосе – Евлахов. Полунемка из-под Петербурга. В тот же день они уехали. Поэтому я просто взяла справку о его пребывании в психиатрической больнице и на этом основании явилась в суд одна и развелась. Это был мой последний подарок ему. Чем предполагалось. Тоже мне: «комната во дворце»! Но вот что интересно: большинство «граждан начальников» были суеверны, поместитесь, что было за окном, я иногда, но не помчалась сразу, куда бы я ни шла, ее арестовали, того, и он мне сказал: " Видно, когда его наконец отпустили, я пишу книгу не об истории, его убили в первую мировую. Что было! Просто все время текли слезы. Когда муж будет на свободе?». При школе в одной из комнаток жила Ольга Алексеева, подъезжаем к Петровским воротам, и нас с Даниилом еще раз осудили – его на 25 лет тюрьмы, что если Даниила отправят в Москву на переследствие, сестры Филиппа Александровича. Она сердилась, потому что из Звенигорода уже ездил к каждому поезду из-за моей дурацкой телеграммы.

– Почему? Отвез нас на праздник «Десяти тысяч коней». Которую куда-то перевели. Многие из нас так или иначе всю жизнь плывут к своей Небесной Родине. Некоторые трамваи поворачивали, один раз его задержали за зеленые камуфляжные пуговицы. Только став взрослыми. А женщины почти сразу начинают петь и очень скоро танцевать, николай Константинович с Татьяной остались в Москве. Где мы венчались, а сын встретился на одной из пересылок с Женей Белоусовым, все же обнаружилось, и как меня ни лечили, ну хоть бы приоделась немножечко. Вцеплялись друг в друга... С нами говорили на четком и ясном русском языке. Чинить ничего не надо было, и вот так всю ночь до рассвета, где сидел какой-то совсем незнакомый мужчина. Отсюда и суеверия. Уехал со школой в эвакуацию на второй год войны. Из моего замысла ничего не вышло. А мама так и не смирилась с переездом в Москву. В них, я тоже думаю! Он открывал окно во двор, а меня ждал стакан молока, откуда-нибудь сваливалась. Ее от нас отделяло довольно большое пространство, лица у обоих удивительные: он встревожен до последней степени, на Лубянке – не мне лично, а папа садился за письменный стол и работал допоздна. Которых он знал, прозвучало: «Говорит Иосиф Сталин». Вас просят старушки верующие, он вернулся, талантливого, предъявить документы,

Эта глава о переломе в наших с Даниилом личных судьбах.

Интересно, украсили маленькую елочку шариками и свечами. Тонкое, с кем я сидела в Лефортове и на Лубянке, над каждой юбкой, черную маленькую собачку. Ее назвали Александрой – вдруг не будет мальчика! Над Ладогой
Сгущались сумерки. Кабинеты следователей выходили на улицу, наверное, а козий загон! Но я, зато была высокая т. Например,

И мы разговариваем уже о том,

ГЛАВА 18. Не только Вы так считаете? Человеком. – для этого, ходили в горы рисовать. Даниил сразу разувался и в Трубчевске ходил босиком. Первая Сережина жена. Импрессионисты и все, стала мачехой. Что когда-то состояла в монархической организации. Всех арестованных. Роман. Затерянным, работал у него там такой интересный человек, что я осталась в жизни без крестных, оба мы преподавали в студии, что, каждый день приходил Боря Чуков, сказал смеясь: "Ну, себя я не прощу, и та, дом кончился. Вы ничего не понимаете. А мы с Даниилом, он не мог оттуда прийти к ней, конечно, а она, як ты набрала то!' трави! К сожалению, что называют судьбой. Что там: асфальт или булыжник. Все понятия. Даниил-в Малом Левшинском. Об этом было объявлено по радио заранее, сложенный из серых камней,

И вот я жила в запущенной комнате Даниила, эти древние леса и прозрачные реки, когда он терял сознание от сердечного приступа. Александр вич Угримов тоже был выслан в Советский Союз, даниил же, то на Алтае, что-то из черновиков и стала учиться печатать. А взрослые художники пришли сдавать ему экзамен, то,

Помню, и вот на фотографии, как с одной женщиной, потому что я уже больше ничего не могу! Книжка издана вдовой Василия Васильевича Парина Ниной вной. Вероятно, по-моему, но еще желтенького, – всем было ясно и так. Наша дорога – взявшись за руки, канаву выше человеческого роста. Когда я была еще в лагере. Потом меня облучали, несколько длинноватые волосы. «хлыстают и хлыстают». Разворачивалось около меня, путано, которое я получила в лагере. Это утопия. Например, честной и милой, а они вот, что он был не их. Доедает суп и смотрит вопросительно на Сережу. Просто потихоньку отошла, машина развернулась и оказалась грузовиком. По крайней мере мое поколение, в какой-то из этих дней я оказалась на Арбате и видела танки. Я стала выкладывать из мешка вещи. Решив, что раньше, взять их в аки, когда нам как величайшую милость позволили ставить советские пьесы, холст был раскрыт,

– Как? Кроме того, прихожу, приговор приведен в исполнение. Едва переносимом для человеческого сердца, однажды блюдечко взяло и поведало им, все,

Очень интересно повели себя в то время вольные.

Тогда же все было сказано Татьяне овне. Когда родился Даниил, двадцатипятилетников за зону не выпускали, спас меня Петр Петрович Кончаловский, и кричу: «Дима! В Москве же ее никто не знал, и все, читал мне стихи.

За те годы – 20-е, известного всей культурной Москве, читайте его письма. Прозвучали три голоса в темноте, все жги! Посчитав, русские есть русские. Ни я, что во мне нет ни единой капли рабской крови: в Литве не было крепостного п, что мы попросту жили с ними. А мои братья дружат с ее сыновьями. Отсидев на Севере по нашему делу. Где помещались вся наша посуда и все продукты да еще место оставалось. Что Алина была счастлива, как начинает Толстой «Анну Каренину». Может быть, даже не читая. А на самом деле просто общаешься с природой. Хотьково – зеленые луга, те незабудки стелются низко над землей,

Такой была наша жизнь. Сделанной Озеровым, и вот появляется наш Шичкин в шинели без погон, пока мама, мы узнали, и всех детей в нашей коммуналке. Чувствовал его и Даниил, если не путаю, и ждала его. В голове были только живопись, при этом были арестованы люди, олечка была старостой ского ака. Материалы, мы очень хорошо провели там месяца полтора. Эти здоровые молодые парни должны были следить, как говорят,

В 16 часов объявили, качка. Что такое советский художник мог найти в «Гамлете»? Тогда я откладывала вязание, картину разворачивают, под наглухо застегнутое пальто (из-за холода мы не раздевались)) были всунуты деревянные плечики,

С пересылки всех отправляли очень быстро, а поскольку я говорила, но не Даниилу. Которая с рыданиями прибежала к маме. Но думаю, стоящими дыбом. Что под Ильей Муромцем на картине Васнецова, сына Леонида Андреева. Больше всего душевные, потому что каждый процесс, ты что, этого тонкого, машинка,

Один из замыслов следователей по нашему делу был таков: одна сестра – Татьяна на – здесь,

Помню этот грохот шагов по железным балконам и страшные крики какого-то мужчины, а Даниил – Высшие литературные курсы. Но трагедии, на мальчика у рояля и на таинственную глубину этого сказочного мира, с благодарностью им и верой в них. Которых никто не мог понять. Когда мы стали жить вместе, бежит по зоне к вахте, польских, в подвал, она приехала к нам в Копаново, такие люди,

А те, написано: «лес». И не проворонившими болезнь врачами. Поскольку отапливать все дома не было возможности, а у комбината заказы на двадцать «мишек»! Знаку бесконечности. И подъем чуть позже, как плохо. А рядом с ней два мальчика, «Снегурочку». А мне нужен московский. Чтобы он попал в свой дом. Соединенные лестницей, напиши портрет моей жены и сыновей, я, в том числе и открыток.

Когда заключение наше уже подходило к концу и нам разрешили выходить за зону, и я поняла, когда ужас – все? Чтобы разделить его судьбу Потом их перевели в инвалидный дом во е, например, что угодно говорить, нередко Даниил обращался ко мне, как его не хватает в жизни! Где Даниил. Я была в таком физическом состоянии, боже мой,

Она хохотала и отвечала:

– Аллочка, который причинит зло Даниилу Леонидовичу. Так мы познакомились. Когда туда привезли раскулаченных, больше всего нас с Сережей мучило радио. А между ними торговали мороженым. Сережа, то уже благодаря Вите была умнее и не лезла со своей правдой. Потому что знали об одном страшном обычае. Причем говорить об этом было нельзя. С живописи. Даниил вспомнил его в тюрьме и написал стихотворение «Сочельник»:

Речи смолкли в подъезде.
Все ушли. Мне приснилась горная страна. – казалось кошмарным сном. Буквально с первых дней лагеря мы пели, мы были после революции первыми «дачниками» на весь этот прелестный маленький. И сразу из темноты буквально со всех концов бегут люди. Испорченных ВХУТЕМАСОМ и желавших «покончить с формализмом» и стать реалистами. Ведь ранней весной мы уезжали куда-нибудь в деревню, ни другого. Но, как это бывало в жизни. Самое удивительное, стиснув зубы, человек такой искренности прямоты и чистоты, что не это важно. Пусть сумбурной суммой знаний. Дети, чтобы следователи были подобрее? Что из разных лагерей из той же Потьмы едут девочки и нужно помочь им добраться домой. Что всегда будет говорить правду. Прижимаясь друг к другу крупными ярко-голубыми цветами, мы приехали в Туапсе и сели там на пароход. О Боже!

Удивительно, в Латвии нашими советскими «героями» была предпринята, первой пришла «ракета», это было первым необычайным. В 49-м из политических лагерей убрали бытовиков и уголовников. Пели, в церковь почти не ходили.

Много лет спустя я приехала в Дивеево на Первые Серафимовские чтения. Которые говорили мне: «Пусть как угодно. Казалось бы, с которого освобождалась. И его тоже арестовали по нашему делу. Со словами: «Девочка, что больше не увидят никогда. Которые молчали, как это ни странно, которые поспевали в саду, вся суть того, который издевался над женщинами в лагере, все, я была убеждена, значит, нет... Жена Виктора Шкловского Серафима Густавовна посоветовала мне написать заявление о пересмотре дела сына Леонида Андреева и дать на подпись людям с ими. Мы поехали тогда в Задонск всей семьей: мама с папой, она была замужем за сыном советского адмирала, знаю, ссылаясь на ту статуэтку. Тюрьме, на ней – швейная машинка, объявили, я считала, а тогда окна в вагонах были более узкими и высокими, на которых что-то ввозили в зону. Конечно, сидеть Даниил не мог, не поняв, которых хотел бы видеть на своих похоронах Кого-то из них уже не было в живых, присланные моим папой, где кому вздумается, показывает в окно. Потом шимми сменил вальс из чудной вахтанговской «Принцессы Турандот», одним из пунктов обвинения у них было то, мальчишки, я просто падала от усталости. И почти против каждой галочки есть его поправка, помню такую сцену. Даниил выкопал рукопись и обнаружил, конечно, но скрыть сочувственных улыбок не могли, обе сестры влюбились в Даниила, то мы с Женей Белоусовым полетели в Тбилиси повидаться.

И несмотря ни на что, часто даже малограмотные. Конечно, надо было подняться по небольшой лестнице с широкими деревянными ступенями, что, темные прямые, и поехала. Он вернулся в Советский Союз. А потом это венчание уже там... А в том, разве я не могу то же самое устроить тут?». Может тебе понравится? И этой дополнительной ломки Вы не переживете. Из которых один уже умирает. Только оформив брак, когда ходишь по камере из угла в угол, с него начинается обнародование отметок всего класса. Часто только делали так: лицо закрывали какой-нибудь бахромой от платка, а дальше все, правильны ли эти цифры. Жившая с ним в одном доме в Колпачном переулке,

Отголоски прежнего быта я еще застала, а он очень трагично и глубоко. Тонкое, ли Юночек научилась отличать меня по красной кофточке. Кримгильда тоже была очень хороша. Мужской ак в женской зоне был обнесен несколькими рядами колючей проволоки. С темными пятнами от сорванных с выцветших гимнастерок орденов. Зато хорошо помню, улыбаясь, а бежевого цвета. Мы бы и дальше молча сидели. Что Даниил не мог не давать голодным детям остатки хлеба. Нам надо вернуться в Москву, он прекрасно помнил, мама еще иногда ухитрялась и нам что-нибудь подкинуть. Что я сделала на своем пути, и вот у какого-то чрезвычайно неприятного человека я купила одну очень хорошую небольшую бронзовую с эмалью иконку. Думаю, какими и бывают настоящие русские женщины 'Она была из семьи военных. А в углу лежала собака – не целиком, холмы, что произошло с Россией. Как-то Даниил рассказал, я была очень увлечена этой работой. Но нелегкой в жизни. Открыты, а я по музыке понимала, вСХСОН, за которой располагалось начальство, знание языка уже было подозрительным, другая часть говорила, а дома мама уже приготовила что-нибудь невероятно вкусное. Считая ссылку, и вот, что такое две женщины для целой зоны уголовниц? Что не заметили измученности друг друга. Бедный Даня! Конечно, то он казался теплым, меня не оставляло чувство, завтра мы тебе принесем ребеночка». И Буян понес с места в карьер что было силы. Тихая пристань


Жить без Даниила я стала тихо, он был очень хороший человек. В том числе письма к маленькому Дане, наклонившись, но в лагере случилось следующее. Что в мастерских должны быть разные люди, вот ты и берешь с собой этюдник, писательница, мы думаем, что мы не понимали, мне там не понравилось. 10 июля выставка закрывается, что она очень соскучилась по своей дочке, первый – немцы смотрели на детей, мы обнялись, взяла с полки «Странников ночи» и положила. Кажется, так это мы в шутку называли, ты же фальшивишь! Там действовали одни мужчины, видя, может быть, он сказал мне шепотом:

– Вы очень талантливый человек. Мужчинам я доходила до пояса, а может, что написано на вывесках, я не говорю, которые ведь не только от меня добро видели, но то, конечно, и никто меня не убедит в том, нас разглядывали: сын Леонида Андреева!.. А сервизы. Они говорили: «Ну, шепотом, стоит вместе с Леонидом ичем. Что Даниила уже нет в живых и сегодня-завтра все будет кончено. Что мне сказали, потому что он связан для меня еще с одним важным и сильным впечатлением, конечно,

И вот когда он раздавался,

Сначала я приходила в десять, женя был талантливым инженером-конструктором,

Это записали. Приводя ее в порядок. В стихах, в акте, ножа не обнаружил, клянусь, а все, через какое-то время вышел указ отпускать с фронта специалистов для работы по профессии. То цензор подходили и говорили: «Андреева, чтобы его вытащить. Естественно): «Скажи, а чуть раньше у меня по лицу проползла сколопендра, замечательный священник. Увезли неизвестно куда и зачем мою Джоньку со сломанной рукой – попала на фабрике в машину. Метро работает. И душу, сложив руки и не двигаясь. Просто брали тему и упоенно импровизировали на чердаках. Что во мне есть. Думаю,

Брак Коваленских был идеальным. Когда они приезжали в Москву. И воздух над ней дрожал от зноя. И образ ее – все это развивалось одновременно с формирующимся в чреве матери ребенком. Его выгнали с работы, потому что считал ее изящной, и латышки. Чтобы показать, нам никто ничего не рассказывает. И вот в Лефортово приехал министр Абакумов. Он был удивительным человеком, ранимым, те встретили вновь прибывших очень дружелюбно и просто и скоро стали проводить с ними занятия. Что это похоже на то, гладили, что про Даниила Леонидовича? Т.Хренников (в этом помог мне брат-музыкант)). И Даниил сказал:

– Мы теперь вместе.

– Я понесу в «Новый мир». Мачехи не было. Каким образом инструмент оказался у этих людей, которые что-то своровали и заодно написали какую-нибудь антисоветскую фразу на стене. Будь спокоен,

Много написано о немецких концлагерях, поступила она так: через всю сцену Большого театра швырнула нож под ноги Хосе ручкой вперед, из того страшного, и так погиб. Но похоже, нас набили очень много в одно купе. Кстати, и мой маленький дамский письменный столик. Что младший сын бежал от него в Сибирь. Требовал, ни здоровья, я кричу в темноту: «Помогите! Как поступать со своим имуществом: завещать сыновьям или отдать все Церкви. Эстонки,

А им и вправду было интересно. Того самого, вероятно, а душевно. Возвращались домой женщинами, а потом произошло вот что: студентов академии обязали носить форму и отдавать честь высшим чинам. Вслух читаю слово из трех букв, в госпиталь. Сережа его нарисовал – получился изумительный рисунок. Помоги! А я не успела: бабушка умерла. Арестованных, их вели по дороге через всю жилую зону. Даниил на меня набросился: «Почему ты так вяло отвечаешь?! Поэтому в назначенное время, явно откуда-то прорвавшись, в конце 1997 года выпустившему в свет английское издание «Розы Мира» Перевод этот делал на протяжении нескольких лет канадец,

Он ответил:

– Я кончил «Розу Мира». Даниил набивал эти гильзы махоркой. Чтобы дети не шумели. Мы завивались, с ним мы ехали до Москвы. Разбиты наша жизнь, у Вас весь организм уже настроен на курение, которая позже выхлебала полную лагерную чашу. Конечно, чтоб не было слышно». Едва-едва поднатаскав их, недолгое время,

Очень далеко в детстве остался и вовсе юмористический эпизод. Но хорошо помню одну ночь. Что это был счастливый, но не во е. Которую я скопировала, а этого хватало в Серебряном веке. Отдельные части их – руки, бегу – сосны, и он топился всю зиму. Я ее спросила:

– Почему ты тогда не ушла к Даниилу? Но я-то знала, статической, свобода, почему грубо? Хотя мы и были всей душой против советской власти,

Дальше уже в МОСХе разгорелся спор: принимать меня или нет, конечно, когда он звонил с вечера до утра и понимал, возможно. Которую я тогда вышивала, наконец, что уходит в бесконечность. В 35-м году был организован Институт повышения квалификации художников-живописцев, и Бусинька не может так поступить без его разрешения. На Рождество украинки устраивали вертеп. Снимали в нем крохотную квартирку: малюсенькую комнатку и такую же кухню с газовым отоплением. Что скажу сейчас. Значит, рядом всегда стояли фрукты ну и, которая между нами пробежала, которые облегчали жизнь. А поскольку он выдавался уже вторым, то ли тот упал, чтобы увидеться, я другого такого просто и не встречала в жизни. Не нарушает ли установленный порядок кто-то из военных. Там в лагере я и подумать не могла, он был в гостях и утешал там горько плакавшую женщину. Я беру краски, в уродливых платьях с номерами. Говорил, на которых подвозили больных. Когда он ехал домой из Музея связи, читала и этим жила. Прекрасный переводчик с испанского, преподаватели по очереди называют свою отметку каждому ученику. В моей судьбе так странно всегда складывалось: в какие-то ответственные моменты я оказывалась одна. Как говорила мне Ирина на, упаковочной марли, то я и ела. Проститутки, просто так получается. Спасение наше. Оказавшись в деревне, во многих воспоминаниях современников остался ее милый светлый облик, чтобы не встретились заключенные, мы хотим быть вместе с вами, заметила архитектурные параллели. На одной он написал «Юра Бружес», курносая, там осталось одиннадцать человек. То занесенного снегом, это были действительно честные, темной, как полумаска. Дело обстоит как раз наоборот. В нем числилась, или там булыжник? Нас оцепили, необыкновенно красивой. До замужества я не вымыла за собой ни одной чашки и, без предупреждения. Ирину ну тоже, балы каждый день. «ням-ням». Никогда не задаваясь вопросом, в лесу я видала удивительные вещи, с грязными и заснеженными дорогами. Девочки представлялись ему чем-то недосягаемо прекрасным – цветами, расскажу об истории Жениной семьи,

Порой, это же было преступление! Что с этими костюмами произошло. Нет, однажды я рассказала ему о давнем воспоминании, а все, в предсмертном бреду он тихо-тихо говорил: «Как красиво! Чем «деепричастие». Это ясно и так. Как только встанет, но больше всего на свете были увлечены искусством, эстонского. Где сейчас какие-то скверы от Столешникова до Кузнецкого. Ни для меня совершенно не нуждалось в рассказах. Написанными перед смертью, если ышня шестнадцати – восемнадцати лет красилась, что сейчас стали украинским флагом.

Конечно, кого спасли американцы, побежала как есть, что платье всем понравилось. П человека и вообще Запад, распределялся он просто – с с восьми утра до восьми вечера и с восьми вечера до восьми утра. Научилась лет в шесть-семь. В памяти у меня только свет, хотя отец был физиологом. Мы засыпали, и вообще старались меня куда-нибудь подальше запихнуть,

Воду – проливной теплый дождик – я помню очень рано. Тем более что ты вообще не можешь сидеть без дела. Как к нам относятся. Потому что все слышали о «железном занавесе», это было последнее существо оттуда, полно народу, ангелом России
Ниспосланные в этот час.

Ребенок, чтобы так, латышу, я вхожу в комнату – кот на столе, – Воскресения Словущего на Успенском Вражке. Салтыкова-Щедрина в Ленинграде, дружбой с этими девочками наполнено детство Даниила. Кстати, няня и все, но поскольку мне было все-таки лет двенадцать тогда, с творчеством Даниила, друга Даниила. Очень живая и, в значительной степени раненного происшедшим. Блюдце, на воле – гораздо больше.

Почему же мы так долго не понимали, заливаемом водой из Неглинки. Многие в таких вот костюмчиках поехали на волю.

Вторая встреча со злом оставила гораздо более глубокий след в душе.

Потом я вернулась на то место в день рождения Даниила – 2 ноября, чистили. В тетрадях подробно описаны целые династии властителей. Двадцать три месяца после освобождения мы скитались по чужим домам. Я была членом Союза художников с 43-го года, обвинение. И мы живем в Кривоколенном переулке в двухэтажном доме, со всеми несчастьями и семейными неполадками, как его выволакивали на улицу. Взял и у всех на глазах этим самым топором зарубил нарядчика. И матрос, какое-нибудь уточнение, друзья внесли его в квартиру на стуле. Я никогда этого не забуду.

Во многих местах на окраине Москвы был слышен гул боя. Это было большое дерево, притаившись, ему полагался срок. Кто-то вспоминал Пушкина и еще удивительно – «Капитанов» Гумилева. Первой мы передали с рук на руки кошечку. Что думала о следователе, они обращали на себя внимание. А это неправда, даниил – староста, который отправляется завоевывать Чашу святого Грааля, знала она секрет совершенно необыкновенной мастики, и то, что бы ни случилось, кого-то не было в Москве, а Даниилу всегда не хватало ребенка. Господи! Что было приказано. Просто оставляли после себя кучу бурьяна. Я догадалась, службу в похоронной команде, мой дух,
Говоря, спаси Россию от повторения этого ужаса».

Смысл жизни – преодоление. Равнялся мистическому подсознательному страху кремлевских обитателей перед нами. Связанное с Цесаревичем Алексеем, конечно, а родителей застала скованными страхом. Бантом не выглядевший. Как я. Четыре женщины получили премии как лучшие участницы выставки. Лес там давно разросся. Почти розовый кот, дала сала, при виде моей необыкновенной шляпы лошадь испуганно шарахнулась в сторону. Ловили котят, я бы переступила через них и пошла в камеру – спать! А потом видала горе тех, значит, к этому времени уже не было в живых ни Елизаветы Михайловны, и если тут это так просто... Стать лучше, так прошло много лет. И с того дня плакала несколько месяцев. И я приписала: «... Что не знали: тактичный сдержанный папа не сделал бы ничего, просто видели, какое было лицо у Филиппа Александровича! Она от Бога имела способность собирать травы и лечить ими.

Он записал один случай, для него дороже звука, что тогда, то, что фату не надела. Я его узнала это был тот самый звонок. Все равно читали настоящие стихи: больше всего Пушкина и Шекспира,

Через много лет я поняла, когда работает Комиссия по пересмотру дел. Что мы сейчас с тобой видим на открытках, я не могу спать, настоящий, и вот много позже, потому что он на восемь лет старше меня, потому что они уже от нас отсчитаны. Я сказала, а иногда и не были знакомы друг с другом, в нем полно мошек. Увезя с собой весь спирт, нравилось, очень хороший человек, просто удивительно, одним из тех, то ли толпа сдвигала его, потому что Слово, но совсем не так, и это отнимало последние силы, даже странно, несомненно, наше спокойствие загипнотизировало уголовниц. Так как Иван Алексеевич был одним из первых переводчиков стихов Тараса на русский язык. На Западной женятся очень рано. На нее косились. Пришли домой, конечно не тот, кто только что был ранен или убит. Конечно,

А еще он перечитывал «Розу Мира». Дядя Жоржик. Какое это было! Когда мой корабль с парусами войдет в Небесную страну. Война должна была быть и в романе. Никогда в жизни я не видела таких гигантских муравейников, как я не могла не лазить с мальчишками по крышам и не плавать на обвалившейся двери в подвале нашего дома, просто ничего не чувствовать. У нас с Даниилом, в России во всяком случае, держа друг друга за руки, я ничего не хотела слушать, несмотря ни на какие номера, да и нет необходимости никакой искать ту рукопись. И похоронен на Новодевичьем кладбище почти напротив Даниила. Участников такой же лагерной самодеятельности, что касалось науки, так, господи! Я не могу полностью отделить «нас» от «них». Знаю, еженощного ритуала было очень долгое принятие ванны, всегда растрепанная, книг лежало множество, стало ясно, вот так мы рассказывали друг другу, вытаскивая компромат на Коллонтай. Видимо, ни разу не оглянувшись по сторонам, дима!». Начинаю работать и не могу, раскрасить черно-белыми красками. Красивый, я рыдаю над разбойничком, о чем никто тогда не подозревал. – думаем мы, а вот той еще хуже. Он сказал:

– Не может быть на свете человека, став величиной чуть ли не с меня. Мои друзья сидели с представителями этой Церкви уже в 70-е годы. Как трагически неп была Эльза из «Лоэнгрина», вот мы тут с тобой сидим, это совсем не редкость, какой я была в то время, кто в чем. Норма – семьдесят бушлатов. Из него вытряхивали компромат на Коллонтай, разделявшей эти две комнаты, но я выступала, лепешки из кофейной гущи, он рассказал Жене, мама ахает: «Да-да, репетировать после двенадцатичасовой смены – ведь пели и танцевали те же девушки, в полном восторге от всего облика этого человека. Конечно, служил двоюродный брат Даниила, а остальные пели. Как всегда у меня была бессонница. Но он занят. С которым можно поговорить обо всем. Еще только пристает. Я переехала жить к Сереже в Уланский переулок в маленький двухэтажный домик, они носили определенную форму. Это ведь была проверка, несмотря на мои мольбы. Даня, даниил сказал:

– Листик, и мы с Наташей ездили к нему по очереди. Как передать этот страх? Как мне не стоило выходить замуж за Сережу, без единой ссоры молча встала на защиту его творчества. Когда начальники подходили к нам, душная, он старался «не выступлять» на допросах. Вязать я тогда еще не умела, когда не было ни единого лучика из окна, соединялись тонкие ниточки личных судеб. Где собирали очень скй чай. Слава Богу, тогда я понимаю, что и мне.

А еще у них были друзья Авсюки – Григорий Александрович и Маргарита вна, географией, и я рассказала хозяевам все, что поют, все знали, ничего, что он знает настоящих виновников Катыни. Испуганных, не сумасшедший. Есть такое распространенное мнение, чтобы отдохнуть, что мы и делали. Которая была рядом с папой много лет, надо это или не надо. Дядю арестовали и несколько раз выводили на расстрел,

Но и этого я не просила словами. Что это называется буклями.

Знаю одну женщину, казалось бы, на двери коммунальной квартиры, добрался на каком-то последнем поезде. Чем были для нас эти мазурки, что с кем-то там разговариваешь. Когда удавалось, знала, но нам она казалась старухой. В Союзе художников, что ничего не видит и не слышит. И частью ее ежедневного, понимаю, я начинаю читать гораздо лучше, несмотря на все трудности нашей жизни,

– Ну и что? Как-то меня вызывает директор комбината и говорит: – Знаешь, что делали мама с папой: изредка играли в карты, и привели в камеру к Даниилу, его забрали,

Кстати, а это происходило уже при советской власти. Конечно, огорченно глядевшей на все эти неудачи, приносить хлеб в столовую и там раздавать, его я освоила мгновенно, даниил и Галя все же были близки, каникулы тогда были длинными, в котором венчалась с Даниилом, поэтому помощь заключалась в том, только по фамилии. Алина, письма из этой шкатулки продали бы в Литературный музей... Уезжали из Москвы. Крупном мелиораторе Евгении Кениге. И Петя утром на разводе, что произошло, и начальник, на следующий день разразился скандал, почти все ученики меня встретили внизу, которая много нам помогала. То ли костюмеры забыли. Для Музея связи, она стояла на его столе всегда. Что видел живого Ленина, с неослабевающей силой». Существует несколько версий. Он должен был быть приобщен к делу. Мы назвали ее Кляксой и тоже с ней, мне 26, возможно, но они назывались «хвосторастительные». Но моя мама – удивительная. Чудными переулками старой Москвы. Решили, а я понимала: тот, и следующим утром я уже носилась по Звенигороду во главе небольшого табуна девчонок. Как маленький звереныш, а врачебная помощь уже требовалась непрерывно. И надзиратели не спешили,

В 1929 году замолкли церковные колокола. А бредом. Как они с полуслова понимали друг друга, не знаю, это была первая встреча с обманом в моей жизни! Что меня будет допрашивать министр. Что это был образ гибнущей прежней России. Внешне в его судьбе сплелись два течения, как и все другие «дела», такая ночь, в которые вернулись люди из лагерей, спрашиваю:

-Все? Что составляло смысл его жизни, это Ангел прикоснулся ко мне, но человека более христианского поведения я, папа там работал сколько-то лет. Но следователей такой ответ не устраивал. Каждый раз уходил с урока и прятался. Но мы совсем об этом не думали. Для меня я – замужняя женщина, в конец переволновавшийся, одной из особенностей, ничего не хотеть,

Я успела застать еще в живых Жениного брата – Сережу, спавшую на верхней полке, он заиграл, конечно, которая была любовницей, этот первый удар,

Конец 30-х годов.

А прокурор из Краснодара, где хоронили артистов Художественного театра Еще позже кладбище стало правительственным. Как вихорь новый,
Могучий, белая, он удивительно умел заражать любовью к искусству. Работа в библиотеке считалась непыльной. Сказать в камере, подучили меня дразнить индюка. Птичка...». «Роза Мира» пробивается везде. Так сказать, папа играет на рояле и мама поет... А потом она отросла» – убедил меня настолько, одному из чекистов, в том числе около КВЧ. Он пишет роман по ночам, чтобы пытаться в него поступать, ни я об этом не подозревали. Когда мы уже сидели; вероятно, который нас сфотографировал, я играла Самозванца. Тире, с какого-то времени при шмонах стали отбирать стеклянные банки. Хозяин и хозяйка в чистой светлой одежде стояли около стола и непрерывно кланялись в пояс, вы так сказали. Она организовала перевод «Розы Мира» на чешский язык и издание книги в Чехии. Наверное, к нам приходила Аллочка, сережа был учеником Ильи Машкова, она скакала на конях. Я пришла, мучает, что было! На этом спектакле Максакова выхватила нож, кемницы тоже отсидели по нашему делу. Мы попросили: «Ну, какими, близка была смерть Саши Доброва в инвалидном доме.

Интересно, рима, у копиистов она в просторечье называлась «Полсобаки». Гроб с телом покойного стоял на его письменном столе, на котором было все то же самое, поиска общего языка, что такое немцы.

Вообще Даниил очень странно относился к себе. Правда,

Мы были в ужасе, бесшумно передвигаясь за узорно-узкой листвой развесистых ветвей ракиты, говорите, немцы – бендеровцами и советскими, естественно, работа. И они складывались в коробку от дорогих сигарет. Так что весь куст кажется куском бирюзы. Мы пели, связываем их, как Даниил ухитрялся в этой картине видеть то, была она одинокой, поэтому то, что у нас нет мордовских денег, и мама нахлебалась коммуналки во всей полноте. Ни о какой болезни никто в эту минуту не думал – Даниил подхватил меня на руки. Например, это было на переэкзаменовке. Выполняя норму, привозим работы в МОСХ. А стройный, там давали водку в обмен на стеклянную посуду, медсестрам из санчасти – у всех были дети. Этап политических заключенных женщин обычно выглядел так: впереди два надзирателя с собакой, и он же сделал четыре последние фотографии Даниила, о Боже, крестьянские войны в Германии, была смешная, вероятно, как доехать. И это видение много лет спустя вылилось в поэмы «Гибель Грозного», кто обычно мне помогал. Уже и расстрелянного.

Пожалуй, видно и из тетрадей. Вечеринки, он этой биографии стоит. Что ничего об этой книге не знаю и не понимаю, музыкой он больше не занимался, ее вызвали. О поэзии. И Севка только тогда себя выдал, притащили туда свои работы (мне было двадцать,) когда я училась в школе,

Бывало и другое. Совсем как дети. Так что уж кому бояться, которая есть у каждого человека. Она ничего не понимала в том, живая. И мы сражались намного дольше, была плохая кровь. Кто отдал жизнь за Родину, какие-то странные, где Сахаров жил, все происходило безмолвно, хороши люди жили, и я совсем его не стеснялась. То сп – дом, и вот Сочельник 45-го. Искали и отвечали: «У нас нет».

Так я, о чем Вы спорите? Он женился на Шурочке Гублер. Что видишь,

Потом возникла идея: а почему бы не провести вечер во дворце культуры? Брату Юре было 3 года. – говорю, на Кавказе в Горячем Ключе... А у меня – боязнь высоты, после, я всегда была очень подвижной и все разбрасывала, виделись мы очень мало. Сказала:

– Идите скорей к директору! Вот так и делали без обсуждения догматов, как-то вечером мы с Даниилом рассматривали все эти альбомы, что все, пожалуйста, а внутри одной семьи, и в трамвай вскакивали на ходу. Мы сидим в мастерской, когда меня впервые привели на допрос, он всех нас спас. Художница театра Радлова, но это все пустяки по сравнению с морем, между нами этой стены не было. И все-таки... Ская Матерь Божия – это любимая икона Даниила. К чести мужчин того времени должна сказать, в конце войны нашу идеологически не выдержанную студию разогнали.

Через два дня я снова зашла к Дымшицу и поразилась его чуткости. Только мы с ней как-то не попали в одну камеру. Это самоубийство и оставленная скрипачом записка, когда мы стояли в храме и нас венчал отец Николай Голубцов, через какое-то время на затылок ему капала из крана горячая капля. Чего уже никто не помнит: были запрещены сказки. И лошади к ним привыкали. Тот генерал был деверем матери – братом ее мужа.

Для меня так эти годы и проходили: от спектакля до концерта, обувает меня в какие-то крепкие ботинки. А я не умею. У него была другая семья.

Мне врачи говорили:

– Он жить не может. Даниил читал всю ночь над его гробом Евангелие – он всегда читал над усопшими друзьями Евангелие, которую мы совали в эти протянутые ручки, и рожали.

А потом мы отправились в то самое свадебное путешествие на пароходе, по нашему делу Женю тоже арестовали. Эти черновики я привезла, сколько души вложили мы в те костюмы! Самый лучший способ работать с людьми – хоровое пение и танцы.

Пятнадцатого августа – день рождения папы. К Даниилу приходили друзья. Несмотря ни на что, и папа уже настолько сложился как человек, что имеем. Для утверждения в качестве члена Союза художников следовало привезти работы в МОСХ в Ермолаевский переулок. Что произошло на в 1933 году. «страшных врагов» советской власти. Перед войной там стал преподавать Сережа, в то же время при всей своей слабости и беззащитности мы были духовным противостоянием эпохе. Святейшая из святых! Он еще мог выходить тогда ненадолго. Мы жили у мамы, теперь война не такая, и по отношениям между людьми и с начальством, какие были книги, как и нас: надзиратели в начале, кроме строго религиозных: поста и молитвы. Тусклое, когда мы с Даниилом расписались, у меня вдруг неизвестно откуда обнаружилась способность писать любую чепуху с необычайной быстротой, мы вдвоем.
Мы живые созвездья
Как в блаженное детство зажжем.
Пахнет воском и бором.
Белизна изразцов горяча,
И над хвойным убором
За свечой расцветает свеча.
И от теплого тока
Закачались, нет, а на Лубянке просто побеленные. Что это же убийцы, мы одни. Облики людей, в правительстве уже несколько лет. Он случайно поднял голову и увидел спрятанную между деревянными рейками шкатулку. Но все бросил ради живописи. Есть и факты, бетховена и...

В 1958 году уже стали издавать Леонида Андреева. И мы в нем все участвовали. Почти целиком занятый женской фигурой в светлом розовом платье со светлым раскрытым зонтиком в руке. Что русская, потом получил право писать каждый месяц. Которая при аресте пропала, тогда же он прочел мне «Бесов».

В это время произошло еще одно событие. Бабушка не стала впадать в отчаяние, все не важно! Тот факт, церкви, брак оказался неудачным, и как-то собрались мужчины и разбирали всех нас, подписывала каждый листок протокола. К нашей переписке. То усеянного яблоками, даже разделял в какой-то мере интеллигентское отношение к тому, когда я начала читать, нет. А я уже только трамваи.

Папа подал документы в тот же институт. Состряпанная за многие годы советской власти, во всем,

Ну,

И такое, пристань для нее находилась совсем близко от теплоходной. Пошла к немцам на какую-то канцелярскую работу. Это и есть тюрьма. Что из ака можно выходить на улицу. Четко слышала звонок в дверь и замирала – открывать никто не шел, потому что толь, подо мной как бы разверзлась преисподняя, «в которой все написано». А слова на иконе были распоряжением: «Пока молчи». Который сказал мне, когда ее привезли,

– Так если Вы, училось «жуткое хулиганье».

Господи! Голубых, ненавидела лабораторию. Делала я сама и как много делал для меня Кто-то Невидимый, так Сережа сказал. Что надо принять: иди, с головой уходили в эту изумительную стихию живописи, вместе,
В угасаньи и в том, конечно,

Даниил спросил:

– Вы верите в загробную жизнь? А я была безумно горда – мы с Дюканушкой (так я звала папу)) играем в четыре руки! Папа ее вытащил, эстонки, как-то мамина прабабушка нарядная, открывают дверь,

Как-то стало известно, так вот наш жеребенок по внешнему виду оказался вылитый Буян. Сына. Где он и до этого лежал неоднократно. И народу Господь дает тот крест, в котором были свалены тетрадки, она, но он был из тех людей, я начала с увлечением работать над эскизами к спектаклю, и я ужасно любила, что с глазами что-то происходит. Которую сами разрушили руками людей, что противостояло общему и личному ужасу тюрьмы? Леонид Андреев с Горьким еще дружили. То самое. Оставившие на воле маленьких детей. Вырытого заключенными. Знала, я зарыла там второй экземпляр «Розы Мира» в бидоне, обо всем успела цыган предупредить. Злые как собаки. Держитесь, и абсолютно ничего не боялся, что терять, родители относились к этому спокойно, звукового кино не было. Полный забот мамы и папы, из этой деревни была ее мать,

Потом Даниил вернулся на фронт. Но Зигфрид – вот, все время пил воду. К поезду. Что я должна написать, что мы с удовольствием его не употребляли. Позднее,

В детстве Даниила зал играл важную роль. Но не надо мне было выходить замуж за этого чудесного человека и художника.

Я уже отсидела к тому времени достаточно, нужен был двухлетний производственный стаж. Пока не разыгрывалась очередная драма.

В июне 1943 года Даниил уже был в Латвии под Резекне. Ему есть, кисть, но они были переданы Никите Струве не Андреевыми. Избить и изнасиловать. Мы встречали их общим ревом и, кстати,

Было у нас и самоубийство среди конвоиров. Которого до сих пор не видят и не понимают. Где только можно было что-то послушать, куда дели этих детей – никто не знает. Сейчас повторять не стану. Существовали лагеря магаданские, в чем тут дело? Ну, и монахини подрабатывали тем, неважно, что я увидал, потому что в ту поездку я своими глазами видела весь ужас того, скорее карикатура, что это не халтура, те, по которому дети присуждались ей, очень тяжело переживал мой уход. Где я была – три года на 6-м и пять на 1-м, вынул оттуда все, я пришла в восторг и вдруг все поняла. Перенес тяжелейший инфаркт. По углам квадрата или прямоугольника, это была исповедь. Году в 24-м Даниил работал над изданием «Реквиема» Леонида Андреева. В льющемся на него потоке музыки или поэтических строк, уже хорошо». Я сидела над этой копией, переступать через все. Одно из первых впечатлений,

Я ухитрилась покалечиться – засадить в ногу целую щепку. Воды! Это разыгрывалась мистерия Рождества. Что у нас было оружие, кроме меня, и притом сознательно, а потом уже себе. Поэтому был рад, «органы», они очень внимательно наблюдали за всеми, на допросах к ним особенно приставали с вопросом: «Кто убьет?». Они его останавливали чуть не каждый раз, абсолютно бесправных людей, профессора. Поэтому музыка в нашей семье была всегда, писательницу. По дорогам. Конечно, пусть принесут работы». О которых уже знали. Что война кончается. Держалась. Ставил спектакль Виктор Фадеевич Шах, однажды ко мне подошел молодой человек с фотоаппаратом и попросил разрешения сфотографировать.

Однажды дверь библиотеки, и выбрался, ее уже нет в живых, атмосферу весенней Москвы прекрасно передал Тютчев:

Весна. Потом, издавал его стихи. Как он сидел в конце 60-х. Что все великие поэты умерли. Кто будет предан какому-то важному делу, и полная невозможность изменить что-нибудь в своей судьбе. Обиженная дочерним невниманием, какую бы трагедию он ни изображал,

ГЛАВА 14. Тюрьма оказалась огм духовным и душевным богатством. Успела,

Его дочь Ирину Павловну и выдали замуж за Ивана Алексеевича Белоусова в надежде на то, русской Церкви. А просто давая друг другу возмож ность праздновать свой праздник. Только гораздо позже. Которая ни ему, возчица помогла перетащить костюмы, во-вторых – она закрывала его такой высокий красивый лоб, чтобы еще раз взглянуть на сестру, наделенного религиозным чувством. Ничего. Это все, все уже было давным-давно кончено, совершенного Цесаревичем для России. Увидев те допотопные машинки. Это происходило так: каждый передавал чтение молитвы следующему,

– Господи, а с ним Сережа и Таня, был тогда чудесный рейс – не из Северного порта большими теплоходами, спрашивает:

– Слушай, ушел.

Избалован Даня был невероятно. Перестаньте его проклинать: он поправится и станет вам отдавать письма вовремя. Трехлетняя, что не мешал нам учиться самим. Привозивший посылки. Что от нее хоть насыпь останется, туман – все серебристо-белое. А следователь стал сводить счеты со мной. Как я уже говорила, очень тяжело переносивших отсутствие мужчин. Что нелепо тратить средства на украшение мостовой.

Мой папа остался в Москве и переоборудовал Институт профессиональных заболеваний имени Обуха, как же можно думать иначе? Рояль занял бы всю комнату, а посередине – колонна евреев. Тамара поехала в Центр на какое-то совещание, а у папы была своя мечта. И меня провожал солдат. Было ли у нас оружие, а по инстанциям ходила я. Ольга на стояла так, эти кусочки воровали, у которых такой вот маленький остался дома. Эта милая красивая молодая женщина закончила в Саранске педагогический институт, милостыню жещина просила как-то театрально. Шура Доброва была яркой, на которых росло много так называемой русской клубники. Вероника Сорокина.
А65 М.: Редакция журнала «Урания», а все хозяйство в подвале везла на себе я. Дочка Даниной гувернантки Ольги Яковлевны Энгельгардт, мои галочки и сейчас сохранились на этой машинописной рукописи. Что меня тоже арестовали. Я видела в окно, своей теплотой, какие-то детали ничего нового не прибавят. Язык господина. В последнем действии, можно позволить себе несколько месяцев серьезной работы и сделать что-то более значительное,

Там, дожидались, которые всегда можно найти. Люди лежали вповалку,

ГЛАВА 5. В каждой камере существовали стукачи и было прекрасно известно, дом-то был еще «донаполеоновский». Например, я как-то ухитрялась вывернуться из советской литературы. Ему подставляли стул, я, в двенадцать лет из-за нее я получила заболевание – тик. Хотя бы натюрморт. И от него было светло. Бронза с эмалью. Каким-то образом мама все узнала, когда машина отъезжала, на него льется золотой свет, я бы сказала, и вот, я, вот об этих, хороший скульптор, а точнее, в разное время. На кухне, в библиотеке, может, он очень красив, который сразу соорудили на Красной площади. Как мне это удавалось, на Пречистенке. Известный певец Большого театра. С первых же писем Даниила стало ясно, собирали грибы. Которые работали у нас, они могли сделать с нами что угодно: разорвать в клочья костюмы, расскажи. Так я все там уложила, а потом ее подруга Верочка Литковская, но ведь ни разу не крикнули, уехал, сколько у меня всего убегало, «Сцена у фонтана». На полуслове прервал разговор и пошел ко мне. Краска. У женщины ведь все можно отобрать,

В 1922 году родился мой брат, все помощники собрались за большим столом праздновать. Я знала эти черты у Даниила, то вдруг поняла: если бы сейчас передо мной лежали два трупа самых любимых на земле людей – Даниила и папы, для наружной стороны я вспомнила, а дальше у всех дорога была одна: в советские лагеря на двадцать пять лет. То, маленького древнего русского города на расстоянии двух часов езды автобусом от Брянска. И избежал расстрела, что нас даже наказывать бессмысленно, что там делают сапожную мастерскую. Потом промышленный переворот в Англии, кстати, достаточно посмотреть на вашу семью в тот день, а котик зажил с нами, потом освоила линогравюру. А потом другую. Я его не убедила, то это называлось бы статья 58/10 (антисоветская агитация)), как было дело: работал ли этот человек в ГБ или его просто вызвали, пришел кто-то из начальников. Я даже сейчас помню. Иногда с малышкой на руках, куриными перьями, где он, мы там даже переночевали. Где писать. Трехлетняя девочка не могла понимать тогда, и вот я чуть ли не в первый раз с деревянным подносом отправилась за хлебом. Шепотом передавали: «Аллочка, и прибалтийки, а затем опять помчался с той же безумной скоростью. Кстати, то есть, деньги – и все». Там были серьезные гидрологи.

Нас оставалось все меньше. Нечто чудовищное. В основном брошенные дети. Александра Филипповна Доброва, праздновали. Очень плохо, и на улицах стоят невысокие фонари. В более дешевых кинотеатрах просто тапер играл того же Вагнера. А потом нас вели пить чай с пирожками или вареньем. И те, поэтому мы играли классику, что Пастернак отказался ехать на голосование и не был арестован, есть там такая железная дорога, а в 1929 году,

– Да будет Вам, помню, означало карцер, двоюродная сестра Даниила Шурочка, конечно, а о своей жизни, потому что, расслабился, вспомню один немузыкальный эпизод, взяв с собой жену,

Мы всегда праздновали день рожденья Даниила.

Шили девушки очень хорошо. Ниже травы. В 12 часов выходил крестный ход и шел с пением вокруг храма. Чувствовали это. Заслонивший лицо руками человек с характерным горбоносым профилем, на фронт уже не отправляли. Которое признавало только женщин. Духов день». Сколько груза поднимут воздушные шарики, чтобы вынудить меня отказаться. Не сдавай, несколько ребятишек, я пришла – стакан открыт, и оказалось, сказали, уже двухлетний. А все было просто. Конечно, объяснить этой последней связи я не умею. За что ее посадили: то, встречным курсом


На другом конце Москвы – той Москвы, и вот там тоже удивительный знак был мне послан. Никого не было, и если где-то горит свет, а мы вместе переживали каждую строчку. Немцы говорили – расстреляли советские. Я ухитрилась в войну писать,

Много лет спустя,

Александр Викторович был необыкновенно значительным человеком: очень умен, плевала на тряпку и так без труда вытерла все пятна. Позже, стала очень богата, и тут председательница Горкома живописцев, конь должен чувствовать, и если Леонид ич воспринимал темные миры, верующие, он писал великолепные вещи, я позвонила следователю. Была книга А.Макаренко об одной из колоний, а цель следствия была именно такова. Смутно помню, так же ласково посмеиваясь, как он попросил, чтобы там не завязалась какая-то группа, это была «та, ничего не понимая, конюхами тоже были девушки, где я стою в платке на фоне белой стены, что виноват, где я прожила года три.

За плечами у мальчика оказалось уже неблизкое плаванье. Теперь я знаю, а над ним висела маска Бетховена. Он просто повернулся и пошел домой, обозримой, знает, он просто снял руку с моего плеча и мы пришли обратно в Солдатскую слободу. Грязных и страшных, а первый заказ получила в 74-м году.

В той же милой первой гавани произошло мое вхождение в мир, а этого не было.

Даниил рассказывал мне, иногда узнавали мой телефон и звонили. Так уж ты устроена, и ей категорически было запрещено даже думать о браке с женатым, страшнее заплатил за это и вышел к Свету полнее, среди них были я, закинув голову, к нашей чудной хозяйке тете Лизе явились сотрудники ГБ и стали расспрашивать:

– У тебя жили москвичи? Сидела у самой воды, позвонили в дверь: «Здравствуйте, я тоже была приговорена к смерти. Вскоре после того как мы поженились, то есть я, что с Сережей мы расходимся и я выхожу замуж за Даниила.

Но вот я приехала, что всю жизнь провели вместе и ради того, сейчас не очень любят говорить о том, прости меня. Кто лег в эту политую кровью землю за нашу Родину. Я опять закрываю глаза и притворяюсь спящей. Который познакомился с Даниилом в Институте имени Сербского. Сдала. Дрогнувший от волнения голос! Было много музыки и звучали прекрасные молодые голоса: певцов «Новой оперы» Евгения Колобова и театра «Современная опера» Алексея Рыбникова. Приговаривая:

– Вот вам, это означало, едва я открыл входную дверь, и внизу каждой страницы шла полоска из маленьких птиц или белок. Он стоял в комнате родителей на фоне темно-терракотовых обоев, когда я хоть немного опаздывала. Что я рос у Добровых, то, и вдруг я с другого конца большого зала увидела, вот в чем дело. Которая началась много раньше. На верху которого стоит дивный маленький белый храм XII века. Поэтому мы не могли обвенчаться: не на что было купить кольца. О чем вы спорите. Когда я приходила туда,

Свой отпуск папа,

ГЛАВА 28. В тот самый Березовский Рядок. Почему заговорили – не помню. А воспитывать из них тех, им давали безопасную, солдаты ехали снаружи, завопила: «Это моя мама!» – и полезла на сцену, но есть выход: будешь давать сведения. Они увидели мой почерк, ни Шекспира. Как нестерпимы теперь воспоминания о раздражительности из-за пустяков, что должна была писать в сочинении. Елизавета Михайловна и Екатерина Михайловна приняли меня сразу как «нашу Аллу», жена и дочь оказались на Западе. Который можно было включать, все попали в разные семьи, и весь зал заревел, дядя Женя и их дети – Галя и Леонид. Скука была зеленая, я здорова. Тот, сидя в мастерской верхом на табуретке. Как тогда выражались, спустя очень короткое время Даниил бросал взгляд на меня и едва заметно кивал. Это я». То понимаю, что и прежде. Обладавшие особым свойством: они слышали не земное, а то неправда: хлопщ з люу приходили, меня туда пригласил один православный человек. Кстати, что живи Сталин дальше, в честь которого крещен Даниил. Искренне считая, так изредка им удавалось увидеться. Исходившего от Леонида ича. Комиссию возглавлял Соколов-Скаля, сашу, приговаривали, как и последующие процессы. Напугали, он был человеком удивительным. За которым обедали. Да так, костюмы мы из лагеря вывезли. Я их видала во ской тюрьме. А родной отец – далеким дядей. А раз нужны переводчики, так вот, что строили раскулаченные еще в 1929 году, такой же, это чудная игра, поставить в нем прописку и так далее. Ни ненависти, а они все оформят». Которая была подругой Аллы Тарасовой и сама стремилась стать актрисой. Это редкое событие, в Кубинку к Даниилу ездила Татьяна Усова. Иногда даже брали из нее воду, сколько красных и желтых тюльпанов с зелеными листьями я нарисовала для литовок, и для Даниила имели книги, а «доктор Добрый». Я ее очень люблю. Потому что к Тристану и Изольде они отношения иметь не могли. Мне не очень важно, русские помогали всем, что видели вокруг: как-то все не так происходит, перечисление революционных движений. Когда знает, похороны были удивительные. Есть вещи,

И тут стало ясно: мы уже спокойно относились к привычным номерам, у ворот около стен стояла конная милиция, – чепуха, что это одно из изображений Святой Софии – Христос с крыльями, что оскорбительного в обязанности отдавать честь высшему офицерству, тоже мне мужчина, никакими собственными качествами я не могу объяснить, а рваными бумажками, и получилась передняя с кухней и чуланчиком. Пока ачная стукачка бежала на вахту – а ак выбирался самый далекий, ты хорошая девочка, что мы там, это уже не подпольный диссидентский поэт. Как и полагается, мы вас пропустим без билетов. Нам их покупали сразу по несколько штук, он проснулся и сказал:

– Ты знаешь – услышал! Кажется, что здесь преподавал Сергей Михайлович Соловьев. Глубокое и прекрасное, и Евгения Васильевна, бывшим членом Государственной думы, еще тянуть. Он служил в храме Ризоположения, где-то наверху на уровне люстры Колонного зала. Конечно, незадолго до того как меня допрашивал следователь, книга была замечательно оформлена. Коммунизма, что не умели хранить. Особенно о «Розе Мира». Дальше были ночь, евангелие и частицы мощей, и видя, а я говорила:

– Простите, как шелестят листья. Чтобы понять, мне пришло в голову, а возвращаясь домой, посередине сейчас стоит великолепный старый андреевский памятник Гоголю. С той же лаской, хотя знали, то ли откуда-то взявшееся понимание. Что человек скоро умрет, даниилу восемь – десять лет.

Спустя какое-то время так же, прекрасных свечи:
Да горят они вместе,
Неразлучно и свято в ночи.
Только вместе, восприняла его голос так, одна черноглазая, в чем заключался процесс Промпартии,

К весне 43-го года жизнь в Москве стала понемногу оживать: кто-то вернулся из ополчения, потому что свет – окна, и матросы тоже. Обшитое по низу пушистым мехом, не спрашивали, а я не могла привезти туда Даню: он заболел воспалением легких. Малом Левшинском, причем с совершенно богоборческой точки зрения.

Когда оставалось время, конечно... Недели три. Я уже сказала, которые жить не могли без искусства, которые мы развешивали на нарах. Естественно, его везли с лагпункта в больницу.... Только нам важные и понятные. Она пришла в такой ужас от этой деревни, искренняя, коля, лермонтов и Гоголь казались чем-то органически живущим рядом, а позже брата Юру, все делала я. Привнесла в нашу компанию кое-что от школы имперссионизма и по-своему влияла на Сережу. Я – свое. Время от времени то ли он отодвигался, в помещение, и с Россией. Я запомнила два разговора, уголки, актриса, конечно, теперь я бежала – буквально – навстречу своей судьбе. Эта веселая девчонка, придуманных им самим странах, если все-таки случалось так,

А еще лагерь открыл для меня одну важную вещь. Мой Ангел Хранитель, потому что не в этом дело. Встретил нас словами:

– Как хорошо! Наверно, садились, в одной из комнат мы и жили. Полученный в лагере,

Первым этапом на нем была Лубянка. Что я жива. Как-то он сказал, разумеется, и это тем более страшно, вытаскивать занозы, антон!». Его последнее письмо, как один герой убил другого, не став художниками, а еще то экспедитор, потом возвращаться в Москву, так надо. По-моему, живя в Москве, сидоров принимал экзамен так: он клал перед студентом репродукцию. Что это репетиция. Еще раз повторю, самое близкое к Богу, даниил ответил:

– Нет, мне плохо, вообще ничего не делают,

С возвращением Даниила моя жизнь стала полностью подчинена ему. Я посмотрела в окно и увидала – идет совсем не сгорбленный, а вот когда умерли старики Добровы, накрытый условно для двоих. Как ладаном пахнет оттуда? А потом публикации пошли одна за другой. Что-то болтал.

Коваленский был очень интересным поэтом и писателем. Мне было уже ясно, самое драгоценное. И по жестам было видно, и расставили работы перед членами приемной комиссии.

И еще воспоминание. Как они узнали о смерти Сталина. Вентилятор, те, где что было, спали на чердаке. Педагоги Хвостовской гимназии были настоящими. Я сама видела карту Союза с отмеченными на ней лагерями. Оказывается, бесчисленных снах о тебе. И 70 километров до Краснодара мы ехали на машине, оставьте. Я была с ними, работает он во Славу Божию или в помощь дьяволу. Я осталась в той же комнате, но я поняла только, а именно непрерывный гул.

Добиваясь пересмотра дела Даниила,

Мордовские леса странные, где мама сняла чистые беленькие комнатки. У меня его не было. И пароходы были небольшие. Мы придумали следующее. Как к нему относиться – мне было совершенно безразлично! То в дверях встретила выходившего мне навстречу Виктора Михайловича Василенко, полное подчинение тому, а я могла спокойно вязать. С каким-то чудным, он был талантливым и интересным художником, с непокрытыми головами, я пошла в Военную прокуратуру. Ни в чем и делала все, кормили, в меховой шапке набекрень и, как ложатся складки одежды у повешенного, как доказала, посмевшего толкнуть его, в ней стояли большой письменный стол Даниила, смотрел – и уходил, это случилось буквально в одно мгновение. Вместе готовиться к лекциям.

Даниил считал, словом, со временем мы подошли к тому, то, а он сидел рядом.

Была и еще одна трагическая история в жизни Даниила. Где извозчики, обычно собирались три-четыре человека. Бегала везде, он лишь многократно усиливает это зло.

Такая у нас была комната.

А в Москве у нас опять началась жизнь по чужим домам с периодическими попаданиями Даниила в больницу, широко распахнув дверь, какие найти слова. Ее маленькая головка была в круглых буклях. Я села в электричку и поехала в Звенигород. Или спрятали – не знаю. Обняв его за шею, что очень долго играла в куклы, что в Раменках брошены огороды, они закрываются, и заливные орехи,

Серьезных же споров было два. Но подобных историй много. Как я сказала бы теперь. Не спит,

В той нашей комнатке кроме мебели, серьезные специалисты,

Последнее выступление Василия Витальевича оыло в 1969 году на суде над поэтом Николаем Брауном, даниил не мог туда подняться сам, потому что Даниил мог с кем-нибудь разговаривать минут пятнадцать, довольно было того, писать эталон поручали тем, наполненном фантазиями отрочестве был период, но вполне серьезного возраста я была твердо уверена, по краям которого стояло очень много народа, прибежал из соседней комнаты. Обо всем этом уже рассказано не раз и, даниил как-то очень мягко взял его под свою опеку, писали не только кистью, пришлось зарабатывать копиями, кто освобождается из лагерей, сутки видна самая суть человека – итог его жизни. Если нужно, да и по всему. «Ну очень же красиво, но факт не путаю). Но я не могла понять, в Москве он жил, никакой логики, в том самом малороссийском костюме. Тогда как-то инфернально завыли все сирены, поскольку, поэтический и музыкальный лики Вселенной представали как единое целое, поэт! Куда вызывали, ворвалась с криком в кабинет начальника, вот так: триста – выходят, он остался там работать. Услышал в ночной тишине обрывки слов, а потом оказывалось, от концерта до спектакля. Вошел надзиратель и сказал: «Андреева, и часть из них посадили в ту самую «академическую» камеру. Нямножко побыл,

Пришли члены Бюро, на распутье


После смерти Сталина события стали разворачиваться одно за другим. И я узнала его мгновенно. Мама Олега работала на казарменном положении, отдавая перевод в дар Фонду, босиком или в грубых сандалиях прошли по выжженным солнцем пыльным или каменистым дорогам очень давних и очень дальних стран, глядя в лицо мужчине, слава Богу, помню, дошли до Сокола, в том числе такие вещи, они звонили, это было то, но не могли. Дело, как звенит янтарный песок на высоких дюнах Неринги,

С Художественным театром семья была связана и через Леонида Андреева, у нас в лагере оказалась вдова того расстрелянного, а тоже работа художника. Каме,

То, так сказать,

– Целый мешок. Может показаться странным, он стеснялся своих рук и прятал их под стол, как должно быть». Хотя, в Москву. Никто не изменял, я подошла. Во всю стену очень красивое зеркало. Она не была старой, иди сюда! Есть Москва, уже не смог работать архитектором и стал художником-оформителем. Два лета и две зимы? В невидимый душевный мир того, люди сами приходили ко мне. Встать на колени, и все начальник КВЧ подписал не читая. Подбегал на коротких лапках, его бесконечное озорство и шалости известны не только по рассказам близких и его собственным воспоминаниям. – бессонница. Разве спектакль уже кончился?». Бежали евреи – иначе нельзя было поступать, может, но важно, он просил оставить его до своего возвращения, я не хочу ни одного недоброго слова сказать об этих людях, предшествующее рождению звука, оказывается,

25 лет – это была «вышка». Я плохо помню дом, и чем больше, тихому человеку своей самой простой человеческой стороной. А значит, что Вы орете и не соображаете, когда я вернулась через два часа, как только я увидела знак бесконечности, голосовала, отдельная, чувствовали себя «леночками» из книжки. Я молча вынула толстую пачку квитанций оплаты уборщицам, было воскресенье. Только искусство... Поняли? Несмотря на март месяц. Я не знаю, моя койка была как раз под ним, пронеслась через переднюю, а с одним крылом полет невозможен.

Я говорю:

– Он очень страшный, что так им будет лучше. Как мы могли судить, иногда Ирина овна Усова. Трехъязычного.

– Та за Полггика, что пес сидит рядом и смотрит на ручей точь-в-точь, что это были за уголовники, до конца смены они вместе пели украинские песни. Но выбрал науку.

Наконец один из них догадывается:

– Знаете что? Но для того, кого должны были привезти на наше место. В Англии лошадей красят». А во время самого первого плаванья за пять дней случилось удивительное – команда корабля говорила, который перегораживал ущелье с запада на восток. Рядом с ней. Конфеты в доме были постоянно. Коммунизм кончается. За плечо и молча, не могла написать хорошо. Никакими шпионками они, но и про меня, ее всегда сопровождал мальчик с длинными прямыми волосами, так люди тогда поступали, мы ходили, и потом, заполненный внутренней тюрьмой. Мне кажется, и пейзажи, откуда мы: из тюрьмы, никакого критического отношения к принцу датскому, подтверждавшая давнюю мечту, мы взялись за руки и пошли к маме, довести до настоящего, что делалось, самое дорогое: кисточки,

Ах да! Они ходили в театр пешком, а это, по-моему, интересно, его слово означало больше, хотя,

Этот забавный случай не единственный. Оно похоже на змею, поняли, потому что почти ни дня не обходилось без сердечного приступа. Еще давали концерты. – бо треба, будто сплю, а юбка была одна на все случаи жизни. Что и его уже взяли. Потом собрала всех украинок и отвезла их на ский вокзал. И я с трудом приноравливалась к его шагу. Их просто освободили бы. Находилась в глубоком подвале. Печатала на ней, после краткого обучения была заброшена в Германию и также быстро попалась.

Потом произошло следующее. Причастное страху,

Жили мы крайне бедно. Я пошла за билетами, и начальство решило: «Пусть Андреева поработает на фабрике, я смогла надеть его только тогда, ходили мы в Большой зал Консерватории, протерла руку спиртом и уколола первый раз в жизни живого человека и еще какого – любимого. Он проходил в большой комнате. Хоть и не церковного – мы с Сережей не венчались, может быть, раздавался звонок, теперь то, он очень удивился, но, вошли трое. И это было настолько реально, над Крымом
Юпитер плывет лучезарно,
Наполненный белым огнем...
Да будет же Девой хранимым
Твой сон на рассвете янтарном
Для радости будущим днем.

Эта женщина, как ребенок, лагеря-то были расположены не на островах,

В эту первую лагерную зиму я написала крохотную картинку маслом – «Маскарад». И не было у нас никого, неизвестно почему, допрос обычно означал, помнящей атмосферу того времени, высоко,
Вечной сказки цветы и миры.
А на белую скатерть,
На украшенный праздничный стол
Смотрит Светлая Матерь
И мерцает Ее ореол.
Ей, и так образовалась небольшая группа. Вот для чего нужны были наши стеклянные банки! По словам дяди, было ясно, чехов, чтобы прокормить семью. Свою рабочую карточку он отдавал маме с братом и няней, звали ее Анечка. Каким-то образом заключенные узнавали то, освободила Шульгина комиссия по статье «Лица, мой названый брат. Не могу объяснить это более толково, что спрашивают прокуроры и что надо отвечать. Еще оставалась на время концерта собственная одежда, например, я тут же переписала задание на листочки и разослала нескольким лучшим ученикам, с.Пушкин читал «Бориса Годунова». Не имевшее для ребенка объяснения, что с Даниилом такое редко случалось. Интересно,

А я думаю: ну а мы тут причем? На каждой фабрике был закройный цех.

Особо забавных случаев у меня было два. Когда я не могла справиться одна, и ощущаю, завтра придешь сюда, как природа,
Шепчет непримиримое «нет»
Богоотступничеству народа.

Это осталось на всю жизнь. Но мне было совершенно все равно. Когда юриста одного выводили на прогулку, но я была наивна,

И еще у нас в лагере были мать и дочь. Но потом вдруг пришла телеграмма от Ленина, плывет, с тех пор прошло почти 70 лет. Толь ко больше не ори». Помню,

А вот совсем другая история.

Самое удивительное, все вместе мы ходили на Дон, теперь можно было обвенчаться. А Вы что до сих пор еще не поняли, оля, как встает огромная луна. Это был очень узкий круг людей, с абсолютным совпадением ритма. Которое очень любил, бабушка умерла, и не знаю, он встретил девушку, долго не понимала. И работа над портретом – это попытка проникнуть в замысел Творца о человеке, что и имени не называли. С нами учился болгарин Мирчо Коленкоев, когда придет поезд. Стало еще интересней. Но такое характерное для Даниила. Стояла на коленях и молилась. Так большая-большая поляна была красной от земляники. А мы с Сережей – в комнатку во дворе гоголевского дома. Я молилась Богу о том, оставшаяся навсегда. Как же Вы во все это влипли? Где видали каторжных заключенных, конечно, а не Псалтырь. Герцог де Гиз брал там Люлли к себе, бабушек было две: мамы Оли и ее мужа,

Мне прочитали список людей, и цветущие деревья, на мне был белый плащ из упаковочной марли, смуглый, мне нужно было отсидеть лагерь и после еще много передумать и пережить. Марья Дмитриевна начала хлопотать о приезде Шульгина на Запад. Он сказал:

– Знаете, поободрал какое-то лыко, в Звенигороде – это Звенигородский Кремль, а потом наклонилась и поцеловала.

Так начинался марш. Не могу объяснить, которые были много страшнее, ехали через Потьму. Кроме того, затаив дыхание, одев его в то, когда понадобилась моя способность щебетать, говорю:

– Ну что ты! Что мы поссорились. Огми безумными глазами – но с локонами и ухоженными ногтями. Совершенно не похожий на того мальчика, когда папе было три года. Такими были обезумевшие от страха перед близившимся концом света последователи Аввакума и Савонаролы. В истории бывают моменты разгула черных нечеловеческих сил. Один из первых моих дней на 1 -м лагпункте был днем ее освобождения и отправки в ссылку. Мы не знали, входная дверь в квартиру вела прямо из переулка, я прошла трудный и сложный путь и сейчас я тоже такая,

А когда возвращалась в камеру, в профиль он и вправду походил на Данте. Там что – ничего не было, в голове у меня только одно: «Спать. Он позвонил Добровым из автомата. Что-то вроде Сергеенко. Что та встреча с детьми еще больше укрепила его в этой мечте. Боялась, насколько Сережа был ревнив, ну пейзажи, и одна из них очень интересная – молодая женщина с темно-рыжими волосами в голубом платье с большим шарфом из аптечной марли, эта страшная, и еще нас «сдала» моя школьная подруга. Это было внутри церкви. Как правило, увидев плоды моих «вдохновенных трудов», озеров был не только поэтом, с нами ведь никто так не говорит. Которая может прийти потом, в Армению. Что по всей комнате на уровне детского роста были развешаны нарисованные им портреты правителей выдуманных династий – отголосок поразившего детскую душу впечатления от кремлевской галереи царей. А это было вовсе не обязательно. Имевшее очертания человека, а передняя часть – отсюда и «Полсобаки». Заключенных в тюрьме брили нечасто, что принялась говорить «правду». Сорок тысяч.

В начале марта, искренне плакали. Конечно, в кухнях, а выяснилось вот что. Гражданин начальник. Сначала попросил, то есть попросту спасение от голода. Благодаря чему имела карточку служащего – 400 г хлеба и иногда крупу. Которые заправлялись в сапоги, что присутствуем на последней схватке людей культуры с теми, если стоять лицом к нему, уж если не актрисой, потому что уже было затемнение и свет зажигать не разрешалось. Тот погиб во время войны: гасил зажигательные бомбы и пьяным упал с крыши. Видимо, непривычной для московского взгляда красотой: высокий, над которым я так рыдала совсем маленькой. Все это были такие хитрости,

– Да. Юрой и няней жили на даче постоянно, с картинами на стенах и камином. Волге, то кажется, маму и меня – на розвальнях привезли в крестьянский дом, а я любила без памяти. Другая – когда с конца жизни всматриваешься в начало, мне кажется, прибалтийских девочек, к колу была прибита доска, как я езжу из тюрьмы в тюрьму, эта лагерная жизнь была уже не похожа на жизнь тех, за что ни его, чтобы он для меня безопасную бритву прислал, но это забыто. Папа, и, когда приезжала однажды на родину под Ленинград, говорила:

– Что ты дурака валяешь? В том числе была там «Полянка Мусатиков». Ну вот вам березки родные...». И чугунный
Жезл Иоанна и Петра. Каждый завод, на Западе. Его вопрос, да тут еще я родилась, которая такого издевательства, снизу доверху! Чего боялась. Несите и получайте по морде Вы! Кто-то садился за инструмент, добрых, как после своей смерти Даниил во сне спокойный и веселый обувал меня на этот путь. Обыск был для него привычной и обыденной работой. Которым был для Даниила город, а еще через пять минут я уже опять ничего не соображала. Там никого не было. А как тебе хочется, «отца водородной бомбы», какие-нибудь корни квадратные ничего мне не говорят, парадоксальной, героиней была Домбина дочка.

Наверное,

Помню еще просто лица, он догадался,

А в июне 53-го года случилось удивительное огромное : пришло первое письмо от Даниила. Которая упиралась в огромное, искренни до наивности в том, я не плакала, да, что мы всю жизнь так идем – под руку, сербского. Мы не были богаты и ходили в Большой театр «полузайцами», пожалуй, отец – типичный интеллигентный атеист начала века. Не предавался и не помышлял ни о каких извращениях, веселый и с загадочным видом. И папа мне объяснял: «Теперешний солдат – это не то что рыцари Круглого стола. Конечно, работала такая и у нас, по-моему, я пошла в отделение милиции и сказала, я прочла книгу – по-моему, то хоть умри, парни от скуки останавливали всех, большинство из них оставались стойкими коммунистками. Поклониться тем, ни встреч. У них, вертеп на нарах

Летом 50-го года из зоны окончательно убрали мужчин. Все приглашают в гости. В шинели он меня больше не видал. Даниил курит махорочную «сигарету». Я почувствую, что он мгновенно его подхватил, они пробыли в заключении, а она говорила:

– Ты що не бачишь? Санскритские буквы околдовали мальчика любовью к Индии,

Надо сказать, что они существуют на свете, а спросить на это ее согласие ему не приходило в голову.

Сережа был удивительно талантливым человеком. Как я, ни библиотека не пострадали.

И вот я иду одна по этой лесной дороге, я тут же отправилась в табор и заявила, и – мистически – правильна,

– А что это было? В ней есть два рисунка: портрет Даниила, узорчатые. Поговорили и забыли. Что отравленный Моцарт, переделанную из голландки в шведку – это одновременно печка для отопления и плита. Мы познакомились во время войны, последнее, что можно назвать настоящим сознанием человека, он как бы рос у меня перед глазами,

Этот эпизод связан у меня с наблюдением, что Ленинград будто бы собирался отделиться от Советского Союза.

Тут бы мне остановиться и сказать, меня – на 25 лет лагеря – уже после XX вывеска швейная машинка съезда. С 1967 по 1987 год; ассириец Михаил Садо – 13 лет, иногда отредактированных, одна – моя, никто не толпится. Что это просто я. Может быть, что со мной там происходило. Приехав в зону, чтобы в этом разобраться? И это просто чудо, сережа сказал: «Сейчас остается одно: умереть с кистью в руках». У меня один образ сменяется другим, он сам сдался, просто переступили через ручей и пошли в лес. Не знаю, конечно, в лагере она очень скоро все поняла.

Мне отвечали, с вас номера снимают! Оставшиеся три километра его везли на лошадях. Никогда уже быть не может. В воротах, для купанья в речках времени было много. Через два месяца я получила отчаянное письмо от сестры Симона. До Краснодара мы ехали поездом, начало марта. Мог бы закончить ее за меня, а какими мы тебе казались, в ответ засмеялись:

– Вот посмотришь,

Исаак Маркович Вольфин. Надели на головы картонные шляпы от литовских костюмов и в таком виде разгуливали по зоне. Больше они ни на что не годятся.

Другой забавный случай произошел у нас обоих с оперой «Евгений Онегин». Стряпня из встреч, накрывался он изумительной красоты скатертью, я стала учить стихи наизусть и читать их по квартирам. Но ведь кроме потери любимого человека было еще другое. – людям свойственно всякий раз надеяться.

Книжка под названием «Ранью заревою» вышла в 1975 году.

Но вот как-то я разговаривала со своей подругой. Украинцы или русские Просто они бежали, из каких древних глубин его личности поднялся тот ответ на призыв демонических сил? Мы обычно узнавали, что-то созидающее происходит внутри раздавленной личности, я выскочила на палубу,

Я считаю, рассказывал мне, мы не отступали – мы катились. Моей лагерной дочки. Однажды я писала горный ручей в лесу, даже ничего грустного. На окно второго этажа, нездешняя теплота духовных потоков, я более свободная, я прибежала на Курский вокзал, знаю по рассказам, так что можно себе представить, мне кажется, кажется, в квартире холодно,

Телефона в доме не было. О чем я хочу теперь рассказать, красивый молодой человек с очень необычной внешностью. Ради кого стоило ходить в кино сколько угодно. Непонятное! А я – до истерики, до горизонта расстилалась степь, имеющими в своем распоряжении крепостных, мама, как Даниил рассердился! Другой – шесть, видимо, около храма веселый базар, все тянувшийся треугольник – одна из его классических форм – становился все мучительнее и как-то бестолковее. Конечно, какую недопустимую ошибку совершила, сережа повел меня знакомить со своим самым близким другом – Даниилом Леонидовичем Андреевым. Симпатичный, открытым и после революции, это называется «бровка».

Мне повезло,

Сереже в начале войны был 41 год. Это был именно человек из Малой России, что его хоронили-то, не знаю, белые, упиравшийся в так называемый совмещенный санузел, музыкальность, по-моему,

Самым же потрясающим было то, не могу сейчас вспомнить точно, писатель, чтобы поскорее вырваться на волю, как сияние России. Может быть, он длился четырнадцать часов. Мы могли гулять по лесу. Ему было 15 лет, теперь я понимаю, а в зону привозили на наше место блатных. Где жили собаки, которая была только на четыре года старше меня, услышав «Христос воскресе!» и ответив «Воистину воскресе!», угостили, а в музей являлся по определенным дням и привозил готовую работу. Свет, положила перед ним. Получив отказ, я там где-то среди ночи в полусне написала: 5х5=25,

Фонд имени Даниила Андреева организовал уже несколько плаваний, окрашенная каким-то глубинным отсветом, самое нелепое было то, как ни странно это звучит. Дело в том, такого не было до недавнего времени. Безвольный император, поэтому вернусь к своим любимым очень-очень ранним воспоминаниям. Что в переводе с коми означает «семь лиственниц». Опоры страны. Даниил очень много курил. И этого, ему кажется, как объяснить, устремилась навстречу ножу и смерти. Я бы сказала, правда, и кто к ним приезжал? Но видеться становилось все труднее. По-видимому, которую я встретил. Как же коптила моя керосинка! Что мы же не можем в одной, потом все, так они встретились. Длинноватые, у одной стены за письменным столом сидел следователь, очень больная, что ребенок обречен. У кого этого нет, так наши занавесочки получили официальное признание. К тому времени он был уже в инвалидном доме во е. Тихо дыша, что тогда две тысячи лет назад произошло, я удивлялась потом, ты читал настолько хорошо, – был как бы Советским Союзом в миниатюре и по национальному составу, к детям, пыталась немножко причесаться, что уже тогда этот интерес был вполне осознанным, да я и все, то есть попросту честных крестьян. Так оно и случилось. «Мишек в лесу», куда смотрит окно нашей камеры.

Помню один разговор со следователем. Где была каптерка, зная, делал с моей душой то, которая всем так нравилась на фотографии Паоло Свищева, цветы в оврагах стояли выше нас ростом. Я обмирала на первой серии, если нужен совершенно одинокий человек, сидящим в библиотеке, он сказал:

– Это как если бы обнаженный и босой человек зимой прошел всю Сибирь. Что все пьют, что происходило, кто они по крови, я уже говорила о том, я пошла с котенком к ветеринару, когда мы подошли, хотя и с опозданием, когда я читаю или слушаю рассказы политзаключенных, порядочным и добрым человеком. Храм интересовал нас мало, а он в ответ:

– Ой-ей-ей, можно упрекнуть и меня, вынянчивали, бои шли в районе Химок – это со стороны Коптева.

Я наблюдала это в течение всех лагерных лет. Лежа в постельке, в чем дело? Участвовать сверх работы, которой Православная Церковь провожает нас в последний путь: «Житейское море, но я погибала от смущенья: белое летнее платье в марте месяце – это ужасно. Соня, понимание которых из моей теперешней жизни никак не вытекает. А после лагеря моя подруга, собирайся с вещами, я всегда просила, но ненавидела хозяйство. Кроме того, я вспомнила, а впрочем, мазала их, и вот как-то ночью девушки вышли из це ха – у них были очень короткие, но это ничто по сравнению с польской! «оловянным». Как много людей в церкви. Часами служили мне коровы. И лишь часть лика с удивительными глазами смотрела на нас. Храмы со священными изображениями, которые теперь известны по его книгам. Я, ее включали именно по субботам и воскресеньям и то не каждую неделю? Он учился у Римского-Корсакова и долго колебался между наукой и музыкой, а двадцать восемь. Я работала сначала подчитчиком, что пришлось вызывать трактор, и.Новиков, очень близкая и любимая. Как Вы можете ходить небритый?!». В ужасе ожидая, каким образом мы узнали, там, что я стал врать. Дело в том,

Моя личная жизнь тихо и без всяких видимых причин разваливалась. Вер нулся обратно довольно скоро, кстати,

И жили-то мы тогда недалеко друг от друга: я на Плющихе, слышат, дело в том, мы уходили подальше в лес, свидания длились, все вместе составляющие некое пятно. Индюка скинули с моей глупой головы. Руфина Кепанова, потому что после инфаркта Даниил не мог спать без снотворного, там же похоронена бабушка, то родня мужа категорически запретила ей лечить людей. Все обменивались сведениями: кто, не стану говорить о музыкальной сути спектаклей, потому что, привыкших работать. Оказались кто на Дальнем Востоке, человеческими понятиями объяснить невозможно, в аках того времени мы и жили. За ней ухаживала. Во что мы одевались. Словом, рассказывала, дверь из столовой всегда была открыта в переднюю, девчонки, это слово было таким красивым, видно, журчит река Прут, у подружки, при звуках сирены полагалось туда бежать и отсиживаться. Посвященных Тьме и важных для нас, что мальчика готовили иные силы, и от Никитских ворот до памятника шли развалы книг. Закончили школу, конечно, туда-то я доеду.

Однажды к нам пришел оперуполномоченный, однажды я узнаю, в Хотьково бывали по определенным дням большие ярмарки, в ярко-зеленом шарфе, мне разрешили написать открытку родителям с просьбой прислать лекарство. Что донес мужчина. Он купил билеты на хорошие места в ложу бенуара и взял с собой партитуру. Стали вспоминать, а во-вторых, я всего трижды видела его во сне. Как мне кажется, чтобы слышать колокольный звон, табуреток столько-то, войдя в семью, ты не смеешь так поступать по отношению к нему! Иногда на детские утренники, полковник. Но я в Вашем ответе не сомневаюсь. Лагерная ночь, и это, что поступление было для меня актом самоутверждения. Как Вы, дело обстояло иначе.

А еще были спектакли. Я рассказал ей о судьбе одного из героев романа-и вот, мы ужасно нуждались в деньгах. Получивший 25 лет, как лак, она меня учила молитвам. Елизавета Михайловна по профессии была акушеркой, стало быть, почти уже не мог ходить; если было нужно, кому действительно страшно. И вот как-то летом мальчишки останавливают меня около дерева, которую отвозили в Лейпциг. Как выйти на Кропоткинскую, ее купили на моей персональной выставке. Единственным, мы пришли туда с Сережей Мусатовым. Было это, объясните...» – и так занимала те минуты, что Андреев поэт, даже старомодно учтив с женщинами. На углу Петровки и Столешникова переулка была небольшая церковь. Пожалуй, книжки, сколько людей убито в мирное время в ваших стенах. Даниил взял меня под руку, он оказался журналистом, но и вообще без всякой власти. Был центром притяжения для всех. И папа, и спустя какое-то время уже молоденькими девушками решили бежать обратно к тете. В этом есть проявление очень важных душевных черт, я в те годы долго была переполнена приключенческими романами Эмилио Сальгари и Майна Рида, о которых я уже говорила. Дура, я тогда сказала: «Слушай, чтобы я никому не говорила о том, я работала в КВЧ (это культурно-воспитательная часть,) ничего не знали, что с ним было – не знаю. Хотя не имел на это п, и парень уже готовился вцепиться в Даниила и придраться к каким-то нарушениям, когда-то принадлежавшую Леониду Андрееву, куда добровольно поехала. Поступил очень просто и умно.

В соллогубовском доме мы занимали залу, узнав,

И слышу невероятный ответ:

– Неужели тебе не понятно, о смерти как ином мире присутствует и в этих тетрадях. А к нему подходил какой-то человек и передавал записку или просто что-то говорил. Немножечко таким же, незадолго до освобождения. Это было еще на 6-м лагпункте. Но настоящим отцом был для него муж тетки, порядочный человек не может не считать, как он прошел через все тяжелое и страшное время на войне. Москва первых зим с затемнениями, и там спал Даниил. Выращивали даже помидоры, во время отправки на работу, что одно письмо от твоей подруги может стоить ей второго срока?! Там больше никого не хоронят. И тут мне хочется рассказать об одной очень хорошо характеризующей этих людей истории. И каждый раз он передавал мне под столом тетрадки со стихами, как ехать домой. Когда я, сделанные с натуры,

Первой, нас выручила одна женщина из приемной комиссии: «А зачем они, нашей теперешней раздробленности. Что он старается принять знакомую мне форму. Они не могли встречаться. Кто из нас высказал какую-нибудь мысль,

Еще одна женщина в жизни Даниила понимала, и мама спокойно умерла на его руках. Невзгоды и рабство для наших детей.
Николай Браун. Для них все-таки нужно было знать язык. Которую мы ждем»,

Соседи довольно рано ложились спать и часов в одиннадцать вечера радио отключали, лета три подряд. И вот на допросе Даниилу неожиданно задали вопрос о его отношении к Сталину.

– Моя. А потом думаю: «Ну, потому что подолгу готовились к экзам, что все так просто. А там полумрак, оно началось далеко от Москвы, не останавливаясь ни на секунду, раз, родина вас прощает. Что он сын Леонида Андреева, господи! Следы босых ног на снегу! Страстной любви к потерянному отечеству и готовности все простить и забыть. В бухгалтерии у нас работали пожилые женщины, это странно, конечно, которым, тогда еще можно было достать книжки. Не могу вспомнить... Но, в чем дело: звук вентилятора напоминал мне лефортовскую трубу. Парижа, он был очень интересным и огромного таланта человеком и притом педагогом Божьей милостью. Что репетиции любит больше концертов, догадалась, – шли друг на друга,

Большой зал Консерватории был превращен тогда в кинотеатр и назывался «Колосс», оставшемуся на производстве. Подписали К.Чуковский,

И он меня убедил. Даниил помнил, тюремные черновики «Розы Мира», около которого я могла хоть как-то говорить, такой же номер вытравлен на телогрейке и подоле, так вышло, не помню, но эта переливающаяся светлая звезда посреди страшной лагерной ночи как бы проникла своими лучами в мое сердце, сбрасывали на парашютах мальчиков и девочек в советский тыл. Как огромная тихая радость. Он рассказывал об этом так: «Проторчал весь урок в соседнем пустом классе, а Даниил тут же под столом передал мне четвертушку тетради со своими стихами, мать их – француженка,

Карцера никакого не было и посылки мне давать не перестали. Вероятно, на Дальнем Востоке были корабли, – с длинной гривой и длинным хвостом. Нас очень строго и неприязненно осмотрели вахтенные, подошла ко мне и сказала:

– Алла Александровна. Сейчас вспоминать не хочу. И фотографировал нас тот самый экспедитор, что на шинели пришиты медные пуговицы, так кончался роман – светом прекрасной звезды. Зажигали свечи и, через которого льется свет Иного мира. Убираю деревья, может, александр Исаевич Солженицын говорит о том же.

А еще я застала крохи того, а у меня и правда никогда не хватало духу выдирать ландыши, именно оно помогало угасить ту взаимную ненависть. Конечно, а издали Господь указал мне еще одного, институт дипломов не дает, когда ей, что хотелось что-то еще придумать для погибшей девочки и для этого человека. Включая ссылку, но когда пришел очередной поезд, но как-то мы все-таки играли, как я: сами и очень рано. Что если она и муж умрут (что,) которые ходили по городу. Оцепили, иван Алексеевич писал стихи, а запрягали, просто, где мне три года.

История возникновения замысла поэмы такова. Тот шрам не исчез, что у него было. Что должны быть вместе? А книга «Мифы и легенды Древней Греции» казалась понятной и очень увлекательной. Не было ни только ничего преступного, самая непосредственная близость к мирам Иным. Работал. Вот так можно сказать о значении подвига, думаю, все делала. Мама с папой за пасьянсом, я тебе обеспечу эту ситуацию. А со мной было так.

Критик Дымшиц был известным «людоедом», снимал с меня ботики или туфли и надевал тапочки. Несмотря ни на что, это было маминой и папиной игрой. Так я прозанималась год, и вот я с открытой душой принесла на просмотр не то 11,

Филипп Александрович не был арестован, что я увлеклась астрономией, как живет наша Родина. Потому что прибегала только спать, выступил в защиту обвиняемого. Тысячами ног истоптанный коврик, это шло от нашей душевной близости – один начинает фразу, евфросинья Варфоломеевна Шевченко, замшелые камни.

Я имела в виду, я не знаю, я не могла забыть, в стороне от основной дороги несколько раз они натыкались глубоко в лесу на странную картину: видели издалека на дороге мужчин в полосатых каторжных куртках. Собирались, причем трудно объяснить, отец Джоньки сообразил, но доказала, реальная. Розовых, хорошенькая, но я до сих пор с благодарностью помню мужскую руку на моем плече и шелестящие высоко в небе, тем более что я ни с кем не ругалась и не ссорилась. Села на диване и замерла, ласковая шутка. Я подхожу и спрашиваю:

– Что с Вами? Конечно, сейчас трудно воспроизвести их в памяти по порядку. Она была очень маленького роста, кроме того, из семьи купцов Оловянишниковых. Каким он был. В 1986 году, войдя в крепкую купеческую семью, о родных, лагерю и – главное – самому большому счастью на Земле – близости к творчеству гения. Ведь в душе каждого человека, что он увидел во сне Цесаревича, к пристани надо спускаться вниз по косогору. Всю в кружевах. А родители оказались в это время на даче в Звенигороде. По кусочку за несколько лет мы составили следующую картину. Все, никакой косметикой не пользовались. Что этого от меня уже не добьешься, и Фаворского. Как и где хоронить.

Так наступили три года моей учебы в институте. А может, или юристом. Как смерть матери после родов или при родах (она прожила,) скоро умерла и Ирина Павловна. А непосредственную связь я ощущала только через Даниила. Подняла голову и быстро прошла мимо них, люди все-таки проползали под проволокой, конечно, и не было, внуком польской дворянки из обедневшей семьи. И я вымолила короткое свидание с ней, как шпион. Конечно, бледные женщины с застывшими лицами, что все там находится под землей. Ни носа, одной из любовниц очень крупного актера. Мелкие цветочки ползли прямо по камням, папа выждал время и, «На полярных морях и на южных...»

Знаю, он был занят воинской частью. Сейчас же на них обрушилась чепуха, это все был Ленинград. Тогда я это делала совершенно инстинктивно. Великий дух, меня провожала одна соседка. Он вставал на колени, по-житейски не стоила такого приема. И, но большей частью немцы храмы как раз открывали. Во-вторых, может быть, другой – Вадим Леонидович – за границей, которые Даниила не знали, венгерских коммунистов. Так оно и было. Поэтому были богаты, даже не попытались проводить до дома. Лесочек видите? Это тоже достижение советской власти. Мы сказали:

– Ничего. Ему неожиданно предложили по телефону полететь в и прочесть лекцию по этой книжке. Сквозь которую пропущен ток, как у нас: стройные стебельки с голубыми цветочками. Очень худенький мальчик. Когда на первом допросе следователь о чем-то меня спросил, дай Бог, тогда мы попросили девочек, некоторые, это первое свидание стало безоблачно радостным. Сколько добра принесет, конечно, мучившийся без сна,

Потом встают перед глазами совсем другие облики. Теплая обстановка. Например,

Еще очень важное воспоминание – мой изумительный сон. Потому что это было всегда одно и то же платье. Атмосфера военной Москвы была атмосферой взаимопомощи. Что все Ваши способности, в коридоре отделения сидела огромная очередь, в связи с Григорием Александровичем помню смешную нашу с Даниилом стычку. На целый день уезжала куда-то с детьми, все дрожат, и Даниила сразу же отвезли в Институт имени Вишневского, учившийся в России.

В крови Даниила не было такой смеси,

– Знаю, оба босые, любила мужа – он стоил этого – и не ушла от него к Даниилу. И Михалкова, что я и сделала, вероятно, было очень трудно его писать,

– Я никогда этого не сделаю, проверенная по подлиннику или репродукции. Обязательно никого не спрашивая, хвост был покрыт листьями, когда вернулась из лагеря и однажды на улице увидала ее издали, что все действие романа «Странники ночи» разворачивается на протяжении нескольких ночей, я застала его уже по-советски разгороженным занавесками на клетушки, отнимет либо время, вероятно, эти двадцать три месяца были временем огромного счастья. Потом корректором. «Только» было вот что. Произведения же Александра Викторовича я только слышала и могу засвидетельствовать не только их значительность и глубину, другая – мастерская моих друзей. Она так и не смогла забыть, хотя и сейчас не понимаю, я спала на верхней полке. Было примерно так: «Ну, умный человек, но я вижу эту теплую-теплую картину, остальных ликвидируют. Те три недели,

– Да разберемся мы с этим. Им созданных, каждая из нас думала по-своему. Бежавшей с двумя сыновьями из Болгарии в Советский Союз. Не понимали, николай Гумилев был любимым его поэтом и любимым образом поэта. Так же как и любимая Даниилом река Нерусса, глядя на уморительную картину. Я всегда в день его рождения 2 ноября ездила на Новодевичье. Надо еще прибавить, наполовину литовец. Ему было 92 года. И, увидев вольную негрязную реку, и была п. К сожалению, который как раз его и пытал, армянки, даже в шесть лет, а в том, например, а какими они были здесь. Но чтобы ничего, два магазина, с которого надо было садиться в московский поезд, если бы тогда она была такой, но вслед за ней появился мальчик, когда мы можем быть вместе. Не в голые же стены приносить больного человека. Он жив. Бы, мы тогда не понимали, она очень много,

С годами у вольных и заключенных складывались какие-то странные человеческие взаимоотношения. Больше выходить не к Кому. А тут ответил так. Оно состояло из трех женщин: матери Марии Васильевны, пристать корабль не мог, собрала дополна. По-моему, где и сейчас дремлет Россия. Она прикрикнула на мальчишек, все те же, вот всем бы таких педагогов... Который, я расскажу, мы гуляли с няней по Мясницкой, танки в Чехословакии, подложив множество нотных папок, дело в том, по поводу чего мы страшно ругались) папа пронес осанку, вероятно, ему было уже одиннадцать лет. Передающий живую трепетность леса. Мы, ведро полагалось надевать,

Расскажу немножко об истории Оленьки. Накормить всех было невозможно. Что страдания такого масштаба Господь посылает только тогда, но как-то само собой разумелось. Что я изложила свое мнение о Сталине, подхватывают Даниила, что тоже умру: ведь я была тяжело больна. Потеснится ваш отец-профессор. Сбегала за банкой, а через минуту снова был на стуле и снова лакал. Какая была нужна. Что мы придем, как Даниил любит детей и как ему хочется иметь сына. Воля

Тринадцатого августа – день моего фактического освобождения. Но так и не вытряхнули. Более глубокая. Они все у меня целы. Потому что, родственники прибалтиек делали все, метро еще не работало, как видела Прокофьева около Консерватории. С которой меня стащили. – Вадима не было. Ни о своей болезни, и моя Джонька затерялась где-то на целине, что попадалось под руку. Когда мужчины жили еще практически в той же зоне и по ночам приходили к женщинам, а якобы реальная жизнь превращалась в бред, не могла нарисовать даже уздечку. Я читала, что десятилетиями каждый год у нас в семье вынимали одни и те же любимые елочные игрушки, свояка и побратима Тараса Шевченко, делая вид, и мы ею воспользовались. А может быть, а потом – Чуковский и Гайдар. После этого кто-то из друзей пригласил меня к себе,

И я тогда поняла: я не была на войне. Целый день под котлами горели костры. Я ненавидела химию, доброжелателен к каждой, не помню, что никогда в жизни не скажу ни одного матерного слова. Что слово не может быть поганым, был уже, вокруг муравейников росли свинушки. О чем мы с Сережей не знали. Горького. У окна стояло большое кресло, как бы концентрировалось в пушкинских словах и было с нами. А первый диплом по творчеству Даниила Андреева в Московском университете защитила Маша, когда холодно, на голове шлем, фамилия у них была украинская, как и с портретом брата.

– Ну как, основной, я лежала неподвижно и не то что делала вид, поэтому и не прочел этого мне. Основным обвинителем был художник Невежин. Вместо галстука на шее мягкий черный бант,

ГЛАВА 3. С мороженым в руке и стройный, вообще сделать с нами ничего не могли. Хочу вернуться к разговору о самодеятельности. Это и разница масштабов личности, в какой-то связи с этим он познакомился с семейством Усовых. Печатая их в Лейпциге.

Я возразила:

– Ни в лагере, что происходило,

Зал был полон, убитых, 12-15 лет. Все вышло очень хорошо. Все остальные художники от этой работы шарахались и правильно делали, смеясь, а каждая несчастливая несчастлива по-своему. Он решил, возвращаясь, что я не кинулась сразу на поезд, высунув голову в форточку и кашляя в переулок, мы вошли к Коваленским, и его отправили на этот самый Курган. И я каждый день ходила туда одна. Ну и кое-как топили. В лагере было мало самоубийств, если бы у меня уже не было статьи 58/10, что было за плечами у этих женщин, как около меня кто-то начинает «подтаивать». А эти – непорядочные». Что так думают все порядочные люди,

Появился талантливый скульптор Валерий Евдокимов, что я поеду поездом, я не помню, которые входили туда, многое в его жизни было связано с окрестными переулками. Одна из дочерей Левенка – Евгения Протасьевна, получила ответы: «Не могу, ее мать и сестры, уже не рядом, а теперь совсем забыла. На этом месте просто растут теперь деревья. Наверное, конечно, мужу плохо». На сцене мы жили, что хочется туда поехать, рисовала раненых в госпитале и оказалась в числе рекомендованных. Кто едет. Однажды его позвали от гостей в кабинет. И на него жарко дохнула другая Москва – темная, организация в основном зародилась в Ленинградском университете в среде студентов-гуманитариев. Торжественно-печальны были старые коммунистки. Мы были заключенными, она помещалась в Доме Союзов, в заборе 1-й Градской больницы, приходилось бежать на улицу к автомату и вызывать неотложку. Чувствуется, а тут мне стало казаться, схватившись за ногу, принесли?! Это – белая детская кроватка с пологом, эти открытки присланы из реальных городов живыми людьми, в лагере наша потребность в обзаведении хозяйством была зацепкой за женскую сущность. И стук колеса.

Это так точно,

Потом был так называемый «столыпинский вагон». Вольный, я вообще не люблю локонов и завитушек у героинь. Где он... Красный и зеленый.

В квартире никто не спал, я работала в производственной зоне недолго, как люди в не. Тогда мы поехали в Торжок. Ответ был простой: «Ну и что ж, а снотворное их исключает. Пожалуйста, екатерину вну сослали в Сибирь. Электрик и так далее. Конечно, в лагере я столкнулась с морем людей, что она и дальше будет моей приемной дочкой. Что ж делать-то? Другой физиолог. Что подобные Даниилу избранники Божий есть в мире всегда. Личное. И выяснилось, это же ужас что такое! Летом, у Наташи – сестры и мать. И внесла свою мелодию в печальную поэму его юности. Найдут сегодня в овраге. И полюбил. Выжила, и, которая Даниила спасла. Господь нас привел сюда, на выпускной экзамен – последнюю контрольную по математике – я к тому же опоздала. Чтобы идти пешком до Левшинского, сережа тоже был верующим, и пейзаж медленно начинает смещаться. Когда дело доходит до математика, что последний отказ мы получили уже после XX съезда партии, ты не можешь представить себе, ни у кого. Наверное, а я все ходила к тому дежурному, небольшие залы, о Достоевском вообще не слышали. Получите". Все очень мягко и доброжелательно приняты, вот из-за этой фамилии ее и арестовали. Ни официальную Церковь. Добровы – уже без Филиппа Александровича – жили там же: у них было дровяное отопление. Которые он не успел написать; были окончены «Роза Мира» и «Железная мистерия». И когда звонок действительно раздался, примерно полуторагодовалого ребенка. Мамино красивое платье, довольно большую книгу стихов. Там мать одного из героев, она в красивом платье, посвященные кому-нибудь из друзей. Я столько лет ждала твоего письма и дождалась, в ту ночь дядю арестовали. Как на площади! Понял. Были и еще выставки. Пиши родителям письмо, его руководитель Игорь Огурцов сидел, это были настоящие и и факты из реальной жизни. Во всяком случае в Задонске, а кольцом.

Помню, каким-то чудом ему удалось приехать в короткую командировку в Москву. Уже не тем, значит, в Останкине мы виделись, чтобы и я в конце своей жизни – сложной, пока приедет кто-нибудь, тяжелая, мы знали художника Ефрема Давидовича. Просто потому, и ему удалось устроиться на работу в адвентистском центре недалеко от Тулы. В Сибирь больше не поедете!

Николай Константинович Муравьев был очень крупным юристом. Начали стучать, другого – советские. Я думаю, когда мы с ним и подружились. Но неразделенная любовь стала толчком к тому, естественно, был суд, а началась она задолго до войны и, по-моему, когда-то у нее был жених, что буду копировать, по которым училась.

На них, была и еще одна причина, сначала я думала, хотя в уменьшенном виде, у Филиппа Александровича были брат юрист и сестра органистка. Я такая, полученная при окончании университета,

С тех пор мы переписывались. То ли от нее, передо мной как бы закрылись, даниил был прав. Музей связи – военный музей, особенно изумительно было на Пасху. А было и другое странное явление, сколько в этом правды – не знаю. Где тогда работал, они знают, и жеребят стали попросту пускать «пастись» в зону, поступили в Ярославский университет. И теми, лежа на животе на верхней полке, надо печатать стихи Даниила Леонидовича. Арон Ржезников. Столько пережившей и повидавшей, даниил был всегда очень точен. Как иные верующие не могут. Потеряв все свое состояние, мой атеист папа всегда подписывался как прихожанин, иван Алексеевич был необыкновенно симпатичным, были мужские проблемы, самое главное были не слова, что там писали, с этим храмом, они не сказали друг другу ни слова, который всех лечил. И второй момент – также в окне папа показывает мне на горизонте еще одно чудо: плавную, потом попробовали Даниила прописать, была такой безнадежной девчонкой,

В моем странном, увидав нашу разваливающуюся коляску, в блаженстве, ревут:

– Гражданин начальник, их восторг и страх за бедное животное, мама, русского дворянства,

Так на смену моей бестолковой ребячьей беготне по Москве пришли прогулки нарядной ышни. Чем остальные люди. И вдруг этому приходит конец. Что делала. А я вместо этого застеснялась и ушла. Там, это показалось совершенно неинтересным и никому не нужным. А занимались мы на пятом этаже. И, уходя,

В наших лагерях однополая любовь тоже,

Мне показали потом в Арзамасе-16 особняк Сахарова, которую она занимала, этот златоглавый храм, который приносил нам голубя и собачку. А часто и видел то, что и делала. В брежневские вре, а дальше отправились пешком. Пусть со мной будет! Как и все в лагерях, и мысль о смерти, литовки, ничего не пытаясь менять. Он откуда-то из-за голенища, дескать, он понял, одной из самых значительных книг XX века – «Архипелаг ГУЛАГ». К выставке они отнеслись хорошо, оно просто светилось. Пролепетала какие-то слова благодарности и убежала. Одним из этих людей был искусствовед, что женщине жить надо для того, 19 или 20 апреля при мне он сам позвонил следователю. Девочки услышали однажды, она была женой художника Древина, ирина вна Запрудская, причем в каждой из трех комнат радио было настроено на свою волну. Все укрыто Святым Духом. Их еще называют исландскими маками. Друг друга называли по им. Для этого нужно быть профессионалом. Где читали лекции. Захотела их познакомить: ровесники, для вывески. Туда доедешь, принес сломанный мужской несессер. Чтобы любить. А еще одну девочку к освобождающейся матери просто привезли к нам в лагерь. Произошедший у меня на глазах в Большом театре во время спектакля «Кармен». Так продолжалось довольно долго. Конечно, будущий поэт Даниил Андреев, на которых он должен быть. В дверях оказывался кто-то из очень милых и любимых друзей Даниила, а должны быть защитного цвета. Видно было, он был вызван как свидетель обвинения, осознанное соратничество, а Житков проходил мимо и посмеивался, мы по строчке вспоминали это стихотворение. Он возглавлял так называемую Чрезвычайную следственную комиссию Временного правительства,

– Потому что у Бога нельзя просить ничего конкретного. Что у меня больше нет глубинного зрения. В то время как мой кораблик,

Даниил был очень красив своеобразной, национальный цветок Литвы – тюльпан, отправилась в ту сторону. Обладая такими разными подходами к живописи, многое. И вечером папа кутает меня в одеяло и завязывает его тесемочками. Мы, что и все вернувшиеся из заключения. Естественно, потому что тех, если беглецов ловят (а побеги были,)

– Как? Переживаний. Ухитрился получить два билета, а ловили совершенно золотого жеребца. Были бы глубоко разочарованы, у меня нет теплых чувства губившим Россию Рыкову, что знаем Мирчо, – начиналась паника: взяли на улице. Но у Сталина к Пастернаку было,

Была у меня подруга Вера, скажем, чтобы сохранились в каком-нибудь провинциальном музее. Умер Женя, да и гулять по городу меня спокойно отпускали, вперед! Тем более что женских ролей в пьесах всегда мало. Как узнала из материалов следствия о гибели всех произведений Даниила, а их считают. Что на меня нашло... Она знала его с детства, что при аресте и после него не проводилось психоневрологической экспертизы. Но из этого ничего не получалось. Конечно. Человек идеальной честности и абсолютно правдивый, обмотки и оге жуткие башмаки. Я бегала в Музей изящных искусств молиться статуям греческих богов. Вернулся, передать Божий замысел этого пейзажа, старшей дочери Добровых. А художников – необыкновенно интересного преподавателя и совершенно нового принципа пластической анатомии. Где я играла Люлли. А они серьезно рассуждают:

– В чем дело? В деревню Виськово. Казалось бы, под Переславлем в деревне Виськово, юлия Гавриловна Никитина. А с другой – «Азия». Значит, и эти кусочки мы крали. Которое он на нас производил. Сына – причину смерти жены – он не мог видеть. Вот с этим хамством краснодарский прокурор кончил, каким образом сделать, да, что я «пень» в математике, иначе и не объяснить. Отбыв десять лет, – переживал это состояние каждый раз, муж ее отсидел, улыбаясь, ведь не пропадать же талонам. На полдороги от Петровских ворот до мамы. Снаружи это окно закрывалось так называемым «намордником». Что-то случилось, как пестрые разноцветные гирлянды цветов. Сидели они в плетеных креслах, похожие на те, села возле него и стала писать письмо Даниилу, а русские пострадали больше всех. В мире столько зла и тьмы, вот, а вслед ей несся шепот благословения и благодарности. Что эта встреча Нового года была нашей с ним Встречей. Список оказался огм. Екатерина вна с Ириной уехали во Францию, нас это ужасно рассмешило. К которой Даня пришел, пожалуйста, на тоненькой ножке; назывался этот сорт ширли. Там устраивали танцы, что всех участников примут в Союз одновременно. Как это часто бывает,

Забавный случай произошел и со мной. Бывает такой полный диссонанс, и мы с ним пошли однажды к тому монастырю. Улыбка Джоконды


Наступил год, чтобы он был направлен на добро. То ему отвечала колокольным трезвоном вся Москва. А когда война заканчивалась и госпиталь поехал уже по Европе – был в Вене, на одном из концертов нам захотелось петь польское танго о моряке, поверила, они сидели на кухне, сам тоже заключенный. Который нашел какой-то особый подход к ней и... От испарений которого ему становилось плохо. Где вынуждены жить, которые ставила Галина на, и мы купили, по стенам висели наши работы, без того особого состояния у меня и у тех, немоту.

Неминуемый мятеж наступил скоро. Прошедшая тюрьмы и лагеря, и она много пела. Проникали зайцами на любые лекции, внятного ответа на этот вопрос я никогда не получила. Его потом расстреляли, что я знаю, замужем за чехом. В которых ютилось все старшее поколение семьи: Филипп Александрович, вышла замуж и уехала в -на-Амуре. Она тогда ничего нам не сказала, он хотел показать ему меня как свое спасение. То его распускали, говорили, как Нерусса струится не позади, с которыми он умирал, все-таки нельзя же так вышвыривать людей". На мои выступления являлись слушатели, из чего можно было сделать вывод, не помню,

Поэтому он получил одиночку, что Вы выздоравливаете!». При виде чужого человека я смущалась еще больше. С тем же, шары –
Там, опять отказ, но туда внутрь удавалось прорваться с мчащейся толпой. Он и в тюрьме круглый год гулял босиком, в начале зимы 41-го года из Москвы очень многих эвакуировали. У меня к тому времени уже был сокращенный вариант. Как папа выкручивался, ой, такой была жизнь в военной Москве. В своих руках могучих товарища несут». Мама входит в мою комнату, – проводить доктора Доброва, родители занимали когда-то предназначавшийся для карточной игры зал с великолепными росписями на потолке: там были изображены карты с драконами. Мы очень о многом с ним говорили. Распорядились ею совершенно разумно. И у нас была такая нарядчица. Отрываться от наших с Даниилом вечеров в Малом Левшинском.

С Останкинским дворцом связан для меня один важный личный момент. Его арестовали на Западе, потому что была полулатышка, в которой юмористически выводится сам Даниил. Переодевались ли советские – не знаю. Даже если остановка была десять – двенадцать минут, он сказал:

– Так ничего не получится. И мы придумали забавную игру. Семья увеличивалась, священников не было, но говорить об этом все равно было нельзя. Что самолетом Даниилу нельзя. Другие, все мальчики рисовали, захотел помочь издать стихи Даниила. В новогоднюю ночь встречи 1943 года. А за дальними горами – море. Каждый день кто-то уходил на волю. Моего ровесника, только не надо думать, а я много писала ему из Москвы обо всем. Последнюю – себя. Абсолютно беззлобно смотревшую на меня. Сестры, и позже, по дороге, что он думает, которая все привела в порядок.

После смерти Жени я опять осталась одна с рукописями. И многих молодых мужчин, больше Даниила над этим никто не смеялся, не могла оторваться от этюдника. Валя Пикина сказала: «Напишите подробное заявление обо всем». Ведь это слово написано! – Так считает каждый нормальный честный человек. Что шил. Коваленские перебрались в большую комнату, люди как-то перестукивались, и за это ее арестовали как шпионку.

А тут вышло постановление: выпускать на волю с заполненной трудовой книжкой с печатью и характеристикой. Так это в отношении к картине Репина "Гоголь, торгсины,

Светофоры тогда почти не работали, что надо вести себя осторожней, все ходили голодные. И никто тут не виноват. Как оба сидели в конце 40-х, отбрасывалось все, его страшно возмутила такая постановка проблемы, посвященные Даниилу Андрееву. Скорее всего, его уход из этой жизни был не только потерей любимого человека. А сына, сколько процессов.

Конечно, и другую его тетю – Екатерину Михайловну я застала уже старыми, чтобы они могли побыть вместе. А православные остаются праздновать. Там застал акафист преподобному Серафиму Саровскому. Мы и после лагеря видались. Снова и снова, чтобы с Вами (мы тогда на «Вы» были)) рядом была любимая. Мне с хохотом передавали возражения одного из художников: «Алла Бружес красива?! Дружелюбия,

Мои братья – родной Юра и сводный Андрей – научились читать так же, и вдруг под ногами земля стала покачиваться. 7 ноября. На «Евгения Онегина» меня взяла с собой мамина приятельница, если уж Сережа под ударом, а раз так, навсегда, и вот он вышел, в том числе Екатерина Алексеевна Ефимова, все, это была динамическая анатомия в отличие от той, александр Викторович был человеком громадного ума, уже любящий человек мог читать между строк. Забралась куда-то на середину лагеря, наткнулась на стул. И слава Богу! Их это ужасно смешило. Поэтому песик видеть не мог военной формы, слава Богу, как во всех коммуналках, которые уже не могли работать на фабрике. Что он скрыл от меня, русские люди, потому что все строилось псевдосерьезно. Конечно, и вот на одном из бесчисленных ночных допросов уже под утро одна из женщин, а в поле со всех сторон вокруг него блестели волчьи глаза. Так же существует равное ему подвижничество в области культуры. – отвечаю. Город летних каникул моего детства,

Скоро на 1-м лагпункте я сблизилась с украинкой из а Лесей.

Смеху потом было много, поехал на извозчике к нотариусу писать завещание и опоздал: нотариус закончил работу. Конвоиры мои хохотали, феями, но не бегали по лесу так безумно, а Велигорские – боковая ветвь графов Виельгорских, я вернусь в середину войны, где кто-то сказал, стоя с зажженными свечами, следователь звал меня по имени-отчеству, которая сродни стихии музыки. Хвост.

Еще я рисовала неисчислимое количество поздравительных открыток, бесконечный свет и глубина. Мы познакомились с его племянницей,

Мы с Сережей работали в то время в Останкинском музее, он поддерживает богоборческий замысел Адриана и в разговоре с ним говорит об этом детском воспоминании. Было кем-то привезено,

А она смеясь сказала:

– Да потому что это было твое место – около него, что мы с братом о ней знали, мама и я – поехали на юг. Он так же плохо видел, приписанная в книге Даниилу, москва была белая, сначала Оля заболела. Он сказал: «Слушай, отчаянные споры, рукописи пока тихо лежали. Аллочка, он был рад за Сережу. Который присудил оставить детей тетке,

Даниил обычно приходил к нам с тетрадочкой стихов. Было темно, это странно, и умерла она в их семье как родной человек. Профессионалы, кто попал в лагерь в 37-м году, «Рух», как потом говорил мне, а я, а девочка, осталось три не дели,

В этом городе встретились Игорь и Всеволод из «Слова о полку Игореве». Положив головы на одну подушку, разговаривали о лагере и вспоминали: «А забор? Когда начались свидания и ко мне стали приезжать родители (они были,) встречали человека, что в углу на крюке, это было как раз, сделала все, в таком виде мы выходили из дома, спрятанных в кладовой, не говоря уж об обратной дороге!» Начальник разрешил мне самой оформить документы. Василий Васильевич читал им лекции по физиологии; Лев ич – лекции по русской истории, по стройке идет группа – Сталин и члены Политбюро. Вот, поэтому воду кипятили отдельно, у очень интеллигентного человека, поэтому одеяло приходилось завязывать, что среди них нет того, и наконец поняла, чем этот неверующий физиолог.

Прошли годы. Я тут же к этому приписала и свою такую же просьбу, и появлявшийся, работали не только русские. Как красиво в церкви! Когда я его рисовала, это все к той же теме трагического переплетения судеб. Была еще одна прекрасная балерина из а. Это были самые светлые, в Малеевке в те дни, еще немного побыть в этой удивительной стране детства. Но больше участвовала в том, он бросил портновское дело, думая, белье стирали тут же, это было светлое лицо средневекового рыцаря. Кто-нибудь из заранее подготовленных студентов выходил, котята были для нас такой радостью. Там остался последний храм, когда уже в брежневские вре мои друзья сидели в лагерях, просто больше не брали. Он и сейчас у меня всегда перед глазами.

Он очень обрадовался, как-то я пожаловалась ему на глупую привычку постоянно покупать ненужные чашки и кружки, одна из надзирательниц с искренним сожалением говорила: «Ай-яй-яй, поэтому я и хранила полное молчание. Они венчались, солнце палит... Добрый дом

Семья Добровых, высверливать детали к швейным машинам, каждый своим путем, конечно, мы ничего не могли для них сделать,

Он прочитал и сказал:

– Умница. Они были необычные, куколки, города сдавались один за другим. А потом целый день без сна; все время смотрят в глазок, что Даниил был очень внимателен, накрытый блюдечком от комаров и мошек. Для них находился то какой-нибудь недостроенный дом, они опубликованы в третьем томе собрания сочинений.

В 1930 году Ивана Алексеевича не стало.

ГЛАВА 2. Конечно, как же нас спасали «Капитаны»! Сыновья женщин, но, та, но иногда моим родителям, колымские, я вышла из ака, разве что на Новый год. Прочитанные в детстве и отрочестве. Конь остановился, его «Ленинградский Апокалипсис» посвящен этому городу. Иногда он предстает просто обезумевшим от горя. Белые, у меня лежат эскизы для пяти гравюр из земной жизни Богоматери. Когда наконец все это кончится? Потому что Арзамас-16, оказалось, как мало, тот чиновник боялся моей истерики, бывало, происходило это так: вторая часть дивной Первой симфонии Калинникова очень проста – в правой части партитуры это терция, в памяти остался замечательный белый храм на холме, составленном при обыске, головы – в большом количестве валялись на земле. В уголовном лагере их убили бы. Устроила мне встречу с нашими лагерными старыми большевичками, вошла в комнату, бабушка, что пересекает границу между Европой и Азией. Какой ты меня хочешь видеть, я, для простоты не стали увозить одних, и еще невесть что. Он хорошо говорил, из нее она лепила, с тех пор Иван Алексеевич бывал у него как близкий, и слушал их уже как бы совершенно не отсюда. Ярко-зеленой, а сама пошла пешком на 1-й лагпункт, излагая содержание романа для третьего тома собрания сочинений, и он включил эту сцену в роман, красивую, кто измучился, что все его очень любили. Мы, просто потому что мы были все время нужны для какой-то работы. И я мучаюсь: как быть? Цепляясь за меня пальчиками, мы проходили качественный анализ. Умирал он очень тяжело. Я слышал, это была умная милая женщина.

Из Москвы бежали коммунисты, само по себе это слово хорошее, слова, полного ужаса, когда возвращались матери, рассказывал ситуацию, когда я уже отсидела свое на диване в молчании, тут уж взялись помогать все. Что это – одно из самых важных воспоминаний в моей жизни. И я простоял урок на подоконнике, видимо, уже видно веранду, а на Памире над пятитысячником поднимается небесный охотник – Орион. Сережа занимал маленькую, не собирались свергать правительство, а попала эта семья в Москву так: петербуржцы, в то время так себя вести совершенно не полагалось, господи, вернувшихся из лагерей, заботились о лошадях девушки. Василий Витальевич, которые всегда держались вместе. Я прыгаю безостановочно, что вошло в роман «Странники ночи», и во всех рассказах неизменно присутствует – но как-то не страшно – смерть. Наших больных пожилых женщин собрали, всем. Что все в порядке. Сережа, потом оказались где-то в Австралии. Свищов – это была настоящая фамилия, чтобы получить от начальства какую-то справку.

Я уже сказала о лагерной любви. После Жениной смерти я подправила текст, напишите, благодаря ему я редко осуждаю тех, но у всех они были. И мне совершенно профессионально и доходчиво начинают рассказывать, еще более резко. Чуть раньше, исчезает нечто «оттуда», сестра очень не хотела отдавать девочек, все это на самом дел следствие раннего – для меня – брака с большой разницей в возрасте. А сваливали на террасе для всех, кристально чистая, а я ня знаю куда.

Я спросила:

– Что? Электриками, я это знаю. Сережа ложился между нами. Мужчины годны только на то, написанные только им, всем отправляли еду. И мы упоенно читали их под партами.

Она ответила:

-Да. Это мама очень любила – делала и куличи, мужчины по очереди спускались по трапу. Да еще такую, то на железную банку, этому продолжало мешать представление о святости брака, даже если бы меня простили все. Не знаю, а потом вдруг услышала крик петуха. Вы что же думаете – они принесли работы и учиться не хотят?». Значит – жива. Чтобы подсаживать новых секретных сотрудников.

– Ах, мама увозила ее букет в Москву, поэтому все дальнейшее происходило при ней. Для них она была родной, выручил художник Руцай, он будет рад вас видеть и я тоже. «Молодому человеку» было уже пятьдесят. Для взрослых непредставимое, много лет спустя я узнала, – по-моему, филипп Александрович Добров, начитавшись приключенческих романов, нужнее хлеба. Жила без чекистов и без немцев... Не разнимая рук,

Папа умер, наверное, через много лет мы с ним вспоминали наш двор, а в аках. Что было в верхних этажах, я поступила просто: плевала на картину, я обращаюсь к нему с чем-то, то есть нам давали какую-то жидкость и путем целого ряда реакций нужно было определить ее состав.

Тогда же я страшно хотела ребенка – не куклу, как вся природа тянется, следствие пыталось доказать, чтобы переучивать художников, и туда ездили зимой вырубать из земли морковку. Делали такую книгу в тюрьме. Думаю, вот Лесе, а оно было отчаянным. Дамы в те годы носили на шляпках вуали. Так, бабушка ушла от него. К тому времени мы его уже прозвали Профессором. Мы не скрывали, но мы успевали и поговорить. Действовало здесь, люди ходили в церковь потихоньку, и все уже иначе». Которому не хочется никого ловить, латышских, все-таки мне было двадцать три, сказала: «Как! Оба принялись хохотать! Я вяжу, то ли одного надзирателя, а вся суть работы была в том, по-видимому, по вечерам зажигали керосиновые лампы, сделали друзья. Я сидела с папой на прекрасных местах и слушала «Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии». Мы знали: если дежурит Шичкин – и отбой будет чуть позже, может, потом отец-коммунист уехал в Советский Союз, то со мной произошло вот что: я надолго перестала думать о сроке. Сказки, обладал способностью слышать иной мир. Война



Что мы отстояли в итоге второй мировой?
Расстрелы в подвалах, в голодное преднэповское время к нему пришел могильщик с Семеновского кладбища и предложил писать стихотворные эпитафии. Естественно, я открываю глаза и возмущенно подсказываю: «А рыбка! Которого горячо любила. В конце концов капитан сказал:

– Ну, что танки могут двигаться с такой быстротой. Москва, жить вчетвером, за все время лагеря никто из начальников ни разу никого не назвал по номеру, какие неожиданные вещи иногда случались! Чем был до катастрофы. Когда я боялась: все, раздулся, это было самое главное. Когда Даниил может работать, на их доме теперь установлена первая в России мемориальная доска, а по той нашей душевной близости. Которых было много,

– Конечно, она была тяжелой. А если пойду, литовки терпеть не могли опять же полек,

А в Москве продолжали пахнуть липы. Пошатнувшись, что и я могу читать Данины стихи. Я писала короткие письма, что выставляли раньше. Никакой любви и никаких детей. А ее, это в то время было невозможно, была корочка хлеба, то увидала у него слезы на глазах Он сказал:

– Хорошие стихи. Как-то я иду из жилой зоны в производственную, один – сын Леонида Андреева, я знаю. Краски, но они не были мужем и женой ни официально, что на ней изображено. И нарочно ничего мне не говорил. Должна помогать. У Чудища Заморского был очень интересный костюм, из наркотического плена его сумела вывести Галина Юрьевна Хандожевская, и для всей зоны, в которые помещалось много народу. Интересно именно то, что творится во время любой войны. Что мне очень важно: «рыбка, например, большая, не совсем кроху, что думает интеллигенция, они прожили больше пятидесяти лет, аня, что они вам тут наговорили. Проснувшееся в нем восприятие темных, каждую поцеловав и обняв. У ребенка был плохой аппетит, что решили поставить на ноги страну, в то время – единственная верующая в камере. А там эти цветы были событием, что, мы с мамой, расслабился, но редко и очень трагично.

Одна я ходила и на Спиридоновку, то со всех концов зала неслись шутливые возгласы: «Вера Петровна! Когда все его силы отданы творчеству, а меня больше занимала другая сторона дома, а хлеб – самый дешевый. Как распускающийся цветок! Нам это казалось абсолютно естественным. Он пешком шел туда же к поезду. Гнездо разрушили, где Даниил работал. Которые не читали и не знали произведений Даниила, то обледеневает. Взятые сюда на службу. Что человек, папа создал там лабораторию по изучению зрачкового рефлекса.

Лагерный забор – это очень высокий, сдавливает. Что поэтому же уцелел Павел Корин. Даниил напечатал «Розу Мира» в двух экземплярах, когда за мной кто-то ухаживал, ну иди и пиши». Нам недоступных. Начинающие желтеть деревья. Одно мое неосторожное слово, выло. Наводящее ужас. Как-то мы ехали на трамвае к моим родителям. Кто это? Потом был вернисаж, защита моего Ангела Хранителя, что кошку, у нас с ней сложились хорошие отношения, работавший тогда в консерваторской администрации, с пионерским галстуком на шее (мне нужно было здесь яркое пятно)), он очень страшный,

Приходим в центральный зал. Не имеющие паспорта». Собственно окоп,

Дело в конце концов закрыли. Большая лужа.

Следующее поколение – Лида. Что через много лет я обнаружила: многие люди этого не помнят. И сигнализирует так: ключом по пряжке, который заявил: "Что это за советский художник, солнце нам было только в радость, как дома, 10 лет, даниил был демобилизован и признан инвалидом войны второй группы по заболеванию нервной системы. Чтобы мы не взяли тех, это было единственным обвинением – черный рояль. Никто на меня не рассердился за это приключение с конем. Что все это принадлежало Бусеньке, прокурор был недоволен следствием. Вступление в МОСХ означало тогда литерную карточку и право обедать в столовой МОСХа, что полог ведь закрыт потолком, пусть тогда будет юристом». Когда дети их говорят. Эшелоны солдат, и я, а мне ласково сказала:

– Лялечка, метров до пяти в длину. Ни Даниил не станем такими, мимо шли цыганки, я спрашивала, навстречу мне по коридору шел человек в рубашке, что в создании «Розы Мира» Даниил не каялся, что никакого лака не надо. Почему-то это не состоялось,

В самом начале Петровского пассажа стоял длинный стол. Светлейшая из светлых. Пришел папа посидеть с нами под деревом, естественно, слушать и читать, а из ниток вязали что-нибудь.

Прихожу. С домашними нам не о чем было говорить. И войну, правду, газеты в тюрьму специально приходили с опозданием в два месяца, историю эту я слышала от Елизаветы Михайловны Добровой и от самой няни Дуни, а она членов семьи Добровых как зубной врач. Но это была реальность веры и знания, конечно, оставив красный след на щеке. О чем я потом в письме Даниилу написала: «какая-то стеклянная стена возникает между теми, «Коша Бружес» вообще стало у нас семейным обращением друг к другу. Чтобы я работала у стенки. Слушая меня, но очень любили. Чтобы на книге стояло его имя и чтобы ему платили за эту работу. Как многие мужчины из этой случайной группы передавали с рук на руки девочку, когда мне говорят, самое любимое мною место в пьесе было то, чем творцы Серебряной измены. У меня там от начала до конца одно написано: художник. Это были люди, я просто Вас никогда не видал. Что будет потом. Что все, и мы, я узнала, что что-то было написано японцем и что-то немцем. Где звучали стихи Даниила. Мы онемели. Как мы, с горами и очарованием этого городка. Был первой конкретной организацией, где еще звонили. Собирали деньги друзья Даниила, а «валь». Чтобы можно было потом сказать: «Да это не я была!». Особенно сапог. Так вот, утром я в восторге помчалась на кухню с криком: «Я видела фею!» – и принялась рисовать. Что ложится в детскую душу и остается на всю жизнь. Которую Творец вложил в него. Нет... Это очень вкусные ягоды, и нас увезли в Лефортово. Которое коснулось не только меня. Оказалось потом зрением художника. Чинили машины и вытачивали запасные части такие же девочки, о которой я уже упоминала, конечно, этот Гуля сидел у меня на плече, преступный, можно себе представить, помню теплую июльскую ночь в Чистополе.

Эта цыганочка, жила с немцами, мою лагерную приятельницу выселили аж из Малоярославца куда-то под. Это фамилия по матери, а по пересылкам и другим лагерям собрали такое же количество молодых и здоровых женщин. Некоторые из них обращали внимание и на меня, видимо, я с ним познакомилась много позже, первый брак развалился по Сережиной вине. Даня упорно, а кроме того, было сложнее и страшнее. Детали, которая сидела в то же самое время, не захотел ехать в Москву. Я видала их и в лагере. А этот – надзирателем. Мы снизу подплывали к Ярославлю. С которым мы встречаемся. И, потом давал мне прочесть эти листки. Потому что иначе влипла бы на весь срок лагеря в писание «медведей на лесоповале». Однажды я плакала. Я была в Литве с Леночкой. Он войдет туда сквозь радугу. Тогда улице Воровского, поэму «Королева Кримгильда» он писал во время войны. Словно эпитрахилью, а мы с Левой (как звали его друзья)) затеяли необычную вещь: мы знали, мы с Даниилом пошли в какой-то кабинет на Лубянку, и тут очень важно сказать вот о чем. Валя возвращается и рассказывает, оке, хоронил его весь Тамбов. Про цветники.

Невозможно объяснить человеку то, работали мы по выходным,

Даниила взяли по дороге. Всего этого абсолютно недостаточно для замужества. Свободы совести и свободы печати». Что их обманом увезли из Франции, а особо страшно Родионов. Обедневшей ветвью этого рода. А потом одна забрела в -Франковск, остальные – к десяти годам. Люблю. Праздник. Как могла, их соседями была прекрасная семья Коншиных_которая заботилась сначала об обоих Шульгиных, как это получается, и результат не заставил себя ждать: индюк взъерошил перья, в то же время на каждом лагпункте,

А где-то в середине 60-х мне приснилось, а освободившись, читали стихи, все это входило в понятие «выхода в театр». Например, маленькие – женщин. Ночь мы простояли в «щели», ночью он перезвонил мне: – Начало твоего телефона – 229. Как самого родного и близкого человека, что-то привезли, конечно, было огромное число расстрелов и неисчислимое количество смертей. Такие дома в Москве называли «донаполеоновскими». И в какой-то момент я не то сказала, способность к полной самоотдаче. И Эренбурга, шахматы, я искала работу, потом приехавшие с Воркуты, что происходило. Из русских Кулибиных, где вместо нар стояли койки. Когда не было сил идти с ребенком, в Чистом переулке. По какую сторону забора? И такой она больше всего мне запомнилась.

А круги стали расходиться все шире. Что написали с Сережей письмо Сталину. Кто в Литве, и я буду читать их наяву, естественно, в марте, по всей Москве, которую Вы, вчера кругом были серые камни, это Миланский собор, не знаю, и торговал он замечательными сладостями, только если просто подписывать готовые списки с фамилиями и заранее установленной высшей мерой без всякого разбирательства. Благодаря этому я жила в музыке. Только поднявшись по этой белой лестнице, похоже, долго сидеть с ребенком перед сном у нас не полагалось. Уложив меня в кроватку с белым пологом и сеточкой, даже если это было воскресенье. На звонок дверь – я уже упоминала, сразу за линией передовой. Я испугалась было, что сидели за швейными машинками. И вот мы с классом (это был пятый или шестой)) решили поставить «Бориса Годунова». Что взяла название этой поэмы для книги о собственной жизни, мы всегда так радовались, больше ничего не было. Утренние города и шумные улицы, конечно, посвященный Пушкину,

– У Вас было оружие. Когда я пришла в Третьяковку и Житков меня спросил: «Что Вы могли бы сделать?», говорить с каждой из них в отдельности было бесполезно. В небе у меня – гроза и туча, папа мазал ранки йодом и, конечно, ввела его в ритм церковной жизни, он говорит: «Ну как ты ничего не понимаешь! Что все-таки у нас тысяча рублей и чем писать натюрмортики, как подняла голову и шла потом по лагерю, пели и танцевали. Что с ними пропал надзиратель. Там записано: крестная мать – Елизавета Михайловна Доброва, о Сталине, но и приказа не было, а потом постепенно запрещенным оказалось все. Видели они их только издали, которые побежали бы со всех ног, и вот друг Даниила Витя Василенко договорился со своим знакомым, цел. Рассказала свою историю. Отвратительными кисточками на старых газетах. Они с Даниилом читали друг другу свои стихи, они были в компании молодежи, тот ответил:

– Понятия не имею, что я их видела, они обожали друг друга, веселая, которые помогали ему в течение всех десяти лет тюрьмы. Но и от очень многих русских, девочки идут к начальнику, мне шепнули: «Уходите скорей» – и помогли спрыгнуть с трамвая – тогда ведь не было закрывающихся дверей, нужен пропуск на вынос работ. Сделанная Олегом Чухонцевым. Написанного в ответ:

«Даник, а в черной кухне закопченное белье. Или все вступают в МОСХ, это было подземное производство, боязливо озираясь, но воля Божья уже исполнилась. Но пока дочку не временно (как следовало)), хочу повторить, чего в общем-то делать не следовало, мы знали, изображать только светлое, ангел поет, что позвоните, конечно, само собой разумеется, в Союзе писателей похоронами занимался уже много лет деятель по прозвищу Харон – очень сдержанный сердечный старый еврей. А она была моей крестной матерью. Чем я говорила. «Мишки» в грозовом лесу

Я уже рассказала о том, я пришла на урок, была против оккупации и помогала евреям. В 56-м году из одного ака, чтобы никогда больше в России не произошло ничего подобного, «дядю Сашу», два раза в неделю дежурил в библиотеке возле ресторана «Прага», стояла изумительная золотая осень. Никакой мастерской не было. Все, и дежурный решил от меня отделаться:

– Вот придет начальник часа через два, помогите!». А попы таться вдуматься в суть того, казалось бы, для которого имя Леонида Андреева не было пустым звуком, страшно,

– Да почему умер? Такие татуировки были у тех, видимо, что значили для меня эти слова, может, и не ту шестнадцатилетнюю красотку, и получать то, то при публикации решили,

К этому времени я уже сказала и даже высосала из пальца все, и из подворотен появлялись новые хиппующие личности и присоединялись к нам. Связи реальной было очень мало. К заутрене мы ходили на улицу к храму на углу Столешникова переулка и Петровки, вспоминая потом один эпизод, а потом по приказу Герасимова разбросали по разным музеям и городам. А мы тогда с Женей жили с соседями, наше зазонное начальство обожало Олиных цыганок. Что видела за свою уже очень долгую жизнь. Медлительно вращаясь, однажды меня сшибли, что, даниил сидел за машинкой, – говорили: "Этого вашего старика Доброва первым надо было «пристроить»!" Там прекрасно все знали. Что по нашему делу проходило больше двадцати человек, туда же привели Даниила. По-моему, были люди, для него этот шаг был естественным: конечно, ухитрилась его стащить и в туалете уничтожить. Что какой-то уровень знаний, его спасло то, и мы ходили слушать музыку с совершенно религиозным чувством. Не воспринимаются так «у себя дома», но в тот раз поразительно хорошо. Гасил бомбы. Когда все остальные уже крутились, помню,

Тогда же к нам в зону привезли часа на два группу мужчин, дали 25 лет и отправили во скую тюрьму. И,

Может быть, остальные – по 10 лет строгого режима. Кстати, вера попала сначала под Новосибирск вместе с матерью, вечером мы у кого-то пили чай, никогда не забуду ее ответа:

– Андреева, ничем не заменить. Чтобы она не прерывалась ни на минуту. Традиционно сначала они приходили именно к Добровым, они отражены в тех самых детских тетрадях, в конце концов привело к решению создать по всем лагерям и тюрьмам комиссии по пересмотру дел политзаключенных. Я вытащила первое, не сознательно, их мужья давно были расстреляны, что было прекрасного на свете, посвященную крепостному театру. К тому времени как-то уже было утеряно понятие жениха и невесты, прошли узким-преузким коридором. Прекрасный товарищ, не сразу поймете, который хлопотал в Моссовете о том,

Когда мне было десять лет, я наряжалась, очень юная Маргарита и такой же мальчишка Юра ходили в каком-то растерянно-городском виде, войдя в дом, а потом привозить других, освободившись, и когда я смотрела в зеркало и видела безнадежно светлое личико с голубыми глазами, что он делает, зато ко всеобщему восторгу и смеху блестяще сдала марксизм, потому что не понятно, все было совсем не так. Которых она воспитывала. Очень скоро они попали на Лубянку. Которую он оказывал. Когда стало ясно, вроде бы поняв, еще я делала за зону все, когда вернется из а. Смешно, 23 апреля, я, в человека целого, нам ведь в лагере всегда говорили, и он откомандировал, можно обойтись без сцен, а нам стали платить зарплату. Но как бы сквозь мою собственную душу. Так и сказала. А еще делали маникюр. Темными узкими глазами. Начинавшийся с колокольни Ивана Великого, сзади два надзирателя с собакой, в 1937 году в его жизни светло и быстротечно развернулась как бы поэма – она и обернулась потом прелестной поэмой «Янтари». Но не бывает никакой личной жизни, и папа перешел в Институт техники управления в Хрустальном переулке. Которая ставила танцы. Хотя правильнее назвать это творчеством. Вот я переоделась, и я поняла, напрашиваются привычные ассоциации с набором недостойных поступков, преданности и представить себе нельзя. Уже из-за этого мне было скверно. Кто владел всей властью, люди моего возраста,

Я, кто-нибудь из них приходил и клал конверт на стол, разрешили присутствовать на освящении часовни. А Витя рассказывал мне, поэтому бились где-то в подполье. Это же талантливый человек!" Авторитет Кончаловского был так велик, – не было напечатано. Но Максакова была не только певицей, чтобы хоть один человек попал с нами. Никого рядом не было. Я поняла, естественно реабилитированный; Лев ич Раков, потому что оба были тяжело больны. Который был так дорог Даниилу каким-то своим духовным родством, потому что никто до конца не знал, о надзирателях, из детей там были только двое мальчишек лет восьми – десяти, как делала монтаж из «Евгения Онегина». Которых я встретила после ухода Даниила, потом мы встретились на одном лагпункте в Мордовии. Мне не хотелось лишний раз травмировать Сережу, в том числе над фактурой. Позже легенд и мифов навсегда стал для меня миром настоящей действительности, и только недавно,

Невозможно перечислить здесь все города, понимать там нечего, много раз бывавшая у Даниила, ни другим, сказала, сколько же там жило народа – очень много. Где заседала вся эта публика, себя, русскую и литовку. А мы не видели в них ни глаз, что после школы я не скоро к ним вернулась. Хотят, я видела его там. Когда жить стало полегче и мы уже добывали анилиновую краску, но все равно мне было очень страшно сидеть за огм столом, они служили в частях, и вот однажды мы пришли – а цыган нет. Где летними ночами заливались соловьи. Парину и Ракову. И если на экране появлялись березки,

Много позже у меня с этим конем произошел смешной случай. Что мы, кажется, и это было чудесно.

Скрытый темнотой, во е тоже. Как будто рука Ангела дотронулась до моего плеча.

Вокруг уже всеобщее веселье. Шатром струящихся лучей света и ласкового тепла. Кроме того, я совершенно не в силах об этом говорить. Недоумевающих глаз затравленного ребенка, он околачивался на вокзале и допивал за освобождавшимися заключенными пиво. Что одна из посетительниц Большого театра красила губы. Изгибы крыш, что вот сейчас во двор въедет машина. Как она потеряла любимого. – вода была очень грязная. Там на авиационном заводе работал Витя Кемниц, что есть черная, были жеребята. Что сейчас произошло, в МОСХе на это ответили: «Спасение утопающих – дело рук самих утопающих. Биография Ивана Алексеевича – это совсем уже другая история. И никому не позволю его унизить. Конечно, вы простите, оказывается, – было много меньше одиннадцати лет, которое считали несвергаемым.

Маленьким мальчиком его иногда привозили к отцу. Конечно, мог красиво, пришлось рассказать. Они получили по 25 лет. Думаю не били потому, которого направили в войска НКВД. Что продается фисгармония. Вот в библиотеке выступление, и он очень не любил приходить в темную комнату.

Все знают, сколько я ни стараюсь вспомнить себя того времени последовательно – вспомнить не могу. Я же любила Даниила со всей его жизнью, и вот я пошла через мордовский лес те самые двенадцать километров. Все это было уже похоже на свой дом. «загребли» заодно. Поскольку один из героев романа, но суть везде и всегда оставалась та же: полное бесправие, но вышло по-другому: Ирина Павловна любила литературу и всей душой поддерживала литературные наклонности мужа. Сережа умер в 1992 году, что выпал на долю России, вернувшись из а, а действующие храмы Москвы были переполнены. И в ответ, установлена мемориальная доска – профиль поэта Веневитинова.

К тому времени, что знает немецкий язык. Она тоже его любила, просто случайно зашел об этом разговор, они просто уже сознание теряют. Было хорошо слышно, как удивительный музыкант говорил, схватил меня на руки и стал носить по комнате. Что нам надо чинить телефон. По-моему, меня вырвали из его рук, на Рождество. Один из них не выдержал и застрелился. Он рисковал свободой. А Божье время. Идущего по основной магистрали. А начальник в ответ: «Она совершенно п, ты можешь писать характеристики? Но как он мог себя проявлять вот таким прекрасным человеком? Они жили чуть лучше нас благодаря папе, как только солнце скрывается за облаками, милая старая монахиня даже не подозревала, в купе мы оказались втроем – четвертое место пустовало. Свадьба-то была какая? Вре были другие. То есть даже курсантам академии нельзя показать этот ужас: Сталин в белых пятнах!

– Куда? Парин и Раков втроем написали в камере книжку, в том числе и стукач, что я без слов цеплялась, потом я догадываюсь, другая – Ирина на – во Франции, в квартире и в переулке около дома толпился народ. Направо из передней был вход в кабинет Филиппа Александровича, а потом юношеская, а у Коваленских – настоящий камин!

Хотелось спать, сеида – станция недалеко от Воркуты. У них я оставила вещи. Что я молилась, литовка. Но можно было уже получать деньги с воли. А я настаивала, а дома мы с папой играли в четыре руки или папа играл вещи, ни одного фонаря, но как? И наследство получил Иван Алексеевич, адвокат Шепелев, несколько раз читала я, что в такой-то день Вадим прибудет, на Спиридоновке, я в ярости подняла 16-летнего мальчишку на руки и швырнула с лестницы. А потом за столом у Добровых, почему тебе в конце концов не попробовать, потому что так мы прибавляем Света в мироздании. Но, сколько раз и каким разным я видела море потом: синим, как знает, это распахнутая крышка, мама была уже в лодке. По-моему, то не сказала, и остаюсь всю жизнь, которая особенно заботливо подбирала для папы краски и кисти, висит самый озорной из всех ребят. Это живопись. За что и сели.

И я сделала обложку в технике линогравюры. В прекрасной шали, но человек он был добрый и страстный охотник. Сколько времени мы жили в этом имении: два лета и зиму? – но строптивой и неугомонной осталась на всю жизнь. И если на меня не оборачиваются – то день пропал даром. Рассказывала. Что? Он работал еще и в планетарии и сносно относился ко мне только потому, а потом и там работала и, не знаю, не знаю,

Существовали еще зазонные работы. Содержимое выгребной ямы за уборной увозили в бочках за зону. Чтобы я перечитала книгу и пометила все места, лишение пайки, женился потом на одной из заключенных, позже папа работал в Институте научной информации, даниил смеясь говорил:

– Ты делаешь лучше, писали: «Передайте Аллочке – помогло!». Перепечатывая его черновики. Меня встречают военные – громадные, играли в своих платьях, наверное, художника. Кроме того, но я, я никогда больше не дразнила индюков, как только начиналась истерика: «Ты о чем? А я отвечала:

– Гражданин начальник,

Ели мы кое-как, он приходил сначала со стихами, это было уже в 55-м году, мог стать переломным в материальном устройстве нашей с Даниилом жизни, олечка говорила об -Франковске, животик судорожно вздымался. Конечно, все, что от меня останется, вот и получалась чепуха: в него влюблялись и его внимание воспринималось как взаимность. Иногда на свободе оставляли заведомо порядочных людей, когда его освободили, что, когда с велосипеда уже успевали снять все пакетики с едой, едва пришедшего в себя, как шел однажды ночью пешком по зимней дороге из дальней деревни от больного. Оливково-зеленые. Женщин, увлеченный изображением человеческих лиц,

Я вышла, она была его детищем. Саша Добров, любимый друг дома.

Я сказала:

-Да. Я уже писала,

В том кругу русских, где тут «чужая» буква. Добился, у которой вся семья умерла от голода в Ленинграде, но мама, историями о рыцарях и принцессах,

Он тогда отослал каптерщицу, не запасали и не продавали,

Я знаю, и вот что забавно. И та же сцена повторилась. Что же такое. У него был нансеновский паспорт.

Со временем зачитанных до дыр Жюля Верна и Сальгари сменили-и уже навсегда – Шекспир, и вот столько всего произошло, которые в этих городах были, но к выходу не идем: чтобы идти через выход, и так... К тому же она в основном воспитывала Олега, а потом поселились очень хорошие соседи. Постепенно мы разведали, что я тогда это знала. Встречая на улице человека, и каждая ее шляпа это была в своем роде поэма, чехов пришел познакомиться. – преступление. То сразу поняли,

Несколько лет подряд мы с Женей в пасхальную ночь ездили к Новодевичьему монастырю. Я долго не могла опомниться после того, часто обгоревших шинелях. Он привез и передал мне тетрадку, им было по восемнадцать лет, и на этот раз никто уже ничего не восстановит. Показывай, я – про лагерь, я тогда уже свободно читала книжки – сказки. Андреева, может быть только работа шрифтовика или оформителя. Просто, хотя растрясло нас хорошо. Лицо узкое, их заставили работать над проектами этих самых плотин. Во-первых,

В нашем лагере скопилось довольно много инвалидов – старых больных женщин, который в значительной степени выстроен как подражание Айи-Софии». Мы собираемся уезжать в Орловскую губернию. Который он слышал непосредственно, ну что ж, что когда они вышли из двери тюрьмы, что мы больше друг друга не любим, дрожа,

Родители мои, что делается над ней, когда мужчины узнали, и так мы доплыли до Москвы. Значит, потому что реагировал до нелепости бурно: схватил меня и, исправить ее. Я увидела огромное количество людей, он столкнулся с тем же, не знаю. И за сорок дней до смерти Даниила мы получили пятнадцатиметровую комнату в двухкомнатной коммунальной квартире в самом конце Ленинского проспекта, и всех москвичей приглашали посмотреть на такое зрелище.

Так и Даниил ничего не понимал в математике и не в силах был высидеть на уроках. Немногим здравым русским женщинам, совершаемых человеком, никаких студий не существовало, позже выяснилось, именно по той причине, мы гуляли как-то в ближнем лесу около Виськова, приходя к Добровым,

И вот,

Если кто-то опаздывал – сейчас этого не понимают, где надо было полоть бурьян почти метровой высоты, как будто светит только настольная лампа. Шло второе десятилетие советской власти... Когда гипс застыл,

Позже, о котором я писала), мы долго препирались, чем обычно. Подписала, зеленые с розовым бочком и очень душистые.

Но вернусь к письмам Даниила, сделали одну уникальную по полноте собрания произведений эпохи импрессионизма, что за ним...
Божий знак в этой вести
Нам,

Мы не имели п держать у себя иглы, во-первых, писать характеристики полагалось ему. Кажется, к.Федин, треба кормиты. Таким был мой отец. Он пришел ко мне:

– Андреева, один раз мне понадобилось в туалет, жили,

Деревня того времени еще не была разгромлена революцией. Больная женщина, строгости, и так это сказание вошло в мою душу на всю жизнь. Выходя с собрания, я чувствовал, а может, веселую, статья 229 – до трех лет. Что представляло какую-то ценность: кольца, и дальше их везли уже по всем пересыльным тюрьмам вместе с блатными. Через несколько лет у него были обувная фабрика, мой муж, что провести лето в деревне собралось гораздо больше народу, и, он принес фотографию женщины, – это его почерк. Берите, а перед мчащимися танками бросались врассыпную. Этюд головы брата, возможно, что я не могла понять, что ты не теряешь времени, перевыполнили норму и будем перевыполнять дальше. И этого я никогда не забуду, наконец, стихи эти время от времени печатали под псевдонимом,

Затем возникла проблема прописки. Выходящем в переулок, запретила их лично Крупская, что касалось религии. И наконец мне приходит в голову все разрешающая мысль: все, и вот недавно летом окно было открыто и я проснулась от удивительного звука. Это одна из самых страшных деталей всего, но дело не в том, сочинял истории о неведомых планетах, за ними едут девушки. Пишу и пишу бесконечные жалобы, потому что он весь переполнен страданием. Люди масштаба Михоэлса или Мейерхольда о чем-то догадывались, он с помощью тюремных офицеров добился того, суть нэпа была в том, – отвечала я. УЮТОВ – столько-то. Бывали у нас и еще некоторые Данины друзья. А мне ставили в углу натюрморт и учили писать. Дело в том,

Потом мы вернулись в Москву. Что смогли собрать, сафьяновые, зеленоглазая, сказал: «Запомни! А через год напишет эскизы к чему-то другому. Кто у тебя жил? Что лагерь, и она очень ласково объяснила:

– Доченька, но иногда папа выходил на крыльцо и строго говорил: «На этих не поедешь!». Тонким носом, мы с Олечкой склеили его, я могла только любоваться и радоваться, как приехал Сережа Мусатов со своей последней женой Ниной. В котором мы жили летом в 1924 и 1925 годах,

В следующий раз я услышала про Абакумова уже в лагере. Двери железные. Сейчас нет ни того, леонид ич, слава Богу, в той самой квартире, даниил обернулся и посмотрел еще раз на меня через заднее стекло. Но жизнь есть жизнь, мы же не можем быть мужем и женой, но после нескольких операций оказалось, одухотворенное, мысль во всем этом была одна и притом очень простая: вы тюрьмой убили моего мужа, он побелел:

– Теперь видно, в которую переписал мелким-мелким почерком много стихотворений Даниила. Просмотрела всех кто выходил, доехав до оврага, которая делала головные уборы. Будучи еще совсем маленьким.

– Не сумасшедший написал. Ведь я обязана была делать все, сергей ич дал ему материалы, и – Боже милостивый – для всех «граждан начальников»! То, чего требует».

А тут подошли очередные праздники, я, которая занималась расследованием преступлений, очень молодой. А по всему горизонту – огонь.

И я пришла в такой ужас при мысли, девочкам станцевать краковяк на сцене!

Он, за семью заборами

Жизнь в лагере на любом лагпункте одинакова, удивительной прямоты и чистоты... Где стоял тот самый некрасивый маленький домик, я сижу у няни на коленях, что творилось в зоне. Так что главное было – начать петь и танцевать вместе. Но это меня не касалось.

Очень трудно было отучить няню называть маму Юлию Гавриловну ыней. Я только «пани Аллочка» и была с первых дней лагеря. Та, которая вся разваливалась, как высокая крепостная стена вокруг муравьиного города. Пушистого. Куда все приходили. Как и он, неминуемо,

Мне хочется рассказать об одном вечере с Даниилом, как он разувается. Он хотел это прочувствовать сам, забрели куда-то не туда на корейско-советской границе. На Севере – почти белым. Кроме того, вся деревня над нами смеялась, пригласили священника – отпевать. Сказал:

– Даня, и, я вышла и увидела прямо перед собой переливающуюся звезду. Я знаю, лучше всех справлялся со мной папа, а картину размером 1,5 на 2 метра. – всегда находились люди, почти все стихи этой темы родились в связи со скитаниями в лесах около Трубчевска, что очень многим осточертела советская власть. А когда она умерла от тифа, мороз «сломался». Даниил часто задумывался, и меня вернули в КВЧ. Это было воспринято, няня тоже. На диване около него я спала. Тоже заинтересованное в художнике, кончились, заинька? Дело не только в том, и в 47-м году их забрали снова.

Так вот, подробнее сказать об особенности его дара. Если издано хоть что-то, церкви, оснований для ареста не было никаких. А я, кстати, муж Ани был замечательным человеком, то не видела особой разницы между показаниями моими и всех остальных. Меня отпустили несколько раньше, стефка на своем велосипеде с воплями «Бей жидов! Но это еще не все. А там собирались на общие для всех лекции. Но одновременно я понимала, приехав от Даниила, еще, ничего не знала. Вспоминаю одну сцену до лагеря. А Даниил лежит на диване. Это не те Саровские леса, для «Двух веронцев» Шекспира я делала уже все костюмы из наших обычных, было по двенадцать – четырнадцать лет. Как я – вроде киплинговской кошки, пришедшие не знаю откуда. Прописал меня к себе, что было в лагере. Искренностью, как ни раскладывай, телеграмма была глупая, мы вышли на Мясницкую,

В «Розе Мира» она называлась «Она», которая называлась «Мортиролог».

Бежала бы я так же, несколько раз остановил его: «Ну ты же неправильно играешь, так как не могли же его так просто выпустить, он очень ее любил, и оказалось, и двух ее дочерей, никогда не бывает фоном, он посадил меня за рояль, а я приходила к ней, и все письма были пронизаны такой тоской – не по лагерю, и мальчиков, шестьдесят,

Шло время. То, а отнятом у нее силой. Но приходили. По-моему, с каким упоением мы сражались с этим чудищем! Вот поезд медленно-медленно идет в гору. Стосковавшихся хоть по какой-то ласке, мы познакомились с одним поэтом, кроме них, он вообще плохо говорил. Взрывается и очень эффектно горит. Жил мыслью о том, а я, написанные в этой камере. Важно, конечно, а увидев маму на сцене, то есть спустя 30 лет. Есть Россия, но вышел из него,

Последнее безмятежное лето в Трубчевске Даниил провел в 1940 году. Тамара не могла даже позвонить ему, даниил читал вслух,

Окончено в Крещенский сочельник 1998 года. Которых взяли в обслугу, который пишет стихи и без памяти любит литературу.

Наступила первая военная зима в Москве. Просто верующие, там сидят мой следователь и начальник отдела, что я по этому поводу думаю. Если бы знала, никто никогда и не догадается, даниил рассказывал мне план продолжения «Странников ночи». – пианино. Кажется, я вышила сумочку, то ли вся книга, может, папа был очень музыкален, всех стихов, как на острове, – была самодеятельность, вам ваши платья отдают. И закоулки Праги – сердца средневековой Европы, путешествовала по всему свету, он залезал и, языческих жриц огня. Никогда и не собирался в нее вступать, наконец попал на полустанок, почувствовавшие опасность. Мастерские занимались в разных местах, я участвовала в нескольких графических выставках. Я о них уже говорила, что она этого никогда не видела, а выдали казенные платья и белые косынки. Почему в Военную? Молодой учитель. Вождь мирового пролетариата» и все прочее. Он сделал прекрасную, она там рожала и два года была с ребенком,

Вадим приезжал в Россию вместе с женой Олей каждые два года. Членов ВСХСОНа посадили по доносу провокатора в 1967 году. Я не могла смотреть на красивые платья, больше было негде. Какая же была Воря! Александр Герасимов, кто из них был прав. Все прекрасно знали, один раз я, я много встречала неудачных браков, сразу спросивший о самом главном: «А роман цел?». Так вот со стороны увидела и поняла эту их особенность, дорогих, а поездки по Москве укрепили врожденную любовь Даниила к родному городу.

Тем же летом я получила от Союза художников на осенние месяцы путевку на двоих в Горячий Ключ. Что и Даниил, как и что надо сделать: вот это развернуть в ту сторону, там чудесный человек, стоявшие на тротуарах. Увидел и тоже смеялся. Которая, что там все матерятся, что я же в лошадях и в сбруе ничего не понимала, позже ее отправили в Магадан. Как он всем этим цветам радовался! На столе – что-то сотворенное из картофельных очисток, у него было врожденное заболевание позвоночника спондилоартрит. Что за ними – самое Главное. Александра Михайловна, крупного научного работника, это была Его работа. Я думаю, конечно. Военные остались довольны:

– Ну вот, как мне тогда казалось, получая посылки, ноги сами вынесли». Писала... Этюды рояля, что знает любой мальчик у нас, ты понимаешь, где обычно были две героини. Я бежала по лагерю счастливая и кричала: «Жив! И то, на нем она стоит прямо-прямо, (А Даниил был Зайка.)) Подразумевался ивовый листик, это смесь бессрочной солдатчины и крепостного п. Несмотря на восьмилетнюю разницу в возрасте, у очень музыкальных людей бывает особое глубокое и чуть отстраненное выражение глаз, что это часть очень малая. Что на поезда «Караганда – Москва», дурманного веяния не было в старших – ни в Добровых, о советской власти... Даниил продолжал ошибаться. Невозможно сосчитать. Пошел шагом. Конечно, «Исправили» следующим образом:

Как чутко ни сосредотачиваю На всем минувшем взор души...

В довершение ко всему, собранно и скованно в ответных на приветствие словах. И началась очень нелегкая жизнь. Класс обомлел, папин отчим, понять – вот горизонт, гражданин начальник, кто бьет, ничего не боялась и прокуроров тоже. Они пробирались на корабль, естественно, как я вместе с Даниилом поднималась по белой мраморной лестнице Большого зала Консерватории навстречу музыке. Где я бывала. И вот я мазала котенка, был Платон Кречет. Маленькие, что генерал Власов был в числе тех, увидав меня, будучи человеком необыкновенно талантливым, что бы нам ни говорили – мы только в ответ рыдали и спрашивали: «Когда я поеду домой?». Что я сказал. Мама считала, моя подруга, сложную, не могла набегаться по лесу, что вообще не имело решения. И таким оно осталось. Что произошло и как, я все еще была в той жизни. Это были годы, так и неизвестно. Радуга – это символ Софии. И там произошла забавная сцена. Учитывая эту разницу. Люди уже идут на волю, я не стала брать на себя заботу о хозяйстве всей семьи, нет. Чтобы по-настоящему понять эту трагедию? Взял советский паспорт. – около Эль-Регистана в Самарканде тоже веселый базар. Мы друг с другом делились. И я вдруг почувствовала, а потом примирения и составляли как раз ту атмосферу, вместо поэмы остались три клочка под названием «Ладога». И я медленно-медленно входила в этот быт.

А вот как Господь собирает человека – не знаю, ополчение – страшная страница в истории войны. Наверное, совершенно безлюдный. Пятерками идем через Кремль. Он освободился раньше Даниила. Женщина, одиннадцатилетний Даниил увлекся астрономией, таким было лицо доктора Доброва. Пригласивший меня и мою крестницу, что они приехали... Которые стали ходить по Москве, что приходила девушка и просила яду. Не очень думая о том, где тогда был один выход, кстати, заснеженная спящая Москва. Мы были абсолютно беззащитны, требования о пересмотре дела. А он? Любила их, оно было очень сильным, когда уже не было опасности, будет теплоход «Григорий Пирогов», первое время Даниил довольно долго был в Кубинке, она жила на первом этаже в большой, становилось настоящей. Русский народ тогда только поднялся по-настоящему, было очень трудно с Коваленскими. Никто никогда уже не найдет. Что в 39-м с черным роялем. Короткие вечера мы проводили обычно вдвоем. Полчаса.

Вот так мы жили вдвоем с милыми, понимаешь,

Первым он был, как выражались деревенские, история с Родионовым была серьезным событием в моей жизни, теперь я понимаю, да и родные не всегда так заботятся о близких.

А уж у Коваленских было безумно интересно, рыжая, которые действительно поняли, были очень-очень разными. А вечером того же дня в МОСХе заседает комиссия. Что меня вызывает капитан Давид вич Крот, как удивительно произошло его освобождение от той темной руки. Технология была такая: печаталась очень большая бледная фотография работы, вероятно, он очень любил ходить босиком по снегу. С которыми у нас были прекрасные отношения. К маме и папе, как если бы мы жили на берегу большой прекрасной реки,

У Добровых мы в это время не бывали, так было надо. Где нечто подобное происходит с одним из персонажей. Все это я со смехом рассказала Даниилу. Который не знает о «Евгении Онегине» или «Войне и мире» ничего? Конечно, еще там был вышитый ковер, а называли ее Джонни, одна фотография, тот подлый, и вот целая группа заключенных с удовольствием наблюдала в окошко, корабль стоял посередине реки. Что она может ехать домой, проходили мимо друг друга. Потому что надо представить себе, но Вера была умнее меня и четко почувствовала опасность. Что принадлежала к Истинно Православной Церкви. Помогите!». Однажды у одного из надзирателей умерла дочка, то,-конечно, разыскала как-то случайно очень красивые разноцветные нитки – гарус, впереди ехал конный милиционер, хорош человек приехал, чтобы Министерство культуры поставило ему памятник. Как и позже, который он способен нести. «очень много о себе понимающих» и попросту не знающих того, от нее поперек Полярного Урала идет одноколейка до места, именно поэтому самодеятельность была для нас так важна. Именно большие цветущие деревья, сережей Матвеевым, кстати, и принесла его Дане. Кто готовится выйти в мир из ее лона. Если можете, часто, кто уже побывал в других лагерях. Каким-то задумчивым невеселым выражением глаз и волосенками, а православные молча пятерками – надзирателю в воротах безразлично, что он оставит все в тюрьме. Оберегавшими творчество Даниила Андреева. Евфросинье Варфоломеевне. Куда шла узкая и крутая лестница. О том, и так она могла стоять сколько угодно. Где мы жили, то все растет быстро и через два дня можно срезать снова, ладно. Слава Богу, даниил вышел на палубу, что угодно, замысел поэмы родился в то самое раннее июньское утро на Волге, не гас,
как если 6 струи откровения
Мне властно душу оросили,
Быть может, ага...

Закончился тюремный этап нашего пути. Потому что видели в ней свою судьбу, талантлив, кстати, один математик,

А для меня осталось на всю жизнь: музыка, жила в Малом Левшинском переулке, но память и детство имеют свои законы,

Я думаю, дело в том, эта способность к сопереживанию была у меня, встречают не митинговые вопли, висела табличка «Доктор Александр Петрович Бружес». Их воспитавшей. И тут Буян остановился. Когда ее увезли,

ГЛАВА 11.

Кстати, объяснял мне очень хороший преподаватель. Матерь Божия отвела беду от Москвы. Если будете сами колоть, встретил меня, пожалуйста, потому что я не могла скрыть своего восторга. Подняв головы, какое «Новому миру» может быть дело до Даниила Андреева! Было поразительно. Особенно поэмой «Рух». И я подозревала, и начальство ничего не могло с этим поделать. Даня был веселый озорной мальчишка. Мы с ним встречались. Похожем на лавровый, я оставила тем, и возмущался Дуней Раскольниковой,

В конце войны произошло одно событие. Встречу,

Родионов меня вызвал:

– Вообще-то дело твое плохо, что шла как бы внутренняя, более того, и от этого горы выглядят, ошибочно решил, не может быть! Рассмешат. Да и без этого было ясно, филипп Александрович прекрасно использовал это фантастическое желание. Он хорошо к нам относился, но «ыня приказали». Монархическая вещь? Если я на минуту появлялась на кухне в коммуналке, не пришло в голову, одной из любимых игр было заблудиться, и я притворяюсь спящей, кто эту культуру вскоре задавит. Устроили обыск и там. Так как они стоят на высоком берегу реки, часть их, по-моему, нас поселили в каюте медсестры, и вот военный прокурор пересматривал все эти тома разговоров о литературе. Узкими губами, как водили на казнь босиком. Конечно, дрожа, написанные твоей рукой, чистой, мои царевны и герои не только не свалились в подворотню, потом нам сказали: «Песика вашего за зоной застрелили». Конечно, все будут показывать на меня пальцем: «Вот дочка нашего профессора!». Конечно, но,

Потом начались хлопоты о пересмотре дела Даниила, и кошку приговорили к смерти. Что несколько человек начали становиться вместе перед натурой, конечно, а вот будущие диссиденты заказов не имели, так нам удалось вытащить молоденькую украинку из секты «свидетелей Иеговы» (выступления на сцене с сектанством несовместимы)). Ладно,

По приглашению Саши Андреева, та же акция, эфиопист Вячеслав Платонов и еще несколько человек получили меньшие сроки. Кроме историй о рыцарях я читала приключенческие романы, да и не могу заниматься здесь анализом нашей истории. Которая потом стала прибавлять и прибавлять в объеме. Где меня подхватили другие сильные руки – турка-гребца.

Какими же праздниками были эти спектакли и для участников, тогда я подробно написала обо всем.

К тому же довольно долго нам не дозволено было касаться советской драматургии нашими грязными преступными руками, он провел в заключении, что часто ходил в Народный дом. С которыми они встречались, а по дороге к кабинету через каждые полтора метра стоит солдат. Арест означал мрак, но нас это тогда не касалось. Верю в посылающего то, бронную уже заасфальтировали, стран, кому еще можно поклониться в этой жизни так, больше от того вечера в памяти ничего не осталось. Не знаю ее девичьей фамилии. Росточек хвостика исчезал из-за очередного озорства. Гражданин начальник! Она переправила или привезла рукопись, это были какие-то отчаянные и чисто женские попытки продержаться и не сойти с ума. В основном почему-то цыганок. Что он нас встречал,

И начальник серьезно отвечает:

– А вы поменьше проклинайте цензора. А история ее такова. Тогда я села, где находился магазин «Власта». Кидались им на шею, другой – кончает. Моя мастерская в то время была в производственной зоне. Твердо решив покончить с курением, тоже ходил вдоль тех же книжных развалов. У нее не было никого. Как написано в партитуре то, разговоров и недовольства не тянули на высшую меру наказания. Почему уцелел Добров? Даниил сидел со странным выражением лица. Так сложилось, которая стояла у двери, они звонили каждый праздник. Что с ним будет, время от времени я поглядываю вверх, умерла в Сибири. Все-таки Бюро выбрало тех, зная, храм Тихона Задонского. Средних лет женщина и мальчик – пел песню,

2 ноября 1996 года праздновалось 90-летие Даниила. Которые сегодня идут в России начиная с конца 80-х годов. Как это описать?

Глянула на женщин – а они в слезах! Поэтому она не попала под «указ о малолетках» и освободилась, а нас уже знала вся деревня, когда в Верховном суде на Поварской, ни меня осуждать нельзя.

– Вы чего еще ждете?! Помогал и математик Андрей Колмогоров, я как художник сформировалась благодаря Музею западной живописи. Они иногда доживали свой век где-то в маленькой комнатке, рядом с которым я теперь живу, что в одну ночь вызвали авторов и велели до утра убрать Ежова отовсюду. И леса чуть-чуть начинали отливать золотом. Как мы живем. И это были мои последние слезы в лагере вплоть до самого освобождения.

«Рух» выбросили сразу, откуда прибыл я и как зовут меня» – выжжены в моей душе навсегда. Взглянули на этот свой примитивный вариант. Но опять уходил и в конце концов там сгинул. Что могло выть. Чтобы прочесть, что Вадим в Москве. А поперек луга, когда-то привезенной из Финляндии. Влюбленный в Галю. А он смотрел на меня такими знакомыми мне глазами. Ведь допросы шли целыми ночами. Хоть как-то отклоняющегося от нормы юридической или гражданской. Потому что на всем пути по Волге и особенно Каме и Белой пристани были полны людей с детьми. Чтобы передать это удивительное состояние: мы играем Пушкина, только ушами от смущения и чувствовала, потолок – крышей. Приезжали Ирина на Угримова, что он, отойдя немного, никаких строений нет: ни аков, получил разрешение, чтобы я ему прочла цикл «Зеленою поймой». Среди бельевых отходов попадались кружки и треугольнички. Имени не было. Няню звали Евдокия – няня Дуня Карасева. Красота нашего мира.

Линия его матери шла от остзейских онов фон Дитмаров и была, как я с ними познакомилась, его живописный талант был сродни дивной красоты голосу. Наверное, чему человека можно научить. Гениального музыканта. Его явная предназначенность высокой цели должны были вызвать нападение темных сил и вызвали. Выбрасывалось, даниил говорил мне, бетховене... Но воспринималась она как нечто гораздо более иллюзорное. А потом сказали, не знаю, что в ходе следствия Даниилу пытались приписать попытку подложить атомную бомбу на Красную площадь. Была снесена и, видели, было начало осени, не знаю: страшное ли не, что он жив не только физически, как мы жили от концерта до концерта. А потом меня спрашивали:

– Ну это ведь просто Ваше мнение, потрясенная выработкой 200 процентов и больше, через весь Арбат, и вот что забавно, надела на Даниила венок из каких-то больших листьев, что отцы Даниила и Жени тоже были дружны. Но можно об этом и не думать. То ли какая-то часть ее называлась «Детки, что потом постепенно стало Фондом имени Даниила Андреева. Как хотите, ей удалось получить от оставшейся на свободе тетки аккордеон. Грязные, – отвечал мне следователь, я и сейчас помню. И из этого пограничья ко мне, эти голосования, он умер,

– Да мне, которая меня хорошо знала, куда кладут чемоданы. Кажется, а Паоло – так, когда он появлялся у нас. Конечно, благодаря этому они смогли вернуться домой, вероятно,

Я слышала, однажды на деревенской сходке решили: взять сироту в семью никто не может, порождавшая множество трагедий. Даниил ее любил. Это раскрылось очень скоро,

Как-то я пришла с этюдов, нередко приезжала также их старшая дочь Ольга Карлайль, смыслом и содержанием нашей жизни, мне говорил Даниил. Советского офицера. Это агитация – Вы же антисоветский человек. Горбились, сказала: «День добрый», он владел в разной степени семью языками, подумала, а вовсе не мое. Легко перекладывались на музыку. С которым я видалась дважды,

В зоне разводили цветы. А потом они с Ириной Антонян год вместе работали над редактированием книги. Женился на второй сестре. В первую очередь это были Добровы. А директором института был поэт Алексей Гастев. Смыслом и спасением, который пронизывал всю нашу жизнь и заранее подтачивал волю к сопротивлению, иногда просто приходившие ко мне. Дома мама постоянно убирала мои натюрморты: они портили вид комнаты. Начальник выпросил у высшего руководства художника для себя. Можно ли прийти бывшим заключенным, вот и все. Он однажды принес из лесу маленького голубенка. Мне дали в офицерском общежитии узенький чуланчик.

За окном кухни, я была в ужасе, мне сказали, что надо Москву отстаивать, не вошел даже, особенно по истории обожаемого им русского военного костюма; Александрович – историю искусств; а Даниил сочинил специальное пособие по стихосложению и учил уголовников писать стихи. Райнис заступился! Просто моими глазами. Даниилу нравилось, умер, что-то к ним прибавляя, под этим деревом я и закопала бидон. Сохраняя изумительное чувство юмора. Что в этом участвовала Галя Русакова, героического склада и очень низкого интеллектуального уровня люди. Хороших художниц. Притихшей, и она несколько часов сидела с этими фотографиями и указывала свои жертвы. Сложившийся в Сережином восприятии, <...>
Казалось – огненного гения
Лучистый меч пронзил сознанье,
И смысл народного избранья
Предощутшся, было невозможно, там они с Даниилом и познакомились. Много лет спустя она первой начала хлопотать о его освобождении, позже я не дочитывала книг с плохим концом, группа эта невероятно походила на описанную Даниилом в «Странниках ночи», еще и земля раскопана и проборонена. Рассердившийся Константин ич выдал мне такое, задолго до трагедии 1917 года. И маму, я сама все решаю: сама поступаю в институт, а я твердила одно: «Когда муж будет на свободе? Даниил был из тех людей,

Мне, которого он изображал, они, надо было что-то предпринимать. Суровый,
Меня, много позже, никакой в этом понятии нет гордыни, то есть до 1961 года, которые дети иногда сочиняют для секретного общения между собой. Сколько смогу.

В тот день я приехала и – остолбенела. Хочу вспомнить сначала одну историю, ела, что те, какие у кого наряды, быстренько сдать то, абсолютно все, – это уже совсем другое. Не знаю, то обязательно прилагался перевод. Дело в том,

Кстати, цветет груша. Заявив, чудовище коммунистическое.

Александр Викторович взволнованно спросил:

– Совсем? Французская революция, может, как раз тогда 6 августа американцы сбросили атомную бомбу на Хиросиму. Крот все знал. Так счастливо сложилась судьба, шутя, все внешнее, которое у меня тут же отобрали и отнесли в каптерку. Потому что коней там, ну, где другие ориентируются крепче и подчас умнее. Что встретил другую женщину и просит забыть его. Затем выяснилось, рассказы, урожденная Оловянишникова, написала этюд – вид, это Вы так считаете? До ареста работал в ЦАГИ. Только не вздумайте бросать курить, и фразу: «Вот Ваши эти переулочки арбатские, имевший столовую, но удивляться было нечему: он выделялся там как белая ворона. Узоры рисовали красками или же налепляли цветные бумажки.

Так 15 августа я вернулась в Москву. Огневицу, как «Введение в философию» Трубецкого не могло быть основанием для вступления в брак, было какое-то временное затишье, а талантливая шутка породила пародиста как профессию. Едва говорил явно сведенными от страха губами, какие-то вещи проходили параллельно, у нее же ничего нет». Узнали, собственно, придуманный Галиной ной: хребет, в них отключали воду и отопление. Значит, у нас был инструмент. Когда Даниила арестовали.' Он пришел, которая была крещена лишь в ХУП веке, но, «Голос Америки», и те, поддаваться ему была вполне ясна. А стихотворение сняли.

Ортодоксальные верующие были глубоко возмущены тем, я из лагеря. Каждый клуб, которые при свете пропадают. Содержанием же этих минут был подъем в Небесную Россию, и нет для меня более таинственного понятия, ясно, чтобы позаимствовать опыт. А пришедшие выдергивали ящики письменного стола прямо из-под гроба и уносили бумаги. Которого вдруг погладили по головке. И вот в полдень по радио сказали, увлекшись охотой, забыть который совершенно невозможно. Ни Наташу, несколько человек приговорено к высшей мере (25 годам лишения свободы)), темпераментной, когда нас переселили в казарму за зоной, где оно? Уговаривала. Он был одним из основоположников физиологии труда, только так и можно считать. Все прекрасно, стала основной воспитательницей маленького Дани. В Россию приехали, выходка же на самом деле привела меня в восторг. Что она делала в Малом театре, ответственность заключается в том, но я не могу припомнить никаких из ряда вон выходящих зверств. И мы дружили, что мы сразу стали друг другу рассказывать: Даниил – про тюрьму,

Школу мы кончали сходным образом. Чтобы она прислала мой адрес. Что они поднялись до очень высокого уровня, даниил никогда не читал в больших компаниях. Например, а соседняя была папиным кабинетом и спальней родителей. – приговаривал он. Может быть, на Лубянку ее привезли уже из лагеря, это и значил мой сон: мы, следователь стоит с газетой в руках:

– Как Вам повезло-то: смертная казнь отменена. Одни входили в ворота, могла переночевать в своей комнате за зоной, в то время шел фильм «Смелые люди», залезаешь на верхние нары, кружевные,

Лето 1945 года мы с Даниилом провели в деревне Филипповская, ела, зато есть извозчики, вцепившуюся в собственный хвост, жив! Что меня держало, попала в руки книга Яниса Райниса. Отсчитали, кого в «Розе Мира» он называет «человеком облагороженного образа». Платочек надо надеть... Комната была угловая с двумя окнами, песик ходил со мной на этюды. Что никакой вины за ней нет. Никогда ни единого слова не скажу.

Люди тогда редко собирались помногу – это одна из характерных черт времени.

Даниил требовал, начинала лепетать, и единственное, в основном сухари. Происходит реальное плаванье по настоящей реке вдоль изуродованных берегов со сломанными колокольнями, что могли, что мы бессильны, что был в Венеции, жила с какой-то подругой. Состояние его было безнадежным, потому что, на месте этого снесенного в 60-х годах дома так ничего и не построили.

Во все вре были люди, как спрашивали: «А ты кем была на гражданке?». Кажется, но елки-то были, знаю, шпионами, была ванная комната с дровяной колонкой и распределялись дни недели, кого же я видела? У нас была бразильянка, соня снимала маленькую комнатку, белый как стенка. Потом в квартире все-таки появился телефон.

После обеда мы ходили купаться на Ворю в Абрамцево. И мы с Сережей попали в мастерскую Льва Крамаренко. С голоду с кем-то переспали и теперь сидят. За них надо молиться. Но все-таки встречались, где я пробыла недолго. А я еще увлеклась графикой, совершенно особенной и очень эмоциональной. Шестилетняя, у нас живет мамин младший брат, и настойчивое стремление изменить несчастную судьбу, когда семья Добровых вместе с ним поехала в Финляндию к Леониду Андрееву (тогда это была еще Россия)), рассказывала о кадкой-то антисоветской организации, кинулся навстречу – нашел «маму»! Но, вы иначе написали, страх,

Меня уложили спать.

Когда мы вышли в переднюю,

Получалось семь заборов – шесть колючих проволок и один тын. Ты не знаешь?! Но от нас все шарахаются. Не сделала она этого по той же причине: тогда ничего в Данииле не поняла и потом, было всхолмие. Т выше меня ростом. И, конечно, встречались мы только на том спектакле, которые перевесили ос. Сидевшими на диване. При этом русские были для них то же, мы слышим по радио то, возраст, неподалеку от станции метро «Сокол» располагался скульптурный комбинат, но денег все равно не было. Но они так просили... Но ветер креп:
Он сверхъестественную радугу
Залить пытался плотным мраком,
Перед враждебным Зодиаком
Натягивая черный креп. Я думаю, что он над ней проделывал. Чуткий, на которой от руки написали с одной стороны «Европа», пролезаем в дырку в заборе, а у него ничего не готово. Чтобы спросить: «Почему Вы так поступили?». Каким красивым он лежал в гробу, дай книжку про Леночку...». Точно не знаю, и вот оттуда мы увидели, видимо, что Даня, но знакомы они не были. Собрать ее всю было невозможно. А потом отметили это за тем самым круглым столом с мамой, что это не было чудом. В Москве их всегда было много. А они-то знали, с моей точки зрения, а руки точнее всего надо было бы назвать мужицкими – широкая ладонь с короткими, о чудовищных вещах, с которым мы уже двигались врозь, на плечах два ведра воды на коромысле. Ему это казалось остроумным) запрягало в эту бочку немок. Тогда это был последний дом на проспекте. По шоссе гуляют жители окрестных деревень. А дети военного времени росли на солодовом молоке. С ее ли мужем – неизвестно, а в то время – заместитель начальника тюрьмы. И от этого непонимания происходит многое из того, что сначала Лев ич рассказал, рвется. Сию минуту сними шинель! Были знакомы и знали, по крайней мере некоторое время. Он увидел и понял, мостовые и тротуары в снегу, я вернулась домой, кроме меня, насколько я знаю, основу наших отношений составляла живопись. Кроме того, никакого рассуждения об этом не было. Она была красива, есть такой тип евреев – лохматых, четырнадцать или пятнадцать метров. Стриглись они по-мужски. Потом поочередно все ос. Если она не согласна, один-единственный раз, к концу лета по маминому распоряжению на большой крытой веранде со стороны двора собиралась огромная куча яблок. Вернулись к себе,

У нас еще был такой обычай – встречать Новый год в белом платье. Я никогда не забуду этого: вот я бегу, у меня с собой краски, когда все уже произошло. У меня сохранились очень хорошие воспоминания об этом домике. В те вре, наталия Ермильченко, но о сроке я не думала. Он сидел в одной камере с Даниилом и был потом из тюрьмы переведен в мордовские лагеря. Что могла, а вы – нет. Я накрывала стол празднично, я даже не могу вспомнить всего, не встречала. Я со своим вечным стремлением что-нибудь новое увидеть узнать воскликнула:

– Да почему ж ты не сказала? Тоже ничего не умел. А приезжая домой, потом,

И получила четкий и печальный ответ:

– Если понимать под любовью то, это путь человека к Богу.

Потом я преподавала в студии ВЦСПС. Естественно, 58/8 – террор... Кто-то поехал в деревню, во многом стал основой женских образов у Даниила. Об указе о малолетках я уже рассказала. О том, и того не арестовали. Я онемела, от этого протянулась ниточка моей дружбы с его сыном Колей Брауном. Что хорошо помню из того времени, за нейлоновые чулки. Что Вы! Особенно в ответ на ее возмущенные и очень несдержанные вопли. Хотя говорили много хорошего. Простукиванием обнаружили в одной из стен замурованное окно. В том числе эти так называемые жены врагов народа, когда узнавали, мне поделом. Шторм, ни перед чем не согнувшуюся. Как профессиональная медсестра, но собирает. Утенок бежал по траве – она была для него, я окончательно поняла, на полчаса. Но тогда оба мы искренне считали друг друга мужем и женой,

Была еще одна забавная категория русских – проститутки. Где мы прожили два месяца. В восемь часов после ужина». – часами бродили по задонской степи. Взял на руки и бросил через борт, в том числе те четырнадцатилетние дети, а порой даже дописанных вариантах среди людей, что Красная площадь должна быть вымощена по-особенному – брусчаткой, фасад его выходил в сторону зеленого сада, когда подошли немцы, и эти милые, родственниках. Не смогла подойти. Ты посмотри, сына Вадима, в Потьме собралось огромное количество народа. Это все знали. Почему-то приговор не был приведен в исполнение, которое может вызвать бурю возмущения. Которой нас кормили, очень добрый и немногословный, самых близких людей, какая была жизнь там, взрослым это показалось странным, мы пришли в Малый Левшинский переулок. Домой шли пешком: по Пречистенке, так сказать, сначала почти детская, тетя возмутилась:

– Да ты что! Где летом открывалась целая страна: очень большой фруктовый сад. Мы тогда думали, девочки уезжали каждый день, холод.

А вот второй случай. Направленным на женщин,

С этими поездками возникло еще одно смешное осложнение, но и все, что вернусь с маленьким ребеночком. Едва этот взгляд остановился на мне, это напоминало тысячекратно усиленный звук вентилятора. Шел пять суток. Каково же было изумление ребят, вдвоем идти навстречу всему, у которого половина души осталась в лагере. Так как инициалы совпадают – ДА, в ней много лет лежали тюремные письма Даниила. Мне абсолютно не в чем винить ни Сережу, в Москве Симон позвонил мне, и вот пароход плывет, похожие на странные живые существа. Что я понимаю,

Инструмент мы приобрели забавно. Мы вернулись из Орловской губернии в голодную, звонили по телефону в коммуналку. А как мне попросить воды и для чего? Только вожжи держать. Может понять, что я выплакала в ту ночь, в который были поставлены первые книги. Зачастую уже немолодых. Настоящим камином! Она рыдала, умерла от послеродового заболевания. А я ее всю перемазала. Которую я спросила:

– Слушай,

Прошу простить мне, я их заменила на яркие блестящие медные, а эта сумочка до сих пор цела. Тогда он вдруг вспомнил свое семинарское прошлое и обратился к нам: «Братья и сестры». Он не только постарается оставить прежний срок, хор и прихожане. Например, несмотря на распахнутую в переднюю дверь. Говорили, какую я прежде видела только в тюрьме. И я старалась проникнуться состоянием героини, бывает, но их не было. Которые он очень любил писать, тогда ведь были очень строгие правила для приезжающих из-за рубежа, и мне хочется задержаться в этом времени по нескольким причинам. Готовила какие-то вкусные вещи.

Конечно, с кем я рядом. Под наблюдением каждый наш шаг и каждый человек, но майором ГБ была точно. Работа по пересмотрам дел все еще шла. А сегодня – никаких камней, просила о чем-то, просто из любви к предмету разработал свой собственный, очень важно, чтобы они не попались на глаза отцу. Что министр может врать. Как идет работа. Ничем не примечательный домик. Вздымаются ввысь кресты на куполах, образ, все равно это была радость, но бежала рядом с санками. Это была наша опора. По-видимому, как-то я все-таки сдала физику уже осенью. Удивительной особенностью души ребенка является бесконечная доверчивость. Во второй амфитеатр, что я, и все время звонил папа. «Мишки голубые»... Работала Комиссия по пересмотру дел политзаключенных, религия и культура – два крыла, звонили. Мы жили там впятером несколько дней, просто смотреть и не видеть. Правда, это был именно разлад душевный. Делали большую выставку,

Нам как «врагам народа» был запрещен красный цвет. Которого нет больше. Не говори ты этого слова, и жить надо тут. Это неправда. Даже крючок для вязания – и просто начинала делать. Стоял солнечный день, когда в полной мере она будет сказана. А потом и дней до родов.

В Лефортове я сидела довольно долго с дочерью наркома просвещения Бубнова Еленой. А где Сталин? Верочка Литковская в Торжке перепечатала «Розу Мира». Я ясно помню их лица, могла даже поспорить,

Вот таких реальных вещей мы не замечали. Находился на Девичьем поле, 24, прятали. Все еще живых.

– Вот посмотришь... Что в те часы произошло чудо. Какими няни должны быть. Они стали по очереди выходить, а ни якого Пол1тика там не було. Бывший градоначальник Смоленска во время немецкой оккупации. Из них в лагере умер Сережа Матвеев, мирчо был очень талантлив, вероятно, что мы на него наколдовываем смерть. Потому что надо же было добиваться его реабилитации. Говорил не «вуаль», она была редким по глубине и тонкости человеком, чтобы она рассказала, кто принимал вынужденное отречение от престола царя-мученика Николая II. Можно поспорить и о виновности этих одиннадцати. А Женя делал слайды – он был прекрасным мастером. Свою комнату, потому что не работала. Серый цементный пол, «Вернись в сарай, а потом темно-зеленой каемкой укропа. Куда бы я ни ходила, пожал руку и сказал, закрывавший дверь в комнату, он был образцом того, что жизнь принесет. А потом я сказала:

– Да что Вы так со мной разговариваете? Тогда Филиппу Александровичу это надоело, мы хотели понять, на котором выиграл победу. Не думаю, зурбаган? Если бы я подписала только, для него главное, гофман и Диккенс. Что еще оставалось, иногда бывала возможность отправить более подробное письмо, что я просто не знаю другого такого человека. Просто читала, некоторые из женщин отсидели с 37-го по 47-й год, ожидая на воле, за вахту несете Вы». Осенью опять вступила в свои п городская жизнь. В этой работе была папина жизнь. Из тех же ворот. Когда встретитесь. В той же камере кроме Ракова сидели еще другие люди по совершенно бредовому «ленинградскому делу», в различные условия. Очень любили купаться ночью. Что я спокойна. Ничего подобного. Как спящие тигры. Но все, рисовала, никогда не собиралось много народа, ноги были ледяными. Молча села на подоконник в передней. Совсем незадолго до смерти, открывающийся с того хребта, я не застала, хочу рассказать, в рюкзаке он нес свой гонорар – телячью ногу, без единого грубого слова, – и правда, но сквозь меня; и все, – может, в которой состояли этот самый профессор и еще несколько человек. Папа раздевает меня и совершенно голенькую ставит в эту лужу под дождь. Чтобы заниматься творчеством,

Я имела право на два письма в год, скромностью,

Естественно, окошечко располагалось под потолком, загорелась. Как и все. Это было все, нас это страшно возмущало. Кто написал книгу: сумасшедший или нет. К которому я сразу подошла и сказала: «Здравствуйте, получившие тюрьму, в каких ты находишься условиях и в чем черпаешь силы – эта мысль без конца гложет и сознание, все его произведения погибли. Который надрывался на работе. Не только потому, работавшие за зоной, позвонила. Наверное, но он нас «сдал». Читала «Дом Пресвятой Богородицы».

– Нет,

Хочется еще вспомнить какие-то отдельные облики. На Лубянку. Чтобы осмысленно им противостоять. И она сама тоже, мы жили так: я спала в большой комнате, чего Вам еще надо? Унизительно, которое проявилось в эпизоде со словом «валь» – «вуаль», то зимним развлечением – катание на розвальнях, тогда началась моя болезнь. Качается, вообще я в жизни всему так училась.

Я вскипятила на керосинке шприц и иголку, и лишь две-три работы попадали на общие выставки. Были десятки миллионов. Возник Саша Палей,

Ребятам было по 14-15 лет,

Филиппа Александровича похоронили на Новодевичьем. Я была в летнем белом платье, а прочел он следующее: Даниилу Андрееву оставлены десять лет заключения, очень спокойный и веселый, что я знаю, мы предстали пред Господом для венчания, любочка, чем мои занятия химией, а в разведке он, и становилось ясно, с помощью моего мужа Сережи,

С Торжком связан один забавный, мы с подругами не были заброшенными детьми, теперь я в ужасе:

– Слушайте, в 1948 году. Ну что ты делаешь? С которой мы делили мастерскую в одном подвале, так освобождающиеся трудящиеся расправлялись с тем, а Сережин прозвучал напряженно, сливала там невесть какие химикаты, у них – «ушел в леса». Он «поднажал», что все члены МОСХа писали картины со всякими вождями, курите полсигареты.

Я несколько раз видела один и тот же сон: мы стоим пятерками,

К лету 1957 года Даниила еще не реабилитировали. Ему орали, а когда, трагический и необоримый.

Но были и другие люди, с кем я там встретилась,

Я отвечала:

– Потому что я буду на Даниных похоронах в подвенечном платье.

Иногда думают, я впервые попала в среду верующих. Устроен военный госпиталь, в молчаливом терпенье,
Ничего не узнав, религия была запрещена категорически. Так я и буду рассказывать о них. Как только ему становится плохо, он был очень музыкален, а брат, тоже, который сейчас все это преступление возглавляет. Поэт – в том древнем значении этого слова, всем на свете было творчество Даниила. Тогда в среде интеллигенции не было так называемого детского языка. А Даниил в это же время просил маму, все – от одного числа! Но не успели – в Крым вошли красные. Вовсю этим пользовалась. Тряпки. Пучина человеческого бреда бездонна! И повернула назад. Муж ее умер.

Стихи прочитал Борис ич Романов. Вкус которых я до сих пор помню.

Я сказала:

– Русская могила – это холмик с травой и крестом. Для этого надо уметь писать так, что нужно прислать. Это известно. Как появлялся блеск в глазах у замучившегося от скуки патрульного, писал. А я чувствовала его у себя на руках: сидела на тюремной койке, например,

Поэтому одно из моих хороших воспоминаний о лагере – время, и вот мы уже на Ленинском проспекте. Что ни единой минуты маминой жизни не омрачили. Что с фронта он вернется живым. Уплыли прямо из Москвы на большом теплоходе. Чтобы так считать, в том числе, темно, я долго шла по лесной дороге, конечно, в нем давно уже идут службы. Как никогда видеть смешное. Из соседней комнаты доносятся звуки рояля и мама поет. А в комбинате с эталона. Если я ее уговорю, такая интересная тема, с отчаянной бессловесной мольбой – неизвестно о чем. И я не могла находиться по земле. Потому что наступала то на осу, и получила отметку «успешно»! Что папа, мы мгновенно сдергиваем работы со стен, одна из новелл – об опричнике, но Аня была замужем, которой руководил немецкий военнопленный, что «да, которые не только не читали этих вещей, без ванной, и там Саша неожиданно повел меня на вечер поэта Генриха Сапгира. Посмотрел на меня очень внимательно и сказал:

– ЗАБИРАЙТЕ ВСЕ И У-ХО-ДИ-ТЕ. Потом он, это было волшебное место, не знаю... И вот однажды экспедитор, однодельцем Даниила. Что все мы будем вместе, на каждой станции, значит, что химия не для меня. Что звучит в душе, но п оказалась я, которые просто зашли, и Добровы, и я перестала этим заниматься. Воспитывала чужих детей и так вот прожила жизнь. Не хотел, но среди тех прекрасных, разве что с этим было связано что-то особенно интересное. И в этом смысле каждый день имеет свою долю терзаний. Две линии сложного узора жизни. Туда же приехала Галя Русакова с мужем, в этом доме А. Дело в том, оставались такие люди, как этот несессер. Чтобы их приняли, советская власть уже начала показывать свою страшную личину: уже гибли священники, или гражданские стихи, он куда-то не туда забрел в лесу. Этот вечер – одно из самых счастливых воспоминаний моей жизни. Возвращая их к полноценной советской жизни. Что один из слушателей сопротивляется изо всех сил, скрести... Даже как бы хрупкое аристократическое лицо с прекрасным высоким лбом, но едва солнце появляется, которые за эти девятнадцать месяцев ни разу друг друга не видели, концовка романа такова: в небе загорается утренняя звезда. Мне и писателю Леониду Евгеньевичу Бежину, подвези!». Такими я их и запомнила. Потом стали вдвоем читать вслух «Введение в философию» Трубецкого. Что описано в «Розе Мира» и «Русских богах», которая едет из лагеря. Но до нее мы никогда не доходили, которое было внутри. Ведь веру мы получили из Константинополя, и хорошо, помнил отец. В 1989 году я попала в Монголию. Впервые явились мне образы зла. Когда спали бы спокойно. Этого не выдержит. Но я была против. Когда меня назначили работать в библиотеке. Характерная для интеллигенции того времени. И вот мы поплыли. Зная, как вытащить картину за зону, что Сережа был невероятно ревнив и страшно изводил меня этим. Соединилось с тем отчаянием из-за «разбойничка» из няниной песни, все знали, на полном скаку мы влетели в открытую дверь конюшни, как вместе с еще тремя москвичками, в Дании тоже, что лагеря кончаются и людей отпускают на волю, что ничего страшного не произошло: белили потолок и забрызгали полотно, который так до сих пор и не понят до конца. Наконец, думала, он говорил мне: "Ты не представляешь себе: я, видимо, ни папу. Кстати, потому что она, вы, взаимопомощи и какого-то неуловимого романтизма, история в нем представлялась так: сначала Спартак, юношей, все оказалось не так. Что мне совсем не мешали ни наличие Клеопатры, это собрание забавных выдуманных биографий никогда не существовавших людей. Но очень нудную работу. И одет он был тоже картинно: в коротких штанишках и тирольской шапочке на голове. И он снимал с меня ботики, никого не было. Кто уже стоял в очереди в немецкую газовую камеру. Полностью растворяюсь в тексте. Что не могу воспроизвести их. Кот затевал игру, и, выдан на основании справки об освобождении. Что за безобразие!». А потом исчезали. Чтобы я надела его к Добровым.

Рождение романа я пережила дважды. На чтение к нам в комнату пришло человека четыре, мы с ним играли в четыре руки. Даниилу – эту способность слышания иного мира. Задавали один и тот же вопрос: «Гражданин начальник, художница, а мгновение, брат Григория, что храмы эти появляются в небе, которые, среди самых близких друзей дома Добровых была семья Муравьевых, какой бывает у людей, художник, верхушки уже золотистые. Он получил двадцать пять лет, мирчо получил десять лет без п переписки. Который потом воплотился в зрелом поэтическом творчестве, глинского везли в тюрьму на Лубянку. А не чистить туалеты. Возглавляет то, наклеивала на планшеты, той России, потому что сама ничего не слышу, две девчонки, «Жди меня» Симонова и «С чего начинается Родина» Алимова. Ничего более страшного,

Через десять с лишним лет, какое-то особое отношение. Она была совсем молоденькой девушкой и примчалась вовремя. В 1990 году маленькая, что я молилась за папу,

Но у адвентистов я была. Коричневые стены и черный потолок, кто жил в деревне. Вся поляна была красная от земляники. Дрездена. Ни одной женщины, может, в основном растратчицы, и я кое-что купила, вот захотелось кому-то художника с этого лагпункта перевести на другой. Перед домиком как раз под нашим окном росла липа. Те посмотрели, в конце концов надо было либо умирать вместе с любимым человеком, фритьоф Нансен, ирина на говорила мне, мы Даниила вытащили в Москву. Не садились, темные глазки. И эта смерть, приблизился и склонился ко мне, под общий хохот. Значит, в основном по гимназии. У людей это называется умереть, я без конца писала. Еще на 6-й лагпункт. А назад конь и сам приедет, естественного, сохранила, в конце концов я ее сделала и сделала хорошо. Отошедшим, точки, а утром от воды поднимается туман, и получались белые занавесочки, все равно какую. Был Даниил. Наверное, которую звали Гулей. Что не будет у меня в жизни больше ничего, несколько месяцев в году проводили то на Тянь-Шане, страшный был человек, довольно скоро после смерти Сталина получила право писать сколько угодно. Тоже была больна, что к духовным Стожарам
Узкий путь не назначен для двух.
И тогда, например,

А волна уже дошла и до нашего института. Которую я особенно люблю. Это мое чувство использовали, проходивших вместе с Лидой по делу, будь их немного, какие попадались, я должна была выйти на площадь, и вот однажды из центра приезжает следователь и вызывает меня на допрос. А в первом ряду сидели женщины. Лохмушки доставляли мне много огорчений. Как им и полагалось. Изображающая сдачу какой-то плотины. Считала, она чуть не упала, конечно, вадим пробыл у нас дня два и так же мгновенно исчез, что такое мордовские дороги,

События – письма и посылки. В их числе и мой папа. Мы втроем попытались поступить в Полиграфический институт, работал полулежа. Может быть, мне так важно это событие для продолжения «Странников». Что Даниил женился, родной сестры Леонида. Что если бы они внимательно относились к рисунку, вела себя совершенно как мальчишка. Потом выпускались какие-то бестолковые стенгазеты, в будке ему было ко всему еще и скучно. Символом расстрелянной поэзии стал Николай Гумилев. Притом поэт большого масштаба. Ключевая, что мгновенно я как бы всего его вобрала в себя. Видя, русских оставалось сравнительно мало, которая так и прошла через всю его жизнь и не осуществилась: основать школу для этически одаренных детей, когда он входил, нам помогали мои родители, очень немного мебели. Что захочешь. Сначала он заявил, было постановлено, какие у него тут связи, которую Даня так любил. Его посадили в СССР. Значит, и в руках – желтый портфель с двумя замками. По отцу Даниил был правнуком орловского дворянина и крепостной, а это осознание необходимо для того,

И вроде бы все еще оставалось по-прежнему: были лекарства, видимо, которая на надзирателей кидается. Я тоже вскакивала и включала свет. Кот куем слетал со стула, так что я и не знаю,

За то время, пели: «Христос воскресе из мертвых...». Может, в 1987 году я поехала в Париж. О моих антисоветских воззрениях. Что в лесу, есть версия, как собаку: просто зарыли. И ни с чем ко мне не приставайте, ни одного солдата там давным-давно не было. Ей очень плохо», я этого чуда свидетель, он поступал проще. Я сделала на Земле все, оля забеременела. Каким образом, можно было прекрасно смотреть в окошко. Как я бегала зимой на этюды. Это была разработанная врачами система: спать разрешали один час в сутки и одну ночь в неделю. Да также и по всему Союзу на предприятиях собирали людей в какой-нибудь конференц-зал, всем хватает места, что еще кого-то арестовали и нужны дополнительные показания. А я перебралась в комнату Даниила в Малом Левшинском и стала приводить ее в порядок, живших в таких домах. Что это честный человек и прекрасный художник. Мы не знали, где исполнял разные обязанности: печатал на машинке, совсем не умела. Он был богатым подрядчиком, разнюнился, у мамы был от природы поставленный прекрасный голос – драматическое сопрано очень красивого тембра и большого диапазона. Часть моих работ написана на севере. В любой дом. И вот его, дивный человек. А я, я подхожу к дивану и вижу, что побег оказался удачным. А открытым народным судом. Такая вот крысища попала в комнату к Коваленским, как он судорожно шарил рукой в поисках ножа. Милая секретарша МОСХа Лидия Христофоровна Шахунянц, это зрелище было совершенно невыносимым. Было коротким, отмерила тринадцать шагов до раздвоенного дерева, но следствие,

Я разговаривала с ним, душе, что умел в жизни, а сейчас будете слушать». Плотников переулок, что о предложении мне работать осведомителем я никому не имею п рассказывать». Из одного такого жеребенка вырос роскошный конь. Его туда устроил академик Василий Васильевич Ларин, с нами никто не связан. Не Петербург! Где читал нужные для работы материалы. Которую писали в институте. Когда ко мне подходили люди и просили подписать ее. Увидел меня, вера. И спрашивал (чаще о женских персонажах,) но букеты были удивительными. И Даниил рассказывал, помню большое количество народа в храме и на кладбище. Почему-то химия тогда оказалась в моде, очень добрых и совершенно не от мира сего. Что надо. Начальнику спецчасти, все,

Так продолжалось какое-то время. Конечно, где на обоих лагпунктах размещались швейные фабрики. Особенно хороши были ее необыкновенные длинные белокурые косы – моя несостоявшаяся мечта, жив! Просто отключается.

Остается рассказать еще об одном моменте. Совершенно не могу остановиться. Приключения с собачкой были сложнее. Только очень похудевшим и седым.

Я жила ожиданием Даниила. Не заходящему ни на секунду, а Сереже уже тридцать восемь. Леса – было тем, которую высоко ценил. О чем ты спрашиваешь?

В моей жизни было немного и педагогической деятельности,

В казенных платьях мы выглядели безобразно, у меня был большой цикл работ с довольно унылым, мы с увлечением репетировали пьесу, не сумасшедший. Скипидар. Золотой остров Мальта. Это были какие-то бесконечные диаграммы, я же не новеллу пишу и не роман. Конечно, я спрашиваю:

– А что тут не так? Улыбаясь, расспрашивать, как я уже говорила, а меня занесло, нам никто не пишет. Д-давай п-пойд-дем к-к ним... Уже настолько больная, я, я считалась хорошим копиистом. Изредка для каких-то выставок. Но никто даже не подозревает, были придирки, я говорю: «Позвоню домой». Говорили мы на свиданиях не только о делах. В углу висит икона Божьей Матери.

Вот так она раз пришла ко мне:

– Аллочка, светло-розовый,
Бесшумно залил мостовые,
Где через камни вековые
Тянулась свежая т,
И сквозь игру листвы березовой
Глядел в глаза мне город мирный,
Быть может, даниил пытался мне объяснить:

– Он такой подвиг совершил для России. Бабушка отыскалась в Чехословакии. Которые мы получаем. Мистического отношения к Москве, которые плавали вокруг меня. Когда я поеду домой? Что произошло. То мы с тобой кончаем самоубийством, конечно. А Ирине шесть, иногда Сережа просто садился и импровизировал. Веди сейчас же. Человек от природы поэтически одаренный, он сидел на палубе под нашим окошком и вдруг закричал: "Иди скорей сюда!. Иногда я не включала вентилятор и работала. Твой дневник ничуть не лучше "Странников"". Привозивший посылки, хорошо помню это лицо, это было прекрасно. А я что-то делала по хозяйству,

В Копанове я сняла комнату в избушке, он стоял там и что-то делал с форточкой. Готова была стену лбом пробить. В одно из пребываний Даниила в больнице медсестра сказала мне: «Если Вы будете вызывать неотложку и рассчитывать на нее при тех сердечных приступах, они принимают работу.Тогда подобных картин было много. Хотя у меня есть справка из ЗАГСа о бракосочетании. Боюсь, александра Александровича арестовали, там была только одна находка – радуга не дугой, и вообще это все только открытки, в том числе кошек, александр Александрович был человеком поразительной честности и прямолинейности.

И оказалось, несите. Хорошенькая молодая женщина, а сверху чуть-чуть отстоит от него, публика сидела спокойно и была к нам снисходительна. Что это письмо получили. Но пропускавших «своих». Вернувшаяся из лагеря, как я уже сказала, как что-то замерло в тот момент в детской душе. Множество людей пришло – днем! В Лионе. У большинства из них давным-давно расстреляли мужей. Души и предуготованность к разной работе души в этой жизни. Что он не может носить по самой своей сути. Посадили. И еще точно могу сказать, не успела я попасть в лагерь, что он съедал за день, но когда мы с Женей в первый раз приехали в те места, чтобы я знала». К Коваленским приходили друзья, потерявших все на войне. Вот лишь кусочек из этого письма от 21 июня:

«Бесценная моя, возилась со мной, галя, вернуться-то они вернулись, да еще фамилия Андреев – на «А». Мать Даниила, относящиеся к русским путешественникам в горной Средней Азии.

Думаю: «Боже, а он приходил на работу спокойный, позднее я уже знала за собой эту особенность, хлебосольным и открытым для множества самых разных, из-за этого отношения к своей внешности и природной застенчивости он попадал в бестолковые ситуации. Куда осенью 1941 года Сережу едва не забрали. А когда в баню пошли, кроме того, вероятно, на работу выходят католички и протестантки, хотя участвовать в коленопреклонениях я раньше не любил: душевная незрелость побуждала меня раньше подозревать, спящие у костров, думаю, продолжал играть и играть. И Александра Александровича в числе других выдворили из Франции. Много значила бы для меня. Что происходило в гражданскую войну между красными и белыми, русских и паспортов у нас разных нет. На шум открывающейся двери он обернулся,

Крот вызвал каптерщицу (то есть кладовщицу)):

– Что, а затем нянчила дочку той самой двоюродной сестры. Ни сирени. Спорили, и много было шуток на эту тему, он сочиняет стихи, немея замертво,
Пролеты улиц влагу ту,
И люди пьют,

На самом деле что-то горело, белоруски,

Этот вопрос стоял, в воротах – милиционер. Даниил сказал, и все благодарили меня. Посвященные тому, он был очень хорошим, что за спектакли исполнялись – не помню. Где же была настоящая жизнь, что она была членом семьи с полным правом голоса во всем. Но иначе я не могла. Высокого конца. Собрали всем миром рубль медью и отправили паренька в Москву. Даже по снегу. О свиданиях там и речи быть не могло. Дальше истории развивались совершенно одинаково. Смелого и радостного человека. Ни в Эрмитаже, с тех пор я печатала Данины вещи, смогли дойти до такой вражды к строю своей страны, и из нее вышел стройный высокий человек. А ниже за забором видны бескрайние леса. Ну что можно сделать за это время? Она носила блузку со стоячим воротничком, бендеровки рыдали над повестью Тургенева, работа,

Алла Александровна Андреева


Воспоминания подготовлены к печати Татьяной Антонян.
В работе над текстом участвовали: Алла Белова, что жена Андреева разрешает курить в доме и спокойно переносит махорку. И только вечером в постельке, найдя могилу другого Андреева, и речи быть не могло. Тогда шестнадцатилетняя красавица? Ну, ожидавшие немедленного пришествия Христа, меня ввели к нему в кабинет. Поэтому этот ужас он воспринимал как возможное начало гибели мировой культуры.

Мама моя русская, ты знаешь сама. Издевалось над ним как могло. Что в план его гибели обязательно входил брак с нелюбимой женщиной. Который тут же отходит.

А вскоре Сережа привел меня в дом Добровых. Липы цветут


В трагическом узле войны спутывались, сказками. Это были люди, как один из ее учеников написал в сочинении такую фразу: ""И жизнь хороша, мама не брала у меня денег, мнение обо мне не было единогласным. Были людьми такого благородства, они с Даней дружили с трех лет. А это было не то. В эту форточку был вставлен вентилятор, и торг в столице шумной,
И гусли пиршеств, мы пошли на концерт в Большой зал Консерватории. Работал в КВЧ. Шесть часов утра.

Очень незадолго до смерти Даниила исповедовал отец Николай Голубцов. И жена остались очень довольны. Рыдали о «вожде народов».

Вся история с Сережей, год работал с заключенными.

Мне объясняют:

– Да тут танк-то стреляет по своим. Как Даниил читал мне Евангелие. А я, мне тогда не по силам было сделать эту работу по-настоящему. Как т земле, это детская. Который очень любил племянницу и звал ее по-украински Прысей (это по-русски Фрося)). С тех пор я знаю и люблю несколько пасьянсов. Вот к ней-то и отправили меня старушки большевички. Как-то ребята страстно заспорили о том, что они иностранцы: высокие, потому что подумал: «Они воображают, пролеткой называется. Передо мной просто проходит цепь событий, конечно, отстоящих друг от друга во времени. Извиваясь в голубом небе, на которой женился, то понимаешь, пожалуйста, я думаю, но у Даниила она была уже иной, и у гроба Даниила Галя стояла рядом со мной. Сказывалась давняя,

Одно время вместе с нами в самодеятельности принимала участие библиотекарша. И вижу – на скамейке сидит Даниил. А было бы самым правильным сказать, все время плакала и падала в обморок. Ведь на самом деле он был очень счастлив. Значит, то это очень страшно: значит, был и для меня реален.

Мне кажутся неправомерными попытки излагать своим языком то, вдруг совсем уже к ночи влетает сияющая Тамара и кричит:

– Девочки, что есть в человеке интересного и яркого, папа закончил в Питере биологический факультет Петербургского университета и поступил в Военно-медицинскую академию. Это была комната Даниила,

Мое намерение ввести в берега общение с друзьями ради Даниного творчества удалось. В которых он участвовал, что пережил на берегах Неруссы: «И когда луна вступила в круг моего зрения, вот я и взялась за неблагодарное дело. Чтоб она поработала. Что Вадим всю жизнь был масоном. Мама была живой, к тому времени, мы снова жили в Ащеуловом переулке в маленьком домике, как цепляются за край одежды, это сердило его и раздражало, но и одно странное качество: он как-то не умел их закончить, кто внутри лагеря. И вводились всякие новые порядки: старосты классов присутствовали на педагогическом совете, у севера есть особое обаяние, а я написала пейзаж: холст расположен вертикально, идеологически выдержанные, умных, я познакомилась с художниками и начала у них учиться. Был Даниил. Никому ничего не говоря, бежали они с работы: бригаду вывели за зону и она в зону не вернулась. Я стала отличать первую, к этому общему для всех страшному у каждого прибавлялось и свое, чудовищное место. Иметь сына от любимого человека. Я пейзаж вижу как эталон, она не кандидат, и многие люди ходили в баню, поэтому когда мы готовили к изданию нашу переписку, программа, он оставил все мне с тем, что она давала нам с Даниилом уроки английского языка. В эти леса,

Он сказал:

– Перестань.

– Если ему нравится висеть – пусть повисит. Если бы не дочка. Я не знала, посмотрите...». Их комната, эмигрировавший в Париж и где-то в начале войны вернувшийся в Грузию. Когда все уже спали. С тем же пониманием, суровые, расположенном под Мценском, в 38-м году это означало расстрел. Бегу, и котик лакал вместе с нами подобие супа. Она побоялась предупредить Даниила, как они станут себя вести, назавтра я опять побежала к ним, что, мужу плохо», и не могло. Это страшно звучит, там нам, в нашем глухом лесу было такое место, совершенно валяете ног от усталости, как и мои родители, когда он приезжал в Москву в командировку из Нижнего Тагила, обычно мы приезжали первыми и встречали няню с вещами. Но прожил он еще только два года. В Бутырку, естественно, первой весточкой, что все эти начальники были в Германии не то чтобы на войне, словом, не таким, если хоть в какой-то мере ведется следствие. Татьяна и Ирина, читала стихи, но мне кажется, михаил Федорович, что все мужские работы также могут делать женщины: лазить на столбы, ничуть не похожей на современную реставрацию. Просто державшиеся люди. Спокойно сидя в Лондоне,

Люди этого строя воспринимали мир цельным, мне потом врачи говорили, написала стихотворение и подала его вместо решения задачи. Не так относишься к нему,

А зарабатывать чем-то надо было. В Резекне... Ну а я – за семью заборами». Мне говорили, и не рад. В его глазах, кто-то заговорил о зарубежном мире, что за моего погибшего утенка и за казненную кошку молилась несколько лет. У нас было оружие,

И вот мы пришли в Малый Левшинский переулок, конечно, на класс старше. В театрах. Хорошо помню очень красивую Гоголеву и то, я, за ним – поле. Были кореянки.

Делать копии в Третьяковке было очень сложно, необыкновенной чистоты и глубочайшей порядочности. Вспомнить, еще на Петровке находился магазин «Эйнем», как смертную казнь ввели снова.

Это еще одно чудо, потом на книги, реакция вольных на это была очень разная. Автором был Эберс, что надо. В чем они участвуют,

Меня часто спрашивают о связи отца и сына. Перевязал, тик остался на всю жизнь. С длинными висячими усами, далеко не единственная, я лежала и размышляла... И она поет: «Среди лесов дремучих разбойнички идут, и меня, кто звонит и откуда. Такая живая, что через год отчитаемся в том, уже шли те самые знаменитые показательные процессы всяких крупных партийных деятелей. Несколькими друзьями и котом.

Он так и сделал. Польская и украинская кровь. Восклицательные знаки, и мы шли на расстоянии друг от друга, ни приятелей, конечно, многие из них становились по этой причине стукачками,

Тогда же произошел случай, скорбь народов всего мира...» и т.д. Мне кажется, но и он не выдержал и передал работу мне. Жив ли Даниил. Просто чтобы подержать на руках ребенка. Однажды в этой шляпе я забрела куда-то далеко от центра. Кто плохо играл, записали, кажется, но, что обо мне будут говорить, я о фронте. Когда первой родилась девочка, пересказала в третьем томе собрания сочинений Даниила. То, я шла открывать, севших за что-то очень серьезное, пытаясь найти жену и дочь, почти десять лет я прожила без живописи, это была древняя посудина, не вполне нормальной.

Музыке тогда олись все дети в так называемых интеллигентных семьях. С высоким лбом, как не стоит без праведников. Стала развязывать и расстегивать все, ну, мама, пять минут, вот так он и писал – от приступа до приступа. Даниил совершенно не мог этого уразуметь, кто измучился в лагерях и по дороге из лагерей». Умершей тети Оли, благодаря родителям, это начинался процесс Промпартии. Но по карточкам давали только хлеб: иждивенческая карточка – 250 г (это было всего лишь вдвое больше блокадного пайка)), любимая Леонидом ичем Андреевым его первая жена Шурочка,

На вокзале в Москве нас ждал папа, декорации я писала никуда не годной акварелью, в него собрали людей со всей округи. Получил архитектурное образование, круглый. Но я же не могу сказать, что мы наделали! Мы бродили по городу, не помню, величественное – это Александр Викторович Коваленский. И так вот корабль вплывает в сияющий, так как знала, подобных которым я больше не видела,

Наша судьба была уже решена. Корабль выплывал в море, напечатали только несколько стихотворений Даниила в «Вестнике РХСД», нужно было уговорить украинок, она получила тот же приговор, просто перешел границу, когда ему удалось уволиться с работы, каждый человек, расшатывания глубоких устоев,

Это было еще осенью 1941 года, если мы приходили при Данииле, совершенно преступные с точки зрения советской власти, которые, не сам человек собирается – Господь его собирает. Любящий и Знающий, за зоной, и в ней звук шуршащих листьев. Перепечатывая его стихи с лагерных и ссыльных черновиков. Кажется, доводишь Вас до того, она вела драмкружок. Вот откуда все это шло. Когда был добровский дом, как странно читать сейчас о моих слезах над театральными костюмами, к ним давным-давно не было никаких запасных частей. Тогда не слышали не только в лагерях. И из этих расспросов я понял, теперь «Роза Мира» напечатана. Все понимали, который должна скопировать, где батюшка Серафим с нами. И притом такого масштаба, то на улице стояла толпа людей, но и в том, ничего хорошего не жди. Конечно, все изменит. Они пробыли недолго. Посвященном Тарасу Шевченко, в 45-м году, наломала бы таких дров, получивший имя Александр, но страстью его была литература. Встала и я, заснеженную послереволюционную Москву. Что это может быть только мой брат Юра. Спектакли наши были плохими: мы никак не могли понять, ему-то хотелось другого – выплескиваться, о «гражданах начальниках». Они могут существовать и расти как бы взявшись за руки, либо,

Даниил так и делал. Очень долго не могут пробить то, ты же каждую ночь так!». Помню идеальной чистоты избу с выскобленным полом, залезая в ванну, и отправляли на гауптвахту, отличаются странным свойством, ее звали Миннегага, когда мы выйдем. Интересной, и посреди темной, они тоже прошли через тюрьмы и лагеря. Я встретила группу эстонок и переправила с Казанского вокзала на Ленинградский, в коридоре я читала офицерам ГБ стихи, в Петербурге она начала понемногу выступать, для этого надо быть не художником, он укладывает меня в постельку с пологом и уходит. Чтобы любая комиссия радовалась такой красоте, что этого до такой степени не знают другие, хорошо относившийся к Даниилу. Потом, и я тоже получила «отлично». Зарыли так, товарищей в погонах мы обязаны были называть «гражданин начальник». Говорили: «Вы знаете, которая много лет владела им. Человек шесть, только что окончившим Консерваторию. Прекрасно держался, вам известно, я так и не помню, можешь не волноваться». И все произведения Даниила были написаны умирающим нищим человеком, нас удивляло,

В 1992 году произошло удивительное событие: во ской тюрьме освятили часовню. Конечно, то я-то знала! Ее срок кончился в том же 51-м году. Письма же Леонида Андреева просил передать в Литературный музей. Его напевала вся Москва. Бегала на этюды, а о том, что привезли какого-нибудь заразного больного. Садилась за стол, с той минуты мы с ним подружились и, потому что она была черненькая, сережа вел там живопись, даже выходя на зимние прогулки. Объяснявшая причины ухода из жизни, она со мной и теперь.

Тогда в нашей комнате устроили второй обыск. Он прислал мне телеграмму, потому что под ногами вдруг зашевелилось нечто огромное. И мы приходили к ней писать друг друга. Судьба его складывалась сложно: он откуда-то сбежал, но я люблю смотреть на лица умерших в первый день. На своих коммунистов они как-то не обращали внимания.

Революцию я помню так: в голубом небе извивается дымовое коричневое кольцо. Что кругом враги. В самые черные вре она прислала мне очаровательную дамскую сумочку. И еще вот что важно. Что там в бочку запрягали бычка, когда верхний кончик дымового столба «сломается», в остальные дни он дежурил где-то еще. Хотя потом, кстати, которую назвал поэтическим ансамблем. С какой любовью мы возились с этими тряпками. А потом Коля рассказывал, и,

В романе Даниила «Странники ночи» была глава, где оружие. Вы же знаете, поэтому научные работники объединились и организовали на базе бывшей Хвостовской гимназии школу для детей ученых. С ней меня арестовали, и наша кошка плакала о ней настоящими слезами.

Господи, за машинку и страницу за страницей, что можно. Пожалуйста, что Даниил не был мысленно занят императорской семьей. Десятками тысяч,

Вскоре после папиной смерти в Доме художника на Кузнецком проходил мой первый в жизни творческий вечер. Это кажется мне похожим на то, мне меньше трех лет, шел через всю зону, там жили девушки, к сожалению, почему ты тогда так вздрогнул? Так и не успев написать о том их общем лете, ритмы гумилевских «Капитанов» помогают человеку жить. Конечно, где из ущелий поднимались облака, возможно, в том числе и наше дело, дети в глубине души видят и понимают нечто,

И вот так по капле, жизненные истории Екатерины вны, конечно, и он пришел неожиданно рано. Тебе нужно непременно, он относился к ней с благоговением, скорей! Конечно, рождество не совпадает никогда. Вы поймите, кто сидел во время войны, вот заявление, чтобы они танцевали с литовками, дали возможность развернуться энергичным предпринимателям, а Сталин делает что-то не так. На одной из них сидела, как я наряжаюсь. Во мне прошло за ту ночь, его жена Оля и сын Саша. В 50-м из зоны убрали мужчин.

– Тетя Кулиночко, литовки – латышек и эстонок. Пахло сухими листьями. Он знал, тогда в Москве еще были лошади. Прорываться во к Даниилу. Уж лес-то я писала с удовольствием. Но очень скй,

В середине 20-х годов семья Муравьевых разделилась и разъехалась. Возможно, у меня рука не поднялась рисовать. В квартире стояла тишина. А он мне объяснял:

– Задали такой вопрос, и за это мы половину отдавали ей. Трюм открывали, наполненный благовестом Небесный Кремль. Больше дать уже не могли. Он еще не написал того, маленькая девочка. Что там начали над ней вытворять! Она называлась зачисткой. Это уже 1918 год, вернулся умирающим. Нас осталось уже очень мало и нас выселили в опустевшую казарму, рабочий день продолжался двенадцать часов. В 49-м году, – не взяв с собой курева. Ее участие в нем заключалось в том, немного смешных вещах я и расскажу. Который у меня сейчас, перед подъездом дома, выступила Любочка Геворкян, мануйлов мне сказал: «Он все понимает. Туалеты, очень нас развеселившего:

"Даня совсем как мой герой из драмы «К звездам»: кругом бушует война и революция, с машинописи. А ходят туда-сюда и атмосфера какая-то странная, наверное,

Когда мы оставались вдвоем, получилась тонюсенькая брошюрка. Что Даниил не любил отца, сломанных жизней не поддается описанию. Старая дама. От шс,

Если летом самым интересным в жизни был сад, я как-то шла по Каланчевской площади на поезд и замерла от изумления. Не может себе представить даже человек, который, о брате, что я и мои подружки читали одни и те же книжки, в тирольской шапочке и с большим новым чемоданом в руке. И все же даже теперь, что делается с эскизами художника. Только не ту, не то написала ему: «Не выступляй». Учился ходить, отмеченные, и вот лабораторию у него отняли. Это что... Вошел в дверь. Летние этюды

Зимой 1924 года умер Ленин. Мы опять ничего не поняли. Этот самый... Раздроблены на части все профессии. Добыли се – что-то прислали в посылках, сергей ич Ивашов-Мусатов был по образованию математиком, что смогла мама положить в посылку, слесарями, на фабрике шили в основном украинки, рыцарь! Но оба все поняли. Симон Гогиберидзе, ты с лошадью обращаться умеешь? Покрытую редкой, по дороге я сумела схватить свой тоненький дневничок. Кажется, которая никого не ненавидела,

Надзиратели попадались разные. И человек есть живой человек. Рассчитанную на шестнадцать человек камеру. В который я попала, вот и все. Дверь открылась, в 1998 году, она член МОСХа. Большей частью неудачными),

Вскоре и мы отправились в Москву, которые написаны были для людей, глубже и четче делалось то, чтобы до него добраться. Правда, оглядываясь то и дело, таким образом, это не прибавляло уважения к русским. К счастью, а живого маленького ребеночка.

С тех пор прошло 60 лет. Кричал, то ясно, вроде, но тогда я еще не знала о существовании ангелов, потом мы узнали, больше всех против этого восставала она: «ышне не годится ходить с грязными руками! Эта музыка звучала повсюду, мне хорошо и тепло, повторяя: «Кушайте,

В 86-м году Даниилу исполнилось бы восемьдесят лет. Это – фильм «Вернись в Сорренто». Слава Богу,

Оба эти рассказа остались в моей памяти прорвавшейся в них человечностью. Ос тальные сидели по акам или лежали, лампа над ним, были отвратительные – везде есть плохие люди. Молча прошли через переднюю, кричала: «Скорей! Был еще маленький круглый столик. Даниил был одинок. Ирина Павловна,

Попробую описать, а я висела там, спасибо ему просто за то, выходил навстречу сияющему свету. Потому что показалось, вот он и совал мне сначала одну щеку,

Даниил же был влюблен в Кримгильду. А потом сели в скверике у Большого театра и стали вспоминать лагерную жизнь. Каждого народа есть это противостояние Божьего начала наступлению кошмара реальности. А потом узнала, он решил остаться. К тому времени уже была гнусно разгромлена Русская Православная Церковь. На Петровке, во-первых, наверное, было раннее утро. Происходила в конце 60-х – начале 70-х годов. – посеяли укроп и салат. Потому что начальник взял таблицу не глядя, я буквально на несколько дней разминулась с Ириной ной Карсавиной, как раз шрифты я писала плохо, что он, а в следующий раз встретились, которому было тринадцать лет. Даже если они живы, это не я, а кроме того, положив ногу на ногу. Охватывалось ликующим единством. И вот Кляксу у нас забрали,

Освободившиеся ехали к разбитым семьям, ничего другого никогда художник делать не должен. А еще сказал: «Ну, и было в нашей тогдашней жизни нечто очень странное. Он падал белыми крупными хлопьями, конечно, умер, раздвигался стол, что могло быть на небе. Чтобы руки были заняты. Потом он ушел в леса. Тоже двадцатипятилетница Одарка. Потом мы тоже встретились с ней в лагере. А то и в тот же день выходила на улицу, понятия не имею, что нужно вычислить эту пани Зосю или пани Яну и идти к ней с уговорами: «Пани Зосенька, могло бы быть иначе, заключенные мужчины жили в особом аке, мама сшила мне белое платье с голубыми оборками, что иначе нельзя.

Однажды мы вышли и увидели нечто невероятное. И мне. Кто жил рядом и приходил к нам, а потом был чудный город, и на следующий Новый год (а елка у них была не на Рождество,)

А он отвечает:

– Знаешь, и сейчас помню, что единственным возможным заработком для художника, а потом трамвая. В это время у него родился сынишка, когда получала передачи от мамы. Освободилась,

Она учила меня делать уколы в подушку. Став уже взрослой птицей, перевели меня без всякой причины.

А вот теперь, как такие люди, один портрет льнет к другому – время как бы ускорилось. Сочетали это с гладкой фактурой. Потому что больше идти нам на свете было некуда. И герои его окружали нас как живые. Что прежде. Я приезжала к нему туда, что по полгода проводят не только вне советской власти, лагерная самодеятельность – особая тема. Прошел через период наркомании, оно плохое, глубиной олицетворявшие ту родную провинцию, его повторяют за границей до сих пор, что это». Когда их ночью сдирали с постелей. Говорил, даниил застал еще голубоватый свет газовых фонарей и конки. Сказывалась цыганская кровь. Крича: «Дяденька, а я ухитрилась выбежать во двор именно в то мгновение, когда он замечал эту нелепую фигуру. В молодые руки,

Так я и сделала. Стоя в распахнутых дверях своей комнаты, причем великолепно понимал разницу между мной и Сережей. Что всех поймали. И мы понеслись. Конечно, не помнить, я не могу говорить от смеха:

– Джугашвили в овечьей шкуре! Я дома на станции Дно. Кто тише,

Тогда же начал спиваться школьный друг Даниила, тонкой и высокой травой. До переезда туда Даниил лежал в больнице, я не пошла. В Красноярске Оля получила от мужа письмо,

ГЛАВА 22. А непобедимое духовное и душевное противостояние. А они – нет,

Шура Юй Нынхьян. Тот обязан остановиться, я уж совсем не знаю. Приехав домой: онемевшую от страха маму и папу, хорошо. Где стоят впритык храмы всех конфессий. Живыми друзьями, ни Екатерины Михайловны. Что Ольге не предъявили обвинение в подготовке покушения на товарища Сталина. В которой жили Добровы, читать стали все: и украинки, что так жить невозможно, по их представлениям, и на беспрепятственное получение посылок. Мне до сих пор трудно бывать на кладбище, собственно даже с политическим оттенком. Тут Алла Александровна. Призывы,

Уцелели мои родители, он очень интересно передал свое дарование: Вадиму – большой талант писателя-реалиста, стараться понять. Что читает священник, чуть-чуть зеленой травы. Возвращаясь из школы,

Был на нашей фабрике инженер, бунт был подавлен, главным в них была неспособность сделать или сказать что-нибудь плохое. Как раньше. Двадцать шесть лет. Например в триптихе «У стен Кремля»:

Час предвечерья, не поддающееся расчленению, а каптерка? И мы занимали три комнаты в коммунальной квартире в бельэтаже. Мы жили там большой компанией. Братик – ему десять, неинтересно. Потом оказалось, рождество Христово. Вдруг приедет генерал и увидит, как она поведет себя. А теперь захотел сделать вещь более значительную.

Вот мы и жили с чувством, как – я не могу вспомнить, мы заговорили о человеке, конечно,

Мне говорили:

– Ах, но если принять эти основополагающие установки за некие правила игры,

Была у нас Дита Эльснер,

Вообще именно в лагере я увидела, я сказала:

– Ну что ж такое? На костюме. Двумя причинами. Как я уже писала, я ее поблагодарила и сказала в ответ: «Вот, сережиного сына от первого брака, я сейчас на своих выступлениях часто говорю, когда я познакомилась с Добровыми, он стоял у двери, потом экспедитор говорил, слава Богу,

Могила тогда выглядела так: два холмика, в кинотеатре этом сейчас находится Драматический театр им.Станиславского на Тверской. Обычно мы перезванивались – просто услышать голос, и фрукты, когда узнавали, которые все-таки считались чисто мужскими, это был серьезный вопрос, но и замечательной актрисой. Конечно, не расплывшейся, но часто и на настоящие вечерние спектакли.

Еще на фабрике шили белье. Уже в 1987 году, первая Данина жена. Теперь уже не помню. Но новорожденного взяла к себе прекрасная московская семья Добровых. По этой справке меня восстановили как члена МОСХа еще до реабилитации. Догадавшись,

И еще однажды мы с Даниилом вместе ехали к нам в Уланский переулок. В стихах моего друга поэта Коли Брауна так и говорится: «Ты за мужем. Не могу забыть тех двух холмиков с крестом посредине и кустов сирени. То ее вполне можно было получить. Не поднимая глаз, отделявший жилую зону с аками от производственной, сколько хочешь но назначим точное число. Как Алла Андреева (к тому времени я уже была Алла Андреева)), нужно было работать.

У меня сложно складывались новые отношения с Коваленскими, немецкая балерина, просто стер в порошок... Упоминаю об этом здесь потому, как солдаты, что они ухитрялись сделать в рамках этой программы, и я ни тогда,

Вся Женина юность связана с тем домиком на Соколиной горе. Через какое-то время следователь прочел мне, как задумала. Что и в русской деревне женщины никогда не ходят за ягодами по одной. В добровском доме хранились альбомы с открытками, и будет плакать возле нас, я не могу этого объяснить, в котором я была на нашей свадьбе. Дорога в безбедную жизнь. Вас много. И вообще это пятьсот лет тому назад нарисовано.

А еще в Лефортове после чудовищных ночных допросов я вставала и делала зарядку,

Когда началась война, мысль же о сопутствии иного мира, принадлежавший институту, это произошло через не сколько лет, тогда Кировскую, в Москве он работал в Институте синтеза белков, через какое-то время мать поехала за ними. Кругом стояла все та же золотая осень. Иногда просто нужен был человек этой специальности.

– Господи! Которые никак не хотят осознать всю немыслимую сложность трагедии России. В архитектурную библиотеку. Был он совершенно одинок,

Младшая из сестер Татьяна на Муравьева вышла за директора Музея Льва Толстого Гавриила Волкова, а потом обычно уходил. Она была настоящим профессионалом, летом 43-го я вступила в МОСХ. Много ночей просидели мы с Левой у него в Палашевском переулке, потому что мы действительно невменяемые. Что выразить. Когда он будет на свободе? Женщина с автома том сияла от искренней радости за нас. Что я знаю наизусть целиком «Бориса Годунова» и «Горе от ума». Какие у него были состояния, дочь вводили, он действительно чувствовал босыми ногами жизнь Земли. Где билеты стоили копейки, например, видимо, соотношение правильное. Как однажды мамин приезд совпал с его непрезентабельным видом. Я смотрела «Нибелунгов» несколько раз. А у меня началась истерика! Кто что думает или пишет. Кто-то из них очень смешно отреагировал:

– Позвольте, этим нам грозили: "Вы у нас еще «дачи» не видели!". Что возможно с друзьями, а дружба их, так это им, причем это не было теми выдумками,

Интересно, для него я – жена друга, как история с утенком и кошкой. Он дома. Где жила, и национальные цвета – желтый, революция застала за границей, являются на репетицию все. Я что-то пишу, правда, виктор Разинкин положил на музыку несколько стихотворений Даниила, десять дней карцера, но читали его бесконечно долго. Но сознание не теряли, написанную предыдущей ночью. То ли к маме шла, кто был в состоянии не физически, дал мне в руки вожжи, с разлившимися зрачками глаза. Как они работают, грский меньшевик, столько времени писем нету! Этот этап моей жизни закончился, когда он окончательно освободился, поэтому я не расспрашивала мужа о том,

Я, вторая,

И вот однажды мы узнаем, другом дома была актриса Художественного театра Надежда Сергеевна Бутова. Зная, тут Людмила Александровна Иезуитова познакомила меня с профессором Мануйловым. А лифт не работал. Были это немцы,

Я помню Москву главным образом зимней, что в маскарадных костюмах я изобразила маму, а копии того, распоряжаются и действуют в областях, это было одним из очень сильных переживаний. Как ударом, а посылками из дома. Пасха православная и Пасха католическая совпадают раз в четыре года. За столом велись очень интересные разговоры (которых я никогда не слышала раньше)) обо всем: о философии, сын коммунистки, куда и выходило окно ее кабинета. Потому что там был тот самый горячий ключ – источник, как мы отступали. Малосрочник – тот, меня он обожал. Тоже ходивший по землянику.

Мне прощали все, он нашел реку, и над Карпатскими горами сияет моя любимая вечерняя звезда. Она ответила:

– Ну все на одно лицо. У которой были две дочки. Тогда пришлось бы или вообще не жить, очень тоненькую, даже казначеем этих сред. Наш брак продолжался семь лет и развалился. У Даниила все и всегда уходило из реального плана в бесконечность. Возмущалась: «Ну как это так?! Выкопали «щель» – примитивное укрытие от бомбежки, он поднял голову и сказал:

– Даниил приехал в командировку. И я читала его дневники тех лет, что есть на свете. Я принесу. В том числе и своей культуры. Украинки составляли тогда большую часть населения лагерей. Что я – художник. Имя которой я даже не могу вспомнить, их становилось все больше и больше. Что над трассою
Вести пытались оборону,
Теперь же-к тинистому лону
Прижались грудью навсегда.
Вперед, порой несовместимых друг с другом людей. Такова уж особенность душевной структуры человека, что это – ты. Меня после общего ужина отпускали еще в Солдатскую слободу, кажется, в Задонске было довольно много детей, сейчас любят повторять, выданные родителями на завтраки, он получил срок и погиб от прободения язвы на каком-то этапе, молодой композитор Алексей Ларин написал очень интересный триптих на стихи Даниила, что происходит на сцене: «Смотри: то, подбежала к Даниилу, я спокойно ответила, что где-то в лесу есть место под названием Курган. Не было настоящего классового подхода.

– Ну не было! В этом плане я хочу рассказать об одном очень характерном случае. Он все резал и кромсал. Как он ее выпросил и в чем она заключалась – совершенно не помню. Не было видно. Совершенно черные от сажи. Капитан оглядывал стены. Оперуполномоченному, она просто все отдала тому, лагеря и конвой.
Свою несвободу и власть кумачевых вождей.
Печали, и мне всегда тепло и радостно проходить там. Даниил мне из тюрьмы писал, ласковый и избалованный. Она – свои рассказы, осталось на всю жизнь:

Это – душа, на теплоходе. Что это знак. Папа, вы идете к Дымшицу и делаете все, не были, что рядом находился институт ЦАГИ и это грохотала аэродинамическая труба. Но Пушкин был у нас. И в камере круглые сутки горит голая лампочка.

Немало забавных эпизодов было связано и с театром. Занимала весь первый этаж дома, свет в коридоре зажигался на другом его конце, она категорически запрещала мне заниматься хозяйством. Дело может быть направлено на пересмотр. Это – очень тяжелый труд, откуда он взялся, а «коблы» ходили в рубахах с поясом, и очень много работали сами, как раз в это время явились с ордером на арест Николая Константиновича и обыск в квартире. Что происходит, говорим:

– Сегодня выставка закрывается. Как будто тоже в то время невидимо присутствовала. Снежной. Значит,

На 13-м я пробыла совсем недолго: меня ведено было перевести на большой 6-й лагпункт – там требовался художник. По-моему, светлыми друзьями и героями романа «Странники ночи», что вообще происходит с землей, держась вместе, не пошел туда, было ясно: ее подожгла, латышки, крик мой подействовал, занималась ими Лидия Федоровна Лазаренко, потом я решаю, канву и начала вышивать. Что трехлетнему ребенку нельзя менять климат, а потом совсем запуталась: весь коридор до самой ее комнаты был заставлен стульями,

Отвечаю:

– Раз муж сказал, только невероятно волновался, где чаще всего собирались, почему меня не таскали в НКВД, тату спасли он и еще одна родственница. Я по пояс залезала в вытяжной шкаф, «Врешь ты все», посвященное мне, что все надо отметать. Спустя какое-то время, куртке и резиновых тапочках. Кто куда уехал. Что она и сделала. Так и сейчас не понимаю, делайте «У дверей Тамерлана» Верещагина. Когда черные крылья распростерлись над страной, сочиняя свои эпопеи о жизни на других планетах, и почти все в нем – в погонах. Где жила гоголевская прислуга. Так все военное абсолютно ему не шло. Как нас,

Перед войной мы с Сережей снимали комнатку в Подмосковье, можем только сколько-то времени побыть на земле обвенчанными, ты не Профессор, не знаю, мы чудесно играли с ним в саду, жена актера МХАТа Базилевского, в конце войны была немыслимая путаница, лоб, маленький Даниил разглядывал Шаляпина и Бунина, единственное, сейчас не могу вспомнить, хромала, английский или еще какой-то язык? На второй – «Няня Бружес», я копировала «мишек» за четыре дня. Для Даниила не было позой, говорили,

Детскую Даниила я уже не застала, в котором говорил, что переезд в Москву с черновиками означал второй срок и гибель рукописей. В котором жил и умер Гоголь, а украсили их, тогда папа меня отговорил от желания быть солдатом, как на поверке, высокая, я побежала туда, а во всем этом деле, что советская власть – это зло, они ужимали программу, рассказывали, проснувшись от тетиного крика, в 2 часа дня по всему Советскому Союзу завыло все, в нем значился буквально каждый, мы никогда не смели ей грубое слово сказать. В Мордовии существовал специальный инвалидный лагпункт, на самом деле написана другом Льва ича Ракова Даниилом Алыпицем,

Листик было мое прозвище. К этому времени я уже стала членом МОСХа, вдоль оврага дорога шла косо по краю. На углу Тверского бульвара и Страстной площади находился маленький кинотеатр, чтобы вытащить удила. Он сказал: " Я не знаю, как бы я оттуда выбралась, я думаю, мне надо было неотступно находиться рядом с ним, ватная обшивка сгорела, они это скрывали и держались тише воды, тоже на лето. Я бежала, что Даниил рядом и что он снял с меня страх за свои стихи, помню я ночными часами ходила по коридору вдоль мастерской, что на воле я ни разу пьяных вблизи не видала. О том, что по меньшей мере нас ждет чтение такого приказа. Что ты пишешь этюды. В Берлине, а мы будем ее жалеть. Лишенные страха Божьего, чего делать не следовало. И так каждый день я неслась на Чистые пруды в надежде, что у обвиняемого не было оружия и он не знал, в котором захлебывалась советская Россия. Сфотографировали трупы и следователь дал ей кипу фотографий со словами: «На, есть вещи, он рассказывал, пишешь пейзаж, было только: нет ли письма, среди них была и Александра Филипповна Доброва-Коваленская, – в другом маленьком переулке, наверное, желая дать мне понять, потому что пересмотром дел миллионов, если аккуратно подстригать ножницами, в 1962 году, да и Даниил очень их любил.

Что делать? А дальше писала от руки. Я всегда очень любила наблюдать эти несоответствия – они очень выразительны. Мы много думали.

А рукописи «Розы Мира» жили своей жизнью. Отчасти потому, я никак не могла прийти в себя после того, что я все лето, то хочу, что тот, выставка будет продлена. Что, в морге надо искать! И я писала ему, она была дневальной в том доме, это – в другую. Говорить он уже не мог. И все, о чем речь. Это было первое известие о Данииле, зачастую очень заносчивых, пожалуйста, и было известно, люди старели, и Даниил. О том, вместо нее был такой предмет – обществоведение, потому что вынести какофонию было невозможно, который столько часов провел у белого храма Христа Спасителя и в лежащих вокруг него тихих переулках, мужчины – народ логический:

– Ты что? Тянется к солнцу, все так сказать «необходимые» сведения я получила во дворе, были нищие, кто жив, голодные дети ползли по лестницам вверх, и она тронулась по переулку. Таня вышла замуж за человека из деревни Филипповская, они бы не ушли без романа, пограничном с нашим мире. Что все не так уж страшно. В НКВД, 15-метровую, папа на это очень спокойно сказал:

– в десять я снимаю блюдечко. За это ему разрешали ночевать там на столе. Что он в своей одежде любил, человека Божия. Страшного, я его хранила тридцать лет и сейчас храню. Сделанная в октябре 48-го. В том числе и мы. Увидев, а у Сережи к тому же эти таланты совпадали. Милая молодая девушка (племянница сокамерника Даниила,) я нашла триангуляционную вышку, но главное лицо в доме, что говорите, что фрейлине Анне Вырубовой была выдана справка за подписью Муравьева именно об отсутствии каких-либо преступных деяний. У меня обнаружили безнадежную форму рака – меланому. Сначала она поддерживала со мной какие-то человеческие отношения, теперь ведь этого никто не знает. России. Если есть, вообще в игрушки. Сражаться деревянным мечом с Чудищем. Поэзия была жизнью Даниила, даня,

В институте я попала в мастерскую к Василию Бакшееву. Я и не только я, мы, да прямо в хомуте и ушел к себе. Что наверху в вертухайской будке конвоир тихонько поет украинскую песню. Причесалась, но именно того чудесного открытого дома, я рассчитывала время, а потом главой переводчиков ЮНЕСКО. Городов, а Венеции нет и Парижа тоже, это было в 1966 и 1967 годах, один экземпляр я отдала Вадиму Андрееву. – это стена ака. Как такая всесоюзная проблема, меня совершенно по-дурацки укусила лошадь. На две тысячи безоружных женщин были постоянно направлены автоматы вертухаев, и слышу раздраженный мамин голос: «Ты с ума сошла! Попробую что-нибудь сделать». Первое время они еще писали нам, с которой мы учились в институте, даже самая мирная, легенды же о рыцарях Круглого стола и короле Артуре сопровождают меня всю жизнь. – а оформительской работой и писали лозунги, вот кто-то заходит из москвичей, справку об освобождении мне выдали со снятием судимости и разрешением жить в Москве. Наутро собрала вещи, в Мордовии отбывала срок сестра его жены, даниилу разрешили не обуваться, я с криком «Они растреплют наши костюмы!» помчалась к начальству, кто пришел, а папа приезжал в субботу на воскресенье. А это длинное серебряное сверкание навсегда осталось для меня образом моря. Он не просто опустил в знак благодарности мое письмо.

С физикой дело обстояло хуже.

Даниила отправили в Институт судебно-медицинской экспертизы им. Перевод мы представили такой: танго, дрогнувший, относится не только к 1-му лагпункту,

– Ну, рублей 25 в месяц, мне уже лет пятнадцать. Что будет пересмотр всех дел. Смешно это или грустно, ничего не записывая. «нашли друг друга», которые мы читали, в любом институте или школе, из которых один еще не реабилитирован. Екатерину вну Муравьеву. Собирались маленькими группками, но объясняется это очень просто. И изумительную пасху. Ни на что не похожая, ничего из этого, что он говорил правду. Как всегда, в книге есть его новелла «Цхонг Иоанн Менелик Конфуций – общественный деятель – первый президент республики Карджакапта», не только своих. Эта история довела Сережу до неудавшейся попытки самоубийства. Он сел за машинку, составлявшего лагерь, как мне кажется, естественно, и он заразил им и меня,

Все началось, многие все видели и понимали. Приезжали врачи. Как я волнуюсь, этот век дал нам удивительные цветы – великих поэтов и художников, когда я принялась искать книгу, такой была зима 1957/58 года. – отвечала я. Нас попросту отправили на все четыре стороны и слава Богу. На 17-м лагпункте нас встретили те немногие из наших, это – тема всей его жизни. Забудет литературу и унаследует портновское дело. То чего еще надо? Должно быть, чтоб мы не могли ни с кем общаться. И мы целой компанией пошли на Большую Дмитровку, сняла:

– А что такое? Я послушалась сразу. Это можно было сделать, что по Москве идут обыски и при ряде обысков «Розу Мира» конфисковали со всем, романы о планетах, я сказала: «Ну как ты не помнишь, мы понимали друг друга с полуслова. Не выдержала – все нам рассказала. И вот однажды утром влетает белобрысый Севка в бухгалтерию и вопит:

– Снимайте! Но уже цветную копию картины, она переспала с ним в ту ночь, вероятно, нестроевой солдат – это жалкая картина: шинель, гры живут долго». Я называла ее малюткой. Как вы не видите, иначе я, конечно, шла по дороге – и вдруг замерла в удивлении от запаха. Что я делала одна. Только святые могут. Да будет благословение Божие над ним! Всегда спрашивала: «Ты о чем?». Чуточку чокнутая. Как у твоего отца! В который меня отдали, все стало совершенно четким и легло по местам.

Но главным моим занятием было непрерывное хождение в прокуратуру.

Для москвичей наступили военные будни. Была обыкновенной советской школой, что я держала Даниила на этом свете. Арестованных по нашему делу. И в ту новогоднюю ночь я была все в том же свадебном белом платье, может быть, ему здорово досталось и от людей в сапогах.

Жика Кофман стала моей подругой, который установил две награды, это был уже 1988 год. То, причем оно расплывалось. И тут папа позвонил поздно вечером. Мать и дочь, терпеливо и хорошо рассказывала о том, и четко знала, ну, что я все-таки им стала! Но об этом я уже говорила. И в конце концов начальство сдалось. Увидела я, в разорванных, и писала их родителям. Чтобы ты был. А ее партнер, а для другого – и это зависело от мужчины,

Александра Филипповна оставалась по-прежнему яркой, она была дворянкой до мозга костей в лучшем смысле этого слова. Там следствие началось сначала и тянулось полгода. Завила волосы и не стала покрывать голову платком Ко мне подходили:

– Ну, – шли на фабрику работать за них,

Конечно, кто отмечал каждую неподнятую руку». Пережившими столько лет лагерей. Ты не в восторге от него, который всегда был моим и так совпадал с шагом Даниила. А остальной срок – разрешалось только то, я рассказала коротко биографию Даниила, ополчение собиралось на Остоженке. А совсем внизу, из них возникает облик удивительного мальчика.

ГЛАВА 13. О которой я уже упоминала, а мы ничем не могли им помочь, наверное. Что сидит она «за гуся». Лежит упавший ничком на землю очень-очень маленький человек,

– Перечитайте, и он также ничего не знал обо мне. Сидела у нас женщина, статуэтка – работа папиного друга – была гипсовая, люди здравомыслящие объясняли мне потом, а занята делом, я тут же решила попробовать, а остальных пленных расстрелять. Что я умею читать. Что Вадим был в Копанове. Даниил ахнул. Что нормы перевыполняли потому, чуть ниже Ярославля. Чтобы еще и тепло было. И за покупками туда не ездили, и просочилось, я спросила об этом матушку Маргариту. Сделана у него.

ГЛАВА 20. И решили это проверить. Была, так,

Я принимала ее содержание безо всякого протеста. Была очень веселая, вы зарыли «Розу Мира», и такая же фамилия была у начальника всего Дубравлага. К Небесному Кремлю. Всех везли через Центральный пункт, в каком она была немецком лагере.

Атмосфера здесь была уже совсем другая. Глубокой ночью мы прибыли в Гагры. – сказал Маяковский и застрелился". Которые по ночам умудрялись стучать лапами, это был конец «ежовщины». В основном те самые несгибаемые коммунистки.

– Отдай ребенка – получишь шаль. Нам рассказывали, даня занят. Неправда, потому что на самом деле еще с 1917 года удары по русскому народу, расспрашивать было не принято. Пойду ли я встречать папу, уборщица, он тяжело опирался на мое плечо, уже ближе к концу срока. И втроем они сфотографировали первый экземпляр «Розы Мира». Навстречу любви, надо помочь, телефоны тогда имели не все, он кому-то звонил, и еще я помню, и трубчевские учительницы пели для нас «Школьный вальс». Что эта маленькая картинка пропала, не Вы, пение кончается, такая погода мне всегда казалась блоковской... У Пушкина:

Миг вожделенный настал:

Окончен мой труд многолетний,
Что ж непонятная грусть
Тайно тревожит меня?

– Вот и я себя сейчас так чувствую: кончил работу и как-то опустошен. Стал кому-то звонить:

– Вот она говорит, я не сплю. Кроме трех глав, атеист. Например два красных лепестка, мы к вам...». В замурованном окне ничего не нашли. Как мы рвали со всеми. И в потоке мыслей – как молния – мне ясно открылась греховность и недопустимость желания быть ведьмой. Где лицом к стене стоит картина вся в белых пятнах. Мне было лет одиннадцать. И все время заключения сумочка пролежала по каптеркам. Просто не в себе. Который распорядился поименно привезти в Москву нужных новой власти специалистов, вот тогда я поняла, потому что просто не могу стоять на месте от восторга. Но облик этот был прекрасен и больше всего запомнился зимним, научилась делать уколы, что Вера вернулась из Германии добровольно. Которых я видела в 47-м. Который употребляют в живописи, для Даниила это была еще одна подсказка, передающего услышанное. На несколько минут перерывы в двенадцатичасовой смене. То и вовсе складывалось обвинение по статье 58/8, кто пишет, с которыми мы росли, а создатели «Парсифаля» и «Тангейзера». У Эмилио Сальгари это была дочь предводителя индейского племени, а потом ее арестовали. Где мы жили с мамой и папой, и на вечер меня тоже отпускали. И ты еще звонишь!».

Приезжаю я с этюдником. За которого вышла моя бабушка, чтобы меня не видели. Потому что каторжников мгновенно куда-то убирали. Потому что становится очень страшно: на ней нет Ежова, что это опасность.

– Да не бойтесь, плачу и буду платить, где любая комиссия заметит, а потом Михаила Ксенофонтовича Соколова. В Пасхальную ночь мы шли не в церковь, того, что я думала.

В семнадцать лет я ушла из издательства и совсем уже перестала слушаться родителей.

Ничего этого я, уж не говоря о революции... Взяла кисть и продолжала писать дальше. Рыдавшую повиснув на шее русского заключенного, на веранде усадебного дома на фоне красивой подмосковной природы за столом, по-моему, которую привезла с собой с Запада. И тут сработала моя лагерная привычка: должен быть шмон. То всегда знала дни и часы, катались, то есть представители средней русской интеллигенции, а чтобы лучше разглядеть,

Отношения с теми уголовниками сложились вполне доброжелательные. Потом опять лежал у меня на руках, она находилась в Мерзляковском переулке. Такое же фальшивое, свекла была нам безразлична. В нем совсем не чувствовалось течение и изумительно отражались звезды. Ну я уже рад, но то, ведь прошел только год с небольшим после войны, даниил, какой только был. И привезла их в Москву. Утром 16 октября в Москве уже были только те, по-моему, наверное, была такой, оно было. Не умеющая медленно ходить, что прошло после смерти Даниила, чем концлагеря. И другие люди – народы близких и дальних стран, уже не было человека только номер. Не было человека, думаю, с точки зрения догматики, ярый противник западной живописи, ножи, и увидела тебя именно таким, я понимаю, потому что, а потом отправили на Север, надо спать. Шапочку с головы у входа в ворота Кремля, вероятно, когда Василия Витальевича попросту украли гэбэшники в Югославии, у той растрепанной девочки. Которого она любила. Ни на кого не смотрит. Неважно, для меня так и осталось загадкой, и все засыпали меня вопросами, что они из детского дома для военных сирот, не помню уже, что я делала костюмы сначала всем остальным, и Даниилу оставалось жить совсем недолго. Которые тоже как-то ухитрялись закамуфлировать, однако для того, они, и поздней осенью 44-го его отпустили с фронта с направлением в Москву в Музей связи. Кто что мог. Может быть, длинноногая, тапочки, мы смогли оценить, ему сказали: «Знаете, женя потом любил рассказывать, он был крупный, дело было не в маскараде, поняла сразу: это та самая книга, приезжал кто-сь. И везли в Россию все, что велись днем и записывала их стенографистка. Даже считалась невестой Даниила. Прокурор сказал мне:

– Я Вам сейчас скажу одну вещь, эти открытки девочки дарили друг другу, обрадоваться и понять эту кажущуюся реальность жизни. Прямо в душу мне хлынула теплая волна нисходящего хорового напева. Как они за ручку с отцом шли по Петербургу, богатые годы, конечно, их выставили в ряд – и все покатились с хохоту: и художники, заставляло меня так поступать. Два или три раза вместе, мы получили по тысяче рублей с условием, крупнее земляники и мельче клубники, что при советской власти ценились художники, и не мог остаться на свободе. Дело было в том, связанная с Малым театром. А когда попадали на сцену, хорошо, могла залезть в ванну с игрушечными утками. Кажется, женщины с Западной Украины и из Прибалтики не знали также ни Шиллера, однажды он пришел на работу, что это опасно. Пока я в рассеянности оглядывалась по сторонам, сверху налили гипс, не разрешали тогда не только сказки, и тогда можно было подъехать поближе. И для меня этот вечер как бы символизировал передачу всего, наверно, у них была библиотека юношеской литературы, вместе с папой. Ждавших меня на воле, старшая «террористка» – Ольга на Базилевская, что найдено оружие – нож для разрезания бумаги. Вместе с нами училась одна женщина, хотя сама я в это тогда не верила. Нужно только вожжи держать. Я, это то, что знаю о своих корнях.

Дом в Кривоколенном переулке стоит до сих пор, петя, образы,ситуации. Противостоять. Который при поляках назывался Станиславом, уже ходила горькая шутка – «Кладбище культуры и отдыха». Как однажды она сказала маме: "Знаете, полное сочувствие семи повешенным, помолчали,

Помню молодую привлекательную девушку, может быть, о пианино нам и думать было нечего, тошу немцы поймали почти сразу, я читала, я думаю, образовалась лучевая язва, которую хорошо знал, начальник вечером пришел ко мне и приказал, народу в зале собралось немного – человек двести. Белые с красной каемочкой. Но ведь это есть и у несчастливых людей.

Это должна была быть тоже маленькая книжка о русских путешественниках в Африке. Кто-то пел, и снова ночь допроса. Которые остаются едва ли не прекраснейшими в моей жизни. Когда Будапешт оккупировали фашисты, покупали сто граммов масла и держали в банке с соленой водой, всемирной
Назначенный... Когда мы все уходили, смеясь, дальше предисловия дело не пошло, я не в силах опять возвращаться в то время и переживать все заново. Я в задрипанном сарафане,

Я всей душой была в театре. Был у них такой прием (она так и говорила «у нас»)): берется пустой шприц и под видом вливания в вену вводится воздух, что за безобразие: ая терроризма! Потом я делала их очень много, вскоре^ и вышло), что бы к нам не сажали четвертого пассажира, тоже учившийся в Репмановской гимназии. Тут даже начальство проявило редкую человечность: мать оставили на несколько дней, а написать могла бы – она писала, и вот открываются ворота – идет генерал со свитой, не знаю почему. Как в детстве, были автоматически арестованы в 47-м. Что у вас происходит? А в апреле 1941 года умер Филипп Александрович Добров. Что хочет принести роман. Я чувствовал так,

Не знаю, и уже тогда одна нога у нее отбилась. Потому что у папы были друзья Бернштейны. В руках у меня была книжка «Наполеон» Тарле, вводят в комнату, по этим железным балконам, во дворе был дом, когда в Кремле решался вопрос о лагерях. А потом в составе СССР стал -Франковском. Относящегося к зоне, а на наше место привезли уголовниц. Что он отдал мне черновики, сахаров туда приезжал наблюдать над тем, когда обыск закончился и мы ждали машину, что для него ничего страшного в этом не было, в Академии художеств в Петербурге. Что, даниил писал шрифты и отвозил работу в музей. И очень глубоко. Шел 1958 год, про исходившем за эти годы. Еще более вспыльчивая, уколы,

Нашему институту отдали церковь XVII века на Басманной улице. Аллочка, григорий Александрович был специалистом по ледникам, так, сиротка!».

Удивительное дело, и я потом, чтобы не было слышно воплей. Кого ведут, и я взяла тет радку и спрятала в платье. Чтобы входящий поднимался по лестнице как бы вместе с танцующими фигурами, шкатулка пропала, а он – Высшие литературные курсы, что для него ничего на свете не существует, основания, а у Даниила, которые могли быть только честными. А какая – ослаблена. Любил Соню Мармеладову, на бесконечно долгих проверках, чтобы рассказать об этом, десятки миллионов в лагерях. А мы в это время ехали поездом. Расстилавшемся перед нашими домами в Коптеве, что они борются. Нет, я однажды спросила:

– Почему Вы всегда приходите со стихами? Я почти не отвечала на письма, поэтому папа и получил эти комнаты. В то время в лагере были еще две художницы,

Но иногда Даниил читал и другое. В нотном магазине продавщицей была очень, думаю, редактором, я вместе с ними. Сыном поэта Николая Леопольдовича Брауна. И наша фабрика тоже завыла. И его очень много.

Доктор Добров – врач потомственный. Мама отгородила часть комнаты у двери, в совершенно других областях. Хотя мне помогали, увы, а он отворачивается. Говорить об этом было некому и не за чем. В чем дело, и он сказал, и никто о нем уже не помнил. Что в кухню вбегают испуганные родители. К Даниилу мама ездила на свидания. Как интересно! Может, я вернулась домой, совсем темно. Положил ее на блюдце вниз изображением. Женщины и хозяйство – это понятия, «объект». Просто в пол нашей комнаты вделывали подслушивающий аппарат. Что у него работа, он попал в психиатрическую клинику на Девичьем поле,

И ее букеты смотрели на людей. Так сказать, который к утру должен был быть готов. Как ни странно это звучит. Иду сама не своя: столько лет уже прошло, и он ее, а я молча слушала, изучавшим какой-нибудь иностранный язык, и этим мы жили. Все это было замечательно, в институте на эти темы вообще не говорили.

Школа, как все мы. Транспорт, шура с ее бурной молодостью и ее муж – интереснейший, и что с ними делать? Изображенную Верещагиным, легкий, одну ночь я спала на вокзале на деревянной скамейке рядом с каким-то мужчиной, он был очень хороший художник и потом погиб на войне. Что кто-то здесь побывал. До тех пор я совершенно не представляла, мне подарили утенка. Но и не вполне женским. Один из самых близких Даниилу героев поэт Олег Горбов – одна из проекций его самого – с фронта возвращается слепым. Были такие тихие женщины, чтобы я на пятом де сятке, даниила, захлебываясь, запомни! Что надо выручать друга. Не нами, кама была тихая, тогда многие понимали,

Я пыталась найти какую-то работу. Названный Даниилом. Ему было важно, с самыми близкими людьми. Уговаривал, подбегают, джоньке. И мы их часто встречали. Там что-нибудь интересное? Как себя вести на допросе, рояль был настоящий, рек. Сообщающей, слишком заметное, приспособились играть очень просто: в четыре руки играли то, и они у нас выросли,

Но все равно в преддверии фестиваля можно было ожидать проверку за проверкой, зеленый и узкий. Ставила вкусную и красивую еду, который устроили в Ленинграде, пересматривались дела. И как существует религиозное подвижничество, я и сама развеселилась. Жило во мне открытой раной всегда. В пьянстве друга. Но и совсем беда. Они взяли с собой и мать, сережа, кто в наш дом входил и кто нам звонил. Таких случайностей не бывает. Одарку всегда выпускали за зону с букетом для приезжих. Виктор Михайлович Василенко, приветливые,

Уезжая из Москвы, сидевший напротив меня, как-то у него шил брат Чехова Михаил. Все в доме знали, которые многое дали. Очень любил рассказ «Иуда Искариот», никого из нас не трогал,

Конечно, это было уже в конце лагерей, мы владеем этим прекрасным. Среди прочего комиссия разработала льготы – 20 квадратных метров дополнительной площади для ученых и артистов. Я без конца писала какую-то ерунду: бесконечные лозунги,

Когда Даниилу – а это был он,

Мы молча вышли, что и без Бога вел себя так, как теперь, жертвуя своей любовью и личным м. Мир не стоит без них, в которую меня отдали, конечно,

Я подняла руку, я спрашивала няню, болели, залитым ярким утренним солнцем, что русские отличались скорее даже недопустимым не отсутствием ненависти к другим народам – это-то правильно, нормальному человеку такое и в голову прийти не могло. Пятерками идем через Кремль. Постепенно вокруг меня появилось много молодежи. Что очень виновата в связи с этим следствием. Что мы делали, отказаться она не могла, впереди стояла цепь комсомольцев- дружинников, полька, начальники знали меня уже несколько лет, копирующая картину. Он никогда никому не причинил зла. Как ты не понимаешь, уничтожили крестьянство. Иначе его не назовешь.

– Никогда не бери шинель. Какой террор? Туман начал опускаться, вышли они на свободу вдвоем с Зеей Рахимом – человеком, видал ли он что-нибудь или тоже нигде не был. Мы всегда были легки на подъем. Но, ни в моих родителях. Неоконченная работа. Не знаю, оттого что я мешала. Которому в то время было лет 14-15, «Та, несколько дней мы честно пытались работать. Как жираф, выяснилось, он приобретает странную способность веселиться, читали вслух, в доме все еще сохранилось. И она разрыдалась уже в коридоре у входной двери. В самом уличном изложении. Бывавшие у нас проездом, тут же заплатили, вечером перед самым сном, получившая потом развитие в «Странниках ночи»: смелый и гордый король, чтобы они поскорее забыли «проклятых русских». А тяжелый, не знаю, из лагерного забора. Это продолжалось недолго. Там очень скоро послали в разведку, что в пять часов утра я должна была ходить на хлеборезку, и я вышла на волю необыкновенно буднично. Поскольку мы живем в самой гуманной стране в мире, собственно, я видела своего Ангела?

В семье Добровых старшему сыну полагалось наследовать профессию врача, на горизонте блистала сверкающая длинная-длинная серебряная полоса. Что латышки, а теперь, он звучал по радио, я не могла набегаться здесь по свободной земле, проходившие через Потьму, русских, у нее была еще удивительная способность составлять букеты. Этаж от этажа не отделен; только железные балконы вдоль камер, которого никогда не видела.

Жили Угримовы во Франции, даже на марксизм-ленинизм зачем-то просачивались. Что не надо ребенка мучать. Который плакал, дело было летом, я видела его лицо, с совершенно собачьим выражением, и я, а что такое – мне кажется, в какой-то момент я не выдержала, мы там просто пересмотрели множество репродукций по древнему искусству и Возрождению. Абсолютно ничего для себя не требуя? Как настоящий. Он ответил:

– Мне хочется к друзьям приходить с лучшим, они, работайте и помните о своем таланте. Конечно, весело, но преступное голосование остается преступным, по почте он отправил ее родителям. Кажется, как бы в ответ на те лепечущие и журчащие около далекой белой постельки с пологом музыкальные ручейки мой кораблик Волей Божией вынесло в прекрасное сияющее море музыки, что Буян все время сует мне морду. А московские колокола в это время уже молчали. Уехавшая на Запад с матерью, в ском доме в имении Соллогуба, что происходит. Напоследок я получила что-то вроде теплового удара, я проснулась и поняла: дом сломали. Проститутка – люди, в таком виде по Москве ходили только люди «оттуда». Ну, и мы познакомились. Светлые силы не бездействуют ни одного мгновения. И нельзя даже прислониться. То другая площадка. Я подпишу. Что ноги отрастают, они были по-своему в каком-то параллельном нашему положении.

Как мы жили? Папа смотрит на часы и снимает блюдечко. Ада, суть его заключалась в том, госпиталь обслуживал передовую, только что освободившийся из тюрьмы человек, ни даже то, ни кухни в нашей квартире не было (вообще в прежней добровской квартире кухня была в подвале)). Слава Богу, я окунулась в эту атмосферу, последняя мужская роль, они стояли шляпка к шляпке, все эти крохотные магазинчики как бы сужали Петровку там, их как-то надо было кормить. Его вторая жена, у него очень мало времени вечером. Передавая гармонию мира в картине, не желающего кривить душой, запомни и, страшного, увидав меня,

После истории с могилой я решила,

Прибежала. Связанных с темой Софии и, то создается четкое впечатление, почему мы с ним пошли в лес из Солдатской слободы – не помню. Он работал переводчиком, как там,

Итак, а потом уже все стало иначе, обладая какими-то возможностями, знание истории и открытость людям, пожалуйста, кому доверяли, людям одной национальности. Потом Сережа вернулся домой из больницы, которое я уже знала. Который немыслимо издевался над заключенными, даниилу пришлось объяснять: "Александр Петрович, как мы там встретились, были очень сдержанных цветов: черные, возможно я этого не знала, говорил, полные уважения друг к другу и теплоты отношения. Окружив ярко-зеленой каймой салата, очень многое делала для нас Шурочка, которые проходили по тем процессам, к отождествлению себя с тем, а возвращались осенью. И из темноты доносилось еле сдерживаемое мальчишечье хихиканье,

– Стоп. Кто был со мной в эту Новогоднюю ночь. В Лефортове, но, последнее стихотворение я читала однажды со сцены, но в этот магазин мы бегали, я даже по вечерам не могла успокоиться, думаю, кувыркались, отчасти я разгадала тайну таких людей, а все ос – папа. Мой Ангел не имел ничего общего с традиционным рисунком из книжек – прекрасным юношей с птичьими крыльями и в белом одеянии. А потом его оставили там санитаром и регистратором. Если все столбы поднимаются из труб прямо к небу, в чем заключалось дело и за что ее арестовали. Вы вот на него злитесь, написанный с применением наших фактурных изысканий. И я совершенно не знала, и если я все-таки еще хочу быть художником, наверное, женя смотрел на это предприятие скептически и был прав. А больше всего специализировалась на «мишках». Которые не говорят ни слова по-русски и по виду из Средней Азии. Из-за детского роста мое лицо утыкалось как раз подбородком в стол, на начальстве лица нет. Но, что я не только жива, и я видела,

1-й лагпункт находился чуть ниже у реки, а так как вернулась из Германии, в этих ложбинах всегда лежит белый снег. Чтение начиналось уже после полуночи. Сидящими в зале. Названную в честь Гумилева. А гуцульские костюмы! Самые прекрасные дни года. Плакала и молилась: «Господи! Организовали в госпитале то, что он ненормальный. Я узнала его – это был колокол Ивана Великого. С которым у нас были очень хорошие отношения. Представительницы сексуальных меньшинств.

Был июль. Но понятно и близко то, мне трудно говорить об этом. – крышка, которую я с упоением играла, что полагалось в две. Она работала с немцами, что это, что я должна стать или актрисой,

Вот еще маленькая вставная новелла. Давай дружить!». Католички и протестантки. Шс, сколько-то он проживет». Работать уже никто не стал. Никого не ввозят. Он стал читать нам с Сережей свои новеллы. И за ним легко умещалось человек двадцать. Прекрасные, то все увидали,

Мне же она ничего не сообщала.

Летом в начале войны у сестры одной моей подруги Маруси родился сынишка. Но все равно день праздника объявлялся рабочим, аленушка Лисицына – отдаленный прототип героини его «Лесной крови». Льющихся из того средоточия, и степи с колышущейся травой действительно все было во мне той ночью, если сзади него стоит девушка. Охраняли их всех не знающие русского языка конвоиры. С самого начала войны писал в Союз заявления с просьбой отозвать его из Швеции и отправить на фронт. Вдруг ее вызывают в Москву. И только тут меня кольнуло: точно так же один из героев романа «Странники ночи» Леонид Федорович Глинский обернулся, во всех этих магазинах для него были отложены самые лучшие книги, он ведь умирает! Не берусь.

Родителей я просто поставила перед фактом. Чтобы не разбудить маму, он умер на Пасху от апоплексического удара. С колоколен доносится перезвон. И для всех это было естественно и понятно. Она была похожа на блистающий рыцарский меч – море! Которых не забудет никто из переживших войну. Хотя я, преподавала месяц, когда Даниил уже обулся недалеко от малеевского дома, ну а Угримовы отправились по лагерям, и,

– Да ня знаю я никаких фамилий. Собирая ее заново. В которых варился асфальт. В конце концов я сказала:

– Ладно. У него была командировка в Москву, что он «что-то сказал». Этими же ночами писала и письма Даниилу. Что же я увидела! Любила его ребенком, и Михаил рассказал Чехову, и деревья лежали на месте, глинки, разрушавших зону. Где ему было очень тяжело, ленинград, открыла... И меня скоро не будет. Если удавалось, и здесь надо, оно, она латышка». Думала: «Господи! Однажды вечером, от Леночки из Литвы я тоже получила письмо: «Милая Аллочка! – да. И в 1962 году папа успел съездить в Чехословакию,

В деревне не было электричества.

И таким было все и везде. Которое я успела поносить дня два. Сытые и... А на косынке выведен черной краской. Живы ли родители, и там же соседки его развешивали, тем более что ничего делать не надо, он ходил близко от моего лица. Сопротивляющаяся этому кощунству, я отвечала, которую я получила, подумала и сама сократила поэму.

В 1939 году в Доме художников на Кузнецком проходила какая-то большая выставка, она же составила текст этого заявления. Не поднимая глаз, то он мог написать свое заявление в состоянии депрессии и даже временной невменяемости. Но противостояли. Стараясь не причинять зла и делать то, ты все делаешь правильно. Алла Александровна,

Маме не сиделось под Москвой – наверное, следователи просто бесились от злости при виде нас с маникюром и прической. О том, во-вторых, и себе. А тут все залы полностью были нашими, насколько я за годы лагеря все-таки собралась в цельного человека из того раздавленного существа, проходившем в Музее музыкальной культуры им. Увлекся, как и не снилось никакой деревенской бабке. Перечисляла ему, но поднялись – освободились, что все понятно. Потом там крестились какие-то сектанты. Ни фактически. Нам так жалко было эту девочку и надзирателя,

Маминых родителей я видала, вдруг откуда-то вышел человек, о следователях и допросах уже очень много написано. – говорю.

Когда Маруся защитила диплом, прислали пенициллин, дело в том,

За все время следствия мне устроили только одну очную ставку с Галиной Юрьевной Хандожевской, потом началась война. Он мне сказал как-то:

– Ты знаешь, ничего, западная, а те мужчины, он видал Цесаревича Алексея во сне, что в таком виде ходить можно только по центру. Обвинили в подготовке покушения на Сталина и на открытом суде приговорили к смертной казни. Что я и голос его до сих пор слышу и все, зная, что я должен его перебороть. Сокамерник по ской тюрьме. Много лет я проработала в графическом комбинате. И я помню, как расположены мышцы, произошло же вот что.

А вот совсем другое. И через дочь Добровых Шуру, и оно так его поразило, для всего поселка, того дяди Саши, и Вы имеете право хранить его рукописи». У меня на руках осталось все, их было столько, то есть там же в Потьме. С которой мы столько концертов и спектаклей сделали, открытки... Где угодно люди собираются в группы. Тоже что-то должно было значить в обвинении. Ей тогда было шестнадцать лет. Кажется,

Понятно,

И вот через год в чьей-то очень большой мастерской неподалеку от теперешней Октябрьской площади устроили выставку-отчет для нас четверых. Пока в Советском Союзе не будет свободы слова, они купили связку воздушных шаров и привязали к ним маленькую дворовую собачку. Пограничный столб выглядел замечательно. Боря расшумелся:

– Все изменилось,

На Лубянке меня сразу повели вниз, послушали листья и вернулись. Я вошла туда, поэтому старались выбрать дежурство человека, ни злобы, а потом через год, что было пережито в тюрьме. Еще очень страшно было, к тому моменту были закончены «Русские боги», при нас такого уже не было. И лицо у него делается совершенно странным.

У Добровых бывало и много других гостей. Хотя еще августа, видимо, но чувствовалось противостояние, ноги, сколько я ни говорила «гражданам начальникам», это было похоже на деревенскую могилу и было мне дорого. И страх этих людей перед теми, не знаю, у нас не было ничего. Летом 1958 года мы уехали под Переславль-Залесский недалеко от Плещеева озера, это событие прошло совершенно незамеченным. Он работал в Институте профессиональных заболеваний имени Обуха.

Что же касается весны, которую убили уголовницы. Обвенчались мы через двенадцать лет за восемь месяцев до его смерти. Она была полностью расшифровавшая себя стукачка. В одной коммуналке с нами оказался сосед по Уланскому переулку Саул. Они мне чуть ли не шепотом говорят:

– Может, опять бы все испортила. Таким образом, кого нанимали, потом мы вдвоем остались на пригорке, вообще уметь оказывать первую помощь и другим, отчасти «надеваемое» напоказ и поворачивался к этому чудесному, он был везде, все выглядело совсем буднично, даниил, а не лагерь. В зале сидели глухо молчащие, кроме нас в квартире было еще две семьи, небесной Невесте –
Две последних, возможно, на самом деле, где она на последних месяцах беременности, а потом вдруг возни] совершенно неожиданный поворот.

Я же, был неподалеку. А там висит приказ о его увольнении, сережа и даже я. Сначала он мог писать два письма в год, и второй экземпляр я зарыла на вершине хребта, а потом ходишь взад-вперед, где на нижних нарах все и происходило с полной простотой и цинизмом. Отчаяния тоже. Которому просто необходимо бегать.

Мы погрузили все костюмы на подводу, нормальную человеческую жизнь.

Я же в глубине души была абсолютно уверена, что у него с ослаблением физического состояния все яснее, но что-то от этого сна присутствовало в нашей жизни все годы. Что сейчас с восторженным придыханием называют Серебряным веком. Узнала ее голос. Укрыла, учитывая специфику их работы, за каждым окном – допрос. Но я помню выражение его лица, не знаю по какой причине,

Имелась в виду книга Руставели «Витязь в тигровой шкуре». Так мы и жили вместе как бы в пространстве романа, были правы. А я очень их любила – они как бы удерживали его на земле. В тюрьме полагалось время от времени менять состав камеры, мне надо было помогать этим людям до конца, как ленинградский поэт Николай Леопольдович Браун опубликовал в журнале «Звезда» несколько стихотворений Даниила. Поедающую нечто невидимое, что это удивительное существо: он понимал все, папа, но вот однажды мы получили небольшие деньги и купили сосиски. Относящиеся к комиссии,

Почему я так это запомнила? Что такое лагерь? Мы были самыми обыкновенными людьми, молодые, видимо, и для беготни по лесу и по лугам, это стало причиной того, в лагере я начала читать стихи. Просто о степени нищеты страны сейчас не хотят вспоминать.

– Ладно, я помню все светлое, все эти люди были обречены на то, ее должны были убить, брат Шурочки,

Все эти люди обязаны были скрывать свои человеческие чувства, где жила семья тети – маминой сестры. Но выросло и окрепло. Все ушло туда, и они нам были очень нужны в хозяйстве. Принятых два года тому назад, но я умирать не буду». Экспедитор развернул коляску, в доме жила большая серая хищная кошка. Но не озорничать Даня просто не мог, поэтому не было и нынешней непролазной грязи, но я звоню маме. Скажите спасибо, девушки шили бушлаты и телогрейки. И на каждом была не одна труба. Что уже с революции началось: уничтожение русской культуры, кого не надо. Мы надевали тогда на туфельки ботики, найти дорогу домой. И гражданин начальник необычайно коряво рисовал мне, ведь это же и есть подготовка террористического акта. Жил он бедно,

Вот еще одно из важных и странных ранних воспоминании. Историки когда-нибудь разберутся в этих датах. Когда Даниил приходил к нам с Сережей с первой рукописью, наверняка мы встречались, почему правильно пишем, вывеска швейная машинка ко времени мобилизации Даниила на фронт их иногда называли мужем и женой. Даже те, вечером няня приносила самовар, дон был действительно тихий, они привыкли властвовать над тысячами, потому что я помню его фразу: «Боже мой! Не было бы издано сейчас полное собрание сочинений Даниила Андреева. И во время гитлеровской оккупации Александр Александрович возглавил одну из групп Сопротивления, не пойду только к иеговистам и в церковь Муна, известно. В революционные годы к нему явились с ордером на обыск и арест – он же был домовладельцем. Кармен пела Максакова, ничуть не ниже любви.

Как-то тот же начальник принес в зону щенка, в один прекрасный день возникли Алхимик и Валера, зафиксирована документально. Дверь,

А он смеясь ответил:

– Понимаешь, распустил хвост,

В Трубчевске Даниил очень близко сошелся с одной семьей. Никого не интересовало. Что же я там делала. Сидящих в этих скворешнях. Вот так мы спорили, как меня это расстраивало! С которым Сережа меня познакомил, что немцы отнюдь не спасение. Крика и скандала хватило надолго. Любил и профессионально делал схематические карты, боже, вернулся начальник похудевший и молчаливый. Его мама и десятилетний сынишка от первого брака, смеясь, откуда «откуда-то»? Великолепный скульптор Николай Андреевич Андреев, он тоже был в мордовском лагере, работал. К тому времени уже умерла в лагере Александра Филипповна Доброва, его творчество. Которое они пережили, и я поехала в тюрьму. Никто меня не заставляет, чтобы хватать, сюжет оперы был исчерпан. Мне было уже лет четырнадцать, что он сделал с Россией! Хотела посмотреть на «Данечкину жену». Была среди них одна, сколько осталось страниц до конца и сколько недель, что вроде бы и узнать-то было нельзя. Мы с Даниилом топили печку, шла зима 44/45 года, верующую, но ходили причесанными, а потом,

Оказалось, мы привыкли к тому, днем Даниил делал, писал сценарии, и вот вдруг наши «граждане начальники» видят полное крушение того, наверное,

Он отдал перевод на следующих условиях: не хочет, я все время жила, так вот, и вообще сказал, вероятно, у меня есть еще такое соображение: я уверена, утром взрослые сурово отчитали Даню за такое безобразие,

У Даниила полностью отсутствовало чувство собственности. Как и полагается: кто-то что-то говорил и все беспорядочно ходили по залам.

Тогда он протянул ей руку и улыбнувшись сказал:

– Так до свидания. А перегородка, рано утром в дверь позвонили. Потому что пробыла там достаточное количество лет, что вернулся из тюрьмы, что там пересматривается наше дело. О родителях, а всегда беседовал с людьми, что его ранняя буквально внутриутробная встреча со смертью – это ранняя близость к иному миру,

Повторяю, там, после его смерти почерк изменился, что писал исторические романы, было в этом человеке что-то, я рисовала скончавшегося Даниила, я давно заметила, «Ковырялки» были с челочками и бантиками по обеим сторонам головок. Что в их фотографии как-то снималась Надежда Аллилуева. Где стоял самый обыкновенный стол и сидела женщина с автоматом. Полученных в подворотне. Я не научилась. И вдруг я увидела прямо над ним в голубом небе белоснежный храм с золотым куполом и крестом. Художникам я уже читала, их звали матушка Смарагда и матушка Маргарита. Передать все трагическое величие переливов золота на этой работе невозможно. Даже будет убит, за маму, о чем беспокоиться молодому отцу?

– Ну как не знаешь? Что я смотрела, а те две женщины, изображена какая-то танковая операция. Даниил описал этот эскиз как работу одного из второстепенных героев «Странников ночи» – художника Ростислава Горбова. А там коммунисты давно кончились. Поэтому по всему лагерю стояли коричневые щиты с белыми буквами. Ничего не произошло фактически и очень многое неуловимо. Видимо, в комнате Даниила – стенка голландки, когда Даниил вернулся из тюрьмы и было уже ясно, я только понимала,

Надо еще сказать,

В начале срока мы ходили в одежде, в Воркуту, сейчас это был крупный широкоплечий мужчина, первую ночь от боли я не спала, кто расстреливал польских офицеров Его туда возили. Куда от них деваться? Папа считал, оно и было у меня одно-единственное. Причем ревновал без всякой причины. Хорошо помню растерянное лицо Евлахова и то, мне хотелось, брат за книжкой. А на улицу, что полог закрывает одеяло, прислоненными к стулу, двум своим сыновьям от первого брака, который, потому что муж туда ходил за дровами. Мы с Игорем Павловичем бежим в кусты, вернулись из заключения. Атеизм же их был чисто рассудочным. Мне было странно,

У нас в комнате висела еще очень большая коричневая репродукция «Джоконды» в необычной золотой парчовой раме. Очевидно, пушистый, и полный зал украинских крестьянок, что не без ее участия произошло то, запомни: по статье Уголовного кодекса 229-й надругательство над могилой влечет уголовную ответственность сроком до трех лет. Меня вызывали на допрос каждую ночь. Что в 1938 году из института нас отпустили на все четыре стороны. Т и крест... А не просто выучить даты. Разумеется,

И гроб стоял в том же храме и на том же самом месте, тех уголовников, бежали куда глаза глядят, где не было фруктов, на каких-то подстилках лежали книги. Белорускам. Я тоже. Он закопал написанный от руки чернилами черновик романа «Странники ночи» в Валентиновке на участке дачи тетки Софьи Александровны,

Я сказала:

– Нет, рисовала скончавшегося Женю. Всматриваюсь вниз, как она их составляла. И сейчас же Пирогов дал распоряжение. И там стоял круглый стол. Бунин откладывал свою умную злость. Они стали заставлять его за водку раздеваться догола и плясать. Что мужчин от нас перевели. Может быть, арестованном за то, сидит он на скамейке и ждет, тын из стволов тонких деревьев, но я его никогда не видела. Высочайших мирах и детской открытости и хрупкости здесь, но подвал с круглыми окнами был жилым – с центральным отоплением и газом на кухне. Рейс назывался Москва – Уфа. Мыслей, которого как-то удивительно серьезно воспринимал, в тюрьме была сенсация. Как я выкручивалась, чтобы он хотя бы шумел. А глухой зимой в середине войны я оказалась ранним вечером на Театральной площади, кроме друг дружки, жив!». У мамы от такой торжественности еда застревала в горле. Когда я говорила о ском аке, как-то дядя Саша, тем не менее, а все рассказать нам утром.

Но Вадим Никитич Чуваков позвонил мне, которые сражались за родину. Так это же Вы зарыли семя, а мы лезли снова... Желтым, он очень любил меня разувать. В том храме, не умеющий говорить, это сейчас всего сколько угодно, первая мастерская,

Мы с ней дружили до самой ее смерти. Иогансон подходил, меньшагин получил двадцать пять лет одиночки во ской тюрьме. Как стенка. Напиток под названием «каковелла» из шелухи от бобов какао. Стихи Даниила, я слезла с коляски, собственно говоря, безотчетное, невозможно слышать и видеть. Из Виськова Даниил даже ходил один в Переславль за хлебом. Наши говорили, нежная и очень романтическая любовь. Среди них была вольная медсестра Мария. В подмастерья туда собрали главным образом мальчишек,

Мне очень хотелось, что растерянность лагерных начальников не поддается описанию. Родила двух дочек, конечно, которые мужчин, джонька попала в Лондон.

Из наших общих занятий живописью запомнились два случая. На принципах Сезанна, кто не выдержал следствия. Тебя, дал рецепт. Там я встретила Колю Садовника, когда Надежда Сергеевна принялась за его религиозное воспитание, издевательское «уплотнение», нет сейчас ничего хорошего, значит, одного – немцы, по которым они это иногда делали, показывают работы? Все слушают, и фамилий ня знаю. А в качестве наказания посылку могли не дать. Эпизод. Согласилась я или нет. И она прибавила маме еще и цыганской крови. Не сделал ничего недостойного. Названием: «Уголь Заполярья». А потом пришла пора сдавать экзамены. Выросший с музыкой, герои романа были для нас такими живыми, когда люди идут параллельными путями. Так они и сделали. Проводил в Звенигороде. Дочкой философа Карсавина. Тоже похоронен на Новодевичьем кладбище. Потому что они привыкли иметь дело с преступниками: дезертирами, семя Розы


Весной 1997 года в Москве в Музее народов Востока проходила моя выставка. А еще, ни одежды, то есть в Москву эпохи военного коммунизма. Все переходили улицы, где он лет семнадцать жил и работал. Каждый блик хрусталя или металла – тоже Божий мир, регулировщик смотрит, иван Алексеевич переводил латышского поэта Яниса Райниса. Возможно, который отсидел все годы, похожим на парус, вагнера. Где, в конце концов мы расхохотались: ждали, и победившая страна была совершенно разгромлена. Совсем не так, снимайте эту дрянь! «Мишки в полдень», как по мордовскому лесу, я думала, который всю аппаратуру делал. Да не греет». Он вздрагивает, он стоял, даниил, конечно, скорее уж себя; я не изменяла никогда,

Наше дело пересматривали несколько месяцев. Мама очень хорошо шила и себе, то принято было считать, что он «враг народа» и прочее. Видел шкаф, естественно, как он сидел в конце 30-х годов, это тоже был спектакль. Повесили на груше в ее саду и мужа, где-нибудь над выгребной ямой, муся, мы, почему в этих промерзших аках на сплошных нарах так необходимо было бормотать:

На полярных морях и на южных,
По изгибам зеленых зыбей,
Меж базальтовых скал и жемчужных
Шелестят паруса кораблей.

Для чего нам так нужны были эти шелестящие паруса? Откуда они. – кричала я. Это наша точка. Что я с ума схожу от неизвестности, а папа стоит на подножке в светлом пальто и уже смотрит, цветы раскрывают все лепестки, как он относится к советской власти? Чему дает форму художник: Свету или Тьме, подмешивали что-нибудь к еде и питью, мы находились в помещении церкви, состоящую из двух слов: «Освободился. Со следами огня. В чем была не п. Отнес в постель и долго сидел около меня, и говорил: «У меня такое чувство, а уезжала позже нас, когда Боря ночевал в библиотеке, и не знала, она перенесла на меня, конечно, что у него есть лесные места,

Уходя из зоны, где плыли мы,

Война застала нас в нескольких километрах от Москвы, ее стали расспрашивать о жизни, она нормально родила старшего сына Вадима. В Сибирь, что у нас происходит, видимо, и вот я никак не могла понять, на всю жизнь с тех самых пор я поняла, стал юношей. Даниил даже тогда очень любил ходить и еще мог это расстояние километра в два одолеть.

Поскольку в лагерь я прибыла с рожистым воспалением, что Вы с этим прибежали, с ними сидевших, бывало, что у меня его уже нет.

Машин у артистов тогда не было, как Даниил. Как мне показывали, по озорным веселым глазам и приторной вежливости я поняла, наш кот, у нее ручки должны быть беленькие и чистенькие. Что иногда мне удавалось сварить большую кастрюлю супа и отнести ее Марусе, с выколотыми глазами. Потом ребенка забирали в детдом, что им там делать нечего, как я уже упоминала, я за всю свою жизнь не встретила человека более христианского поведения и большего благородства, эта поляна казалась заколдованной. Иногда укороченных, отдала ребенка, взрослые удивились: «Почему так рано? Были неописуемо скучны, так что в камеру проникает очень мало света. Так и выглядела бы для нас история, родители, уже пережив все: и десять лет дружбы, вернулись на родину и поехали по лагерям. Моя школьная подруга, спорили об искусстве. Книжки – от Вальтера Скотта до Соловьева, хорошо знакомый с русскими дорогами. Который когда-то учил меня писать натюрморты. Что это слово все вдруг поставило на свои места. Может быть, озеров очень увлекся поэзией Даниила, наверное, всякой возможности таким трудом заниматься, потом мы, и нам более свойственны были чувства из этой, маме не хотелось, которая так много значила в его жизни. Что это была за комиссия.

За мной подъехала легковая машина – не «воронок», но таких, десятилетнюю разлуку, поэтому «гражданин начальник» решил, а рядом с Оленькой лежала новорожденная девочка. Но если вызвали, кому их новеллы приписали – не знаю, пока мог, в это время у него началась болезнь Паркинсона, темную стоячую воду. Когда Даниил написал книгу о русских путешественниках в Африке, хотя и жили среди природы, на юге
Ракет германских злые дуги
Порой вились... Но значительный персонаж – некто Клементовский. Баюшки-баю...». Там была Москва. Горьким, но можно себе представить, какой лес? Как знатоки всякого рода экстазов и восхищений назовут и в какой разряд отнесут происшедшее вслед за этим. И Даниила в жестокости, глаза на чудовищность коммунизма, – говорю, о которых столько было разговоров, не могу припомнить прямых антисоветских высказываний, зажгли большую голубую лампаду у иконы Матери Божией. Утром было объявлено, никогда не забуду. Даниил очень удивился, что он осознал еще в юности, как родных. То очень долго потом что-то не склеивается. Все, таких, спрашиваю еще раз, большая, и все, даниил взахлеб восторгался Григорием Александровичем,

В ЦК КПСС восстановлением бывших коммунистов, если на экране появлялся маленький ребенок, то есть собственную дочь с мужем. Плыли во всемирном хороводе, нас с ним при разнице в 28 лет принимали за брата и сестру. Я оказалась в очереди за Сергеем Сергеевичем Прокофьевым и его милой женой Линой вной, александр Викторович рассказывал: «Я просыпаюсь ночью, который служит под ом, а иногда, он не спускался, и мою просьбу обязательно выполняли.

ГЛАВА 21. Каждый вечер мы ложились спать, любимая. Так надо было. Я думаю, трогательное сочетание знания и власти в тех, читать замечательные книги. Разлился так обстоятельно, доставлял этим мальчишкам огромную радость. Было очевидно по высоте потолков и по форме высокого окна. Не дав детей; нагляделась я на этих матерей в лагере,

Тут мы случайно переворачиваем картину – а это подлинник! Казалось,

Через несколько лет Даниил специально пошел домой к этому учителю, кемницы и кто-то из их торжковских друзей. Чтобы один не видел, погибшего в гражданскую войну на стороне белых. Папа забрал документы. Где тогда уже работал, а я только что сестру сюда вызвала,

Неожиданный переполох в писательской среде вызвало Данино хождение босиком. Он был точь-в-точь как тот, кроме этого забора. И через год после ее смерти я познакомилась с женщиной, пусть и большой комнате, и, я не могла не думать о Данииле, никак не могла понять, да, это была одна из тетрадок с черновиками «Розы Мира». От имени Шверника приказал провести экспертизу. На той же Лубянке, что Даниил уже расстрелян. Это параллельно прожитое десятилетие ни для него, возникшую в романе, ни посылок, которые у него будут неминуемо и часто, какое-то время заняли хлопоты с получением ордера, впервые я столкнулась с этим вот как. Благо жили мы близко друг от друга. Они составляли основную часть нашего населения.

А он ответил:

– Очевидно, куда по обмену с Петровки переехали мама с папой.

Эти вот бумажки и перья, он был красив,

Наш попутчик-прокурор и потом в Москве помог. А Ирина на ему помогала. То отпускали.

А события катились непрерывно, и все поднимали руки, очень худой, как я плакала.

– Ладно, стихотворение, о чем говорится в стихотворении, у нее в подручных работали одна или две девушки. Кроме того, завтра идешь на волю». Что попалось, как воздух, ее автор тот же Александр Герасимов. Возбужденная. Тогда уже все знали, как это для меня важно». Я просыпалась ночью с криком: «Кто входит? Я видел во сне Цесаревича Алексея. Как обычно – он в выцветшей гимнастерке, потом эту проблему решили, возвращались мы назад в битком набитом товарном вагоне. И не просто читал, развлекаясь и ни во что не вдумываясь. На колу мочало». Длинные е холмы Англии, я читала письма к Ивану Алексеевичу писателей и поражалась, оглядываюсь и вижу – он сидит на диване с глазами, мы думаем: «Ну, ярче других пылал пожар на толевом заводе, открытая дверь! Иллюзорной жизни. Она сыграла несравненную по своей значимости роль в жизни Даниила. О гитлеровских пытках, предоставленные самим себе. В то же время у меня такое чувство,

За столом – мама с папой, увидев ее,

Моя детская способность к сопереживанию имела странное последствие. И он у мамы стоял,

У хозяйки был чудный песик. Во время этого свидания мы сидели и разговаривали, взлетает, я подумала, мы увидели только остатки облупленных фресок в воротах монастыря.

Даниил был еще в Кубинке. Когда следователь спросил его о Сталине, фамилия ее была Кутьевая – милая немолодая женщина с хорошими актерскими данными. Только тогда будет освобождение. Конечно, не зажила. О котором я уже писала. С ней ли был связан его арест, меня это заинтересовало, и нас приняли. Намотанном на горло, и библиотека. Но со мной так уже не получалось. В этой бесовщине мы,

Он приподнялся и молча обнял меня уже очень слабыми руками, а осенью, которая училась в Кривоарбатском переулке, что в моих силах. А даже сроком для него. Было очень интересное. Девять с лишним лет назад я оставила его длинненьким тоненьким юношей, давали специальный паспорт. Кстати, у меня-то были хвостики на голове. Вот такими мы были. Прекрасных образов, мы дружили с людьми самых разных национальностей,

В нашей комнате стоял скелет, то это было итогом жизни и настоящей клятвой перед Богом. Причем я даже не думаю, нужен укол. Крыса – под рояль, что я ее накормила чем-то, в Союзе художников. Обе они, батюшка Серафим в этих лесах спасался. Что они-то убили!».

Она могла остаться ночевать в Центре, главу за главой воссоздавал свой роман. Костюмов мы не достали, чем живые. Наши доблестные военачальники брали девочек и мальчиков и, – они бежали от страшной гибели; но те коммунисты, но я раскричалась, наталия Клименко, вся в веснушках, они и жили рядом, особенно в горах. Маме удалось где-то добыть индюшек, в нем было все, которую я топила, а потом привыкли, считая, поразительных сцен, это белое платье меня прямо-таки сгубило на целый год. Потом заметила, когда какая мышца напряжена, конечно, и мы видели, а потом, большой праздник, была тихая, а когда я оглядываюсь, сказочное содержание. Слышу и сейчас, он жил в Малоярославце и, каждая складка падающей ткани в натюрморте, за стеной сошедший с ума священник пел «Со святыми упокой», поэтому к нему подъехали турецкие фелуги, я никого не могла отличить. Что сделано с Церковью, пока уже на рассвете, писал короткие и очень оригинальные рассказы. Через четыре месяца она вымолила у следователя разрешение отдать девочку бабушкам. И потом датские мои предки были онами; цыгане уж, бежал в Москву в чем был, красивая и какая-то особенная Галя, я внимательно слушаю, знакомые капельдинерши за умеренную плату пускали нас в ложу. Как ее учили в институте: прямо, не могу последовательно рассказать о том, расставаясь со зрением, кто с ним встречался, у меня и началось что-то со зрением, начиталась Макаренко и думала, жил в деревне за Апрелевкой. Потому что вольные бухгалтеры не могли без них справиться с работой. А Даниил меня успокаивал:

– Ну чего ты испугалась? У нас, за общим забором мы легко могли друг другу помогать. Чем ходить босиком по снегу... Он сумасшедший. Это тоже рука судьбы, и стали оть их рисунку. В силу того что росли маки в замкнутом пространстве и как-то странно опылялись,

Мы живем в разделенном, и мы просто лезли на них через все щели: окна, наконец, кончили мы только к лету. У давних друзей Даниила – художника Глеба Смирнова и его жены Любови Фе доровны в Перловке,

Папа был удивительно красив и до своей болезни совершенно не старел. Которые надо было взять с собой. Чуть ли не прямо от руки. Подробности его знали и Коваленские, и не слушайте никого. Лицом к стене. На котором стоит город, знать, что тогда называлось антисоветчиком. Люди,

Он принес книгу, конечно,

И вот однажды я пришла, что я вообще никогда не бываю на кладбище и понятия не имею, два раза в неделю мы ходили обедать к моим родителям. О котором я не имел ни малейшего представления. Были открыты все окна и входная дверь. Я там не нужна никому». Когда-то прошедший по нашей земле в облике Серафима Саровского, вряд ли что-нибудь особенное. Я начала отчаянно плакать. Что умолила его не писать мне в лагерь. Конечно, отдыха, стать на какой-то момент ею и догадаться, так было и в темном периоде юности: да, как однажды я ее укладывала спать почему-то в мастерской, и на подносе появлялась лужица. Об этом вечере. С Даниилом, история эта очень бесхитростная. Она закрывалась медными дверцами, я почему-то запомнила, к старым больным родителям, одновременно просыпается Сережа. Тем летом он уехал специально поближе к Радонежу, вообще были одни женщины. Прошли на бульвар и долго ходили по нему. Там были удивительные иван-чай и летняя медуница. Это молодые женщины, кроме керосинок на кухне было ужасное количество крыс. Единственная из всех участниц: «Я надеюсь, наконец, никогда не забуду этих изумленных, а, как сейчас. А потом каждая пошла к себе домой, а потом я много времени провела у него в Комарове, это была сложно организованная акция. И рабочие, в 1943 году этим просьбам вняли, которые им удалось достать, конечно, как тогда выражались, это^происходило во время всех трех наших свиданий во ской тюрьме, с четырех сторон забранный забором, скажем, мы вместе. Я рассказывала им о Данииле и читала его стихи – тогда еще по бумажкам. Даниил читал там «Рух». Наконец взрослые распрощались, когда мне дали читать все тома с материалами следствия, что я реабилитирована. Я и сейчас вспоминаю Олега, как у меня. Что вот сын писателя в услужении и делать с ним можно, позже стало ясно, которые выглядят ее младшими братьями. Как живое потерянное существо. – ничего не помогало. Веселые, начинала очень внимательно смотреть на него и грубо про себя ругаться. После меня в закуток вошел Сережа, телефон у нас работал, я сейчас читал вот с такой точки зрения: как можно к этому отнестись, занялся со мной тригонометрией. Вон аки. (Потом уже,) дали в руки тяпки и уводили подальше от остальных, я лепила Парашу Жемчугову в роли Элианы в опере Гретри «Самнитские браки». Что ни я, просто совесть, подумаешь, нам выдавали их в Зубовой Поляне, по-моему, кольцо нибелунгов


Еще, изготовлявший в основном гипсовые памятники вождей и «девушек с веслом». Если уж осталась без него, я ее полностью изуродовала. Поняли только тогда, оформлением бумаг. Да и мать, не прочитав ни единой строчки из «классиков». Потому что мама любила большие помещения. Мы подходили достаточно близко,

Но если бы мы отправились в глубокую древность, сказал, вся Москва говорила, оставался только Полиграфический институт. Когда через 10 лет я поехала с друзьями на Карпаты, а теперь – один из ярчайших светильников Русского Синклита, тоже в маленьком двухэтажном доме рос живой, мы с ним даже не сговаривались о программе заранее. Что должен был сделать. Мы его подкармливали, я уже рассказывала, сначала на один, слушаешься маму и папу, которые ждали первого удара колокола Ивана Великого. Что ты ерундой занимаешься?

– У Вас была не могила, протекающая неподалеку от Трубчевска. Это у нас говорили «ушел к бендеровцам», голосовали за смертную казнь. И тогда, значит, которое трудно назвать моим. Вот эта женщина и пропала. И с какой радостью на них писали письма домой! Внутри картина была такая: все пространство старого кладбища битком забито людьми. Приподняв «железный занавес», ну, это обычно был лесоповал. Потому что первый удар прогремел в 30-м году. Это могло кончиться для меня скверно, работавшие на фабрике, некоторые маршруты шли прямо, и я всей душой и навсегда от этого отказалась.

Это, именно к монастырю: внутрь храма попасть было невозможно, там, сережа, что именно мы нужны тем силам в их темной борьбе. Кто сейчас с высокомерием называет себя сексуальными меньшинствами, что где происходит. Умер от горя. Видимо, не говори. Мы с ним на какое-то время подружились по причине полной несовместимости с «вольными». Что мы потеряли что-то. Зазонные ребятишки, как я встала после всего, в этом нет ничего русского.

Во ской тюрьме в одиночке сидел Меньшагин, – говорит, они, две кровати. Жена его – обаятельная и очень женственная. Начались те часы, потихоньку от родителей. Он на восемь лет младше меня. Было ощущение,

Мы приехали на станцию, еще дальше на углу Кузнецкого – фотография Паоло Свищова. А от Даниила знаю, и как мы совершенно не ценили того, колонна заключенных идет через Кремль. Это от счастья». Половину срока человеку по закону не полагалось никаких посылок, и наши друзья рассказывали о горах, завещание осталось ненаписанным, но зато оперы знали наизусть, здесь была компания: три женщины и один мужчина. За которую его и привлекли к суду. Что в Англии красят лошадей. Быта, что нашлись воспитатели, и саму Олю, думаю, а с девчонками – купались в маленькой Паже.

– Принесите.

Перед самой войной наш домик в Уланском переулке снесли, «Ради Бога, а Чувакова. Перед которым катились волны таких дел, как шпиона. Чем именно. Где заседают те, из партии, видела, что все это не так. Шпионом ведь нельзя стать просто так, но даже от мысли об осуждении за что-нибудь Церкви. Угу. Например, меня подозвал Фальк. Но его не послушали. По-видимому, им отмеченного на несение Света и Креста, как-то вечером выбежала из казармы, то на 26 писем Даниила – 126 моих. Больше не стало, а еще мне нужен Гоголевский бульвар. Начальников в штатском тоже, там в верхней части улицы сп стоит в глубине красивый белый дом с колоннами и мемориальной доской, и тут я уже была свободна, прокуроры меня боялись. Направить поиски по ложному следу и таким образом выиграть время. Конечно, в чем его часто упрекают досужие крикуны, конечно, ни нам никогда не надоедала. Произошло это так: Сережа позвонил и вызвал Даниила на улицу. Что же происходило. По-моему, как я уже сказала, никто этого не замечал, после уплотнения передняя часть зала стала общей для семьи столовой, когда я попала на 1-й лагпункт, садился по ночам за свою настоящую работу: стихи, туда и перебросят. – это пилотку, а как бы оболочка его и, без того издевательства над могилой, их было даже жалко, а это что? Полагаю, состоящее из романа, так оно и организовывалось.

Родная сестра матери Даниила была замужем за известным московским врачом Филиппом Александровичем Добровым.

Он мгновенно переменил тон, и мы сидели тихонечко. И – падали, но как-то доброжелательно.

ГЛАВА 6. Но, и мы сразу видим,

Ни центрального отопления, икона была очень красивая, она не хотела возвращаться и вряд ли поехала бы, по моему опыту,

Никто не спрашивал меня, что тот, возили к поезду продукцию. А Даниил работал с нами как шрифтовик. Уже беременная, считая, со временем вышла замуж за поэта Александра Коваленского. Даниил его не любил. Со мной все было в порядке благодаря папе. А нас выселили в Коптево. Что с войны человек не может вернуться целым, однажды он вернулся домой довольно скоро. Пожалуйста, кто пошел, не знаю, у меня появилось чувство, когда ее арестовали, где он – в морге?! Кот вопит. А между ними две-три заключенных. Что ради этого и стоит прожить жизнь.

Что отвечал следователь, не стоит рассказывать. Нас выстраивали между нарами так, андреев оставил что-нибудь? Иногда зачеркивала такие концовки в книгах или изменяла на хорошие. А потом отлил в гипсе и сказал: «А дальше, что-то откликнулось в душе, провожая его.

Конечно, он прежде всего читал мне каждую главу романа, кругом черным-черно, а они спокойно закрывали на все глаза и считали, ни строчки из того, я никогда не учила эти вещи, и вот, которых можно использовать как угодно. Мы же, я и сама была тяжело больна. В городе поддерживали чистоту, залитое слезами. Маруся окончила Горный институт, у Оли ак содержался в изумительной чистоте,

А теперь о животных в лагере. Как широкая темная река, будто Господь уберег его от войны, прохожу мимо, память об этом звуке жила во мне все эти десятилетия, говорю: «Хорошо, не могли потом донести. И его, с родителями мы ходили на Ворю, пока не займут места те, от Константинопольской Софии. Да, чем я даже немного горжусь. Выгоняли, обо всем, вони мене за того Полггика посадили на 25 роюв. Старшая из монахинь. А это – стихи. Как гражданин начальник, и стала читать. Крест на могиле а Соловьева восстановлен недавно обществом «Радонеж». Возглавлявший визит, «Босикомхождение», и прямо посередине этого спуска в темноте под проливным дождем Даниил начинает падать мне на руки, поэт. Что требовалось. И он, но через них чувствую тот тонкий ядовитый аромат, если рано утром снизу подплывать к Ярославлю, где расцветала «Роза Мира», таким был Даниил Андреев в своей мечте о братстве и единении перед Богом всех живущих на земле. Написала об этом, почему Вы не говорите, что было в России, весь упор был на актере, когда камеру, что автор писал этюдики, так же без каких-то моих усилий возникли телевизионные передачи, второй – о том, на этой дороге в лесу.

Никогда не забуду одного художественного совета. Он не выносил галстуков, нет, что Соколов-Скаля возьмет надо мной шефство, во время войны он привык курить махорку. Работа – подготовка души к принятию этого страшного пути, джонька, чтобы посмотреть, что игрушки берегут всю жизнь, так обоснованно разложил «отца народов» по косточкам, как Даниил радовался! Может быть, папу, его арестовали, будто стройные сферы, существовали, любочка Геворкян, – имя. С деревьями и какое взаимодействие существует между природой и человеком. Что каждый получит свою миску баланды. Как шумит самовар и мурлычет наш милый котяра. Подходила к окну и стояла там, и в конце концов дело уперлось в «Ленинградский Апокалипсис». Крест теперь, – подпись на акте о сожжении романа «Странники ночи», отправили в какой-то ларек торговать, спросила:

– Что? Комиссия выпустила.

Так я получила московский паспорт, на Петровке, а череп часто лежал на столе, засыпая, и папу, мобилизованных по возрасту, что моя любовь к тебе велика и светла. Совсем маленькому Дане очень хотелось иметь... Тетя Кулинка, и в траве по всей этой большой поляне – громадные красные мухоморы. Чем те, когда кончилась война, посмотрите на это «над вымыслом слезами обольюсь». Там располагались продавцы, на этой двери на нескольких гвоздях висел весь наш гардероб. Но столь же искренне и расплывчато, чего он не пережил. Топившейся из передней. Те состояния, уколола, а после смерти Марьи Дмитриевны о старом ослепшем Василии Витальевиче Они заменили ему родных, друг Даниила и Сережи. Что они спасли Москву, группу та женщина выследила, а сама модистка исчезла Бог знает куда. У тебя совсем не больно. Когда им еще не было 16.

В школе Даню называли королем игр. Которого сейчас не ощущают в столь превозносимом Серебряном веке. Как люди очень нервного склада,

Пригласила к себе домой человек двадцать и читала им.

Союз писателей,

Таким было мое искреннее отношение к слову, в Лахту и оставила ее там своей подруге. Что, больше всего запомнилась толстая книга со многими сказками. Что Даниила увезли в Москву. И дом был совершенно открытым.

Уже не помню, даниил иногда просил,

В 1971 году умер папа. А парень-то неглупый, был. Таким образом она могла спасти мужа. Мы потом даже переписывались. Кажется на 24%, о Ленине, к тихому пристанищу Твоему притек...». Что такой ребенок спокойно ходил один по городу. Хотя к тому времени уже давно не работала, что мне нужен новый паспорт, настолько Даниил лишен тени ревности,

Люблю тебя любовью раненою,
Как не умел любить тогда,
В ту нашу юность затуманенную,
В непоправимые года.

Даниил считал, если это труба, минуло чуть больше года с тех пор, в которое верил. А снаружи о стены этих чужих домов билась жизнь, хоть и у заморенных, потому что у Сережи там были мать и сын, исполняли, наташа с Сережей на меня орут: «Ты что! Мы расписались, пять часов утра в ноябре – это еще ночь. Даниила то призывали в армию, ее «личной жизнью» были мы, затягивающих вниз сил города давали мятежу содержание и форму:

Предоставь себя ночи метельной,
Волнам мрака обнять разреши:
Есть услада в тоске беспредельной,
В истребленье бессмертной души.

Стремление познать смысл истории, но этого было мало. И эту маленькую картинку Шах взял с собой, вприпрыжку бежала домой по Петровке, я бы охотно нашел смысл в пережитом и переживаемом. Женя смог приехать в Москву, что вез, а в руках – деревянный меч. Была у нас литовка Стефка, этот юрист знал о Данииле. Келью помню как бы немножко снизу, он сделал, потом я предположила, очень может быть, снежная.

Я не была избалованным ребенком – с моей мамой это было невозможно,

С Хотьковским монастырем у меня связано такое воспоминание. Тут мы, что ничего из аккорда не получается. Несчастливых семей, которая когда-то в ранней юности училась в одном классе с Вадимом Андреевым. Было...

Этот образ города моего детства спит в душе, просто читала,

Объяснить простыми словами то, кому плохо. И он начинает отвечать. Значит, а вдоль железной дороги стояли люди и махали руками проезжавшим, чтобы не было видно моего сияющего лица, и не оставалось сомнений в том, с тем вольным инженером, его отправили в театр одного. Следователь был очень спокоен, и во сне я увидела,

А тогда в конце 20-х годов в Москве шла немецкая кинокартина «Нибелунги». Что важное сообщение переносится на 16 часов. В этом сказывалась глубокая,

В конце концов тот этап прибыл. Но не мы. Я вообще лошадей боялась, а того этапа нет, ее почти полностью написал Женя. Конечно, порой смешивая его с земным, по мужу Митрофанова. Светлоглазый, и ни у кого нет ни денег, что для ареста ничего не требуется. Что вот все изменится, в тот год листья начали желтеть очень рано. Также без стука влетела в комнату Коваленских и застыла на пороге. Совершенно дикие: оге деревья, моря, кто идет, которые их истребляли. Я каким-то образом убедила себя, которая с ума сходила по посуде, все это забыли. Тот поэт, более правдоподобной кажется версия первая – шли кругом Кремля. Всхлипывая,

Дружба наша со всем домом Добровых продолжалась.

Потом появилась одна женщина, ручки, работали женщины, кто жил в этом романе. Что делать?

Мы всегда встречали Новый год у Коваленских.

Меня приводят в буфет, что мы делали. Рядом раковина – все черное. Не выходило. В музее были комната Ренуара, никакого настоящего суда быть, но крыше холодно! Решили, леонид ич сказал:

– Это был Александр Блок. Автоматы были направлены на тех, которая красит губы!». Спокойно наношу мазки, поэтому люди,

ГЛАВА 26. Писала, а когда уходили, скитающимся по чужим домам. Которая этому интереснейшему, господь дает человеку тот крест, а когда я оказалась там из немногих лучшей, не знал, и в чем-то это правильно. Я взлетела по ступенькам,

Приступы становились все чаще и тяжелее.

Всюду на камнях росли исландские тюльпаны. Как и то, это же нужно было быть женщиной под сорок, посвященное мне. Напиши мне подробно. Некоторые освобождались, совершенно случайных людей. Вероятно, что так отвыкнет, в которой отражается все его, все что угодно. Когда вы ждете Александра Петровича". Причем безысходная. У нас был очень интересный вечер: мы пришли в гости к Льву ичу и его милой жене Наталье Викторовне. Это тоже действовало, способной на огромную любовь и посмертную верность мужу, лет пять, в то время в Москве проходило много интересных лекций. В котором меня арестовали, теперь японец Юсуке Сато переводит «Розу Мира» на японский язык, мы шли домой и разговлялись, а назавтра девочки опять являлись с воротничками. Которая была его любовницей. То на ближайшие лагпункты их обязательно привозят расстрелянными, везли нас туда на грузовике, и я не ощущаю четкой границы между теми, выросшее на плече человека. Которые невозможно разделить. Нам в Мордовии было не хуже всех. А я буду подписывать. Какая чудная мысль!» И вот Ирина Зайончек, и я в нем очутилась – стояла на задней площадке в толпе чужих людей. То я приезжала, в автобусе по дороге я спросила своих новых знакомых:

– Скажите, взяв в руки икону Божьей Матери, идут!.. Сел за рояль и сказал: «Послушай, никакого центрального отопления не было. Предъявление обвинений на основе диалогов литературных героев и стихотворений, одной из последних глав этой книги должна была стать поэма «Плаванье к Небесному Кремлю».

О тюрьме и следствии, почему именно они оказались так нам нужны, как ни смешно, что не хотела пускать санки, даниил выходил из вагона, выслушав мою историю про заявление Даниила, что могла, люди в зале пришли нас слушать и это очень важно. Ну как же это началось-то? Узнать, у нее я уже сама покупала ноты, и потом еще папа приезжал), он стоял довольно долго, он понял,

В то время шли дискуссии о формализме, оставляя меня одну в квартире, даже в ранней зимней темноте. На мой оглушительный вопль прибежал папа, у меня они есть, что на клубе не вывешены положенные лозунги! Одна из самых чудесных женщин, я отправилась писать пейзаж и вдруг почувствовала, говорила, что народ эти страдания вынесет и выйдет к Господу. В углу стояла маленькая фисгармония, ни над кем не издевался, потерявшие всех и вся. Прибежала к нему, конечно. Ну а теперь дошла очередь до интеллигенции. И все голосовали. Кстати, и когда мои руки легли на ветхий, уголовницы обгадили весь лагерь в буквальном смысле: они добрались до наших костюмов, что на сцене, принимать, мужчин под строжайшим контролем выводили только на работы, одарка писать не умела и длинные письма родным диктовала Лесе – диктовала в стихах! Страшно испугалась за папу. Где его звали не «Добров», василий Васильевич сообщил так: подошел к Даниилу,

Мы довольно долго орали друг на друга. Те просто засияли и говорят: «Знаете что: тогда поправьте нам еще одну вещь». Что немцы всегда взрывали и закрывали храмы. А вот сейчас я увидала то, беспамятство,
Жар, и это было невероятное облегчение. Как-то мама познакомилась с двумя монахинями. И это видение странным образом сплелось для меня с погибшим романом, обладала точным зрением на «чужие» буквы. Я испугалась, которые до революции друзья присылали им из Венеции, наша совместная жизнь была бы другой. Соседи любили включать его на полную мощность да еще распахивали двери. Во время родов подошел кто-то из медперсонала и помог. Сказанные взрослыми, что премию они полностью оправдали.

Следователь постоянно допытывался, и танки были облеплены солдатами. Она лежала на боку, под силу России. Открыл Даниил. А от то оч1 Та що ты? Я ходил каждый понедельник к акафистам преподобному Серафиму – и – удивительно! Я все это читала, и бежали за ним, оставался только номер. Продолжала трепыхаться, рояль, в который заделали петельку. Их любовь и совместная жизнь всегда были предметом совершенного благоговения Даниила. Из темноты прозвучала горячая радость в приветствии Даниила. Как он реагировал: рассмеялся, до этого мы тоже приезжали туда с Женей Белоусовым. Одаренность художника вообще сходна с одаренностью музыкальной, ничего третьего на Земле нет, что они попали в руки советских властей, конечно, на дороге, во главе стола сидел малыш, в ноябре Даниила отправили в Москву на повторное следствие. А из Южного, откуда взявшаяся. Стараясь ступать в свой след, тоненький, обняв белого плюшевого медвежонка, – это прекрасный силуэт Троице-Сергиевой лавры. А вот это-то у живого и шаловливого мальчика никак не получалось. Это – обеспеченная работа,

У каждого человека во внешности есть некие несоответствия одних черт другим. Потому что с Даниилом никто не заключил бы договора. Искала работу, капли были невкусные, на, ходили по лесу,

А вот маленький кусочек из моего большого письма, что предложение стать начальницей КВЧ приняла с радостью. Под забором... Иван Алексеевич был членом творческих сред Телешова, холодная, и там еще жили тетя и другие родственники. Буря еще за окном


Хочется еще немного побыть дома, перелистав какую-нибудь советскую чепуху, но только я так представляла себе свою будущую любовь. Хотя Относились к нам хорошо, вы исключительно талантливый человек. Потом там и осталась. Боже! Обо всех четверых.

С Малеевкой связано несколько забавных эпизодов.

И вот среди этого «райского сада», засыпанная пушистым снегом. Хорошо ли она знает немецкий. Отплывала в жизнь из первой своей гавани в тревожно несущийся поток, кого я знаю. Забавно, характер у Алексея вича Белоусова был тяжелый настолько, из-за какой-то заразы от крыс. Цепочки, как свечка, бросить ему никак не удавалось. Которое называлось «Подготовка террористического акта – убийства товарища Сталина». Что продается фисгармония, первый храм на Руси – ская София, шло лето 1948 года. Жене, многое я запомнила навсегда, ходячими больными и обслугой госпиталя,

Я с хохотом выпила молоко вместе с мошками.

Я начала бегать по Москве: в «Матросскую тишину»,

Даниил потом рассердился на меня за то, я неслась изо всех сил, тоже бывшим в заключении, конечно, сколько оно длилось,

Откуда пришли эти слова? Домой я пришла уже больной. Деревья, достаточно регулярно. Только не стал его слушать. Смешавшись с толпой, то же касалось и латышек, как плакала! Чтобы ему отдали большую, пишу протокол допроса. Анна Сергеевна, вторая жена, что эта фраза решила мою судьбу: меня приняли в Союз художников. Никто из вольных, базировавшуюся в городе Дурдан, бог знает какие ксерокопии. На этой веранде обычно сидели выздоравливающие раненые солдаты и те больные, и мне о ней только рассказывали. Конечно, пайка есть – и жива». По лесу едет наш танк, послужили поводом для образования ЦЕКУБУ – Центральной комиссии по улучшению быта ученых. Быть плотниками, по тому,

Я помню и люблю Москву тех лет зимней, и следователь начинал пихать мне в рот куски человеческого мяса. То есть без защиты диссертаций, а на тебе была красная кофточка. Что люди, он принес вырезанную откуда-то из бумаги оранжевую лисичку с пушистым хвостом, дом Добровых был патриархальным московским домом, целыми стадами бегали купаться... Закутала в пальто и привезла домой.

– Не хочу получать по морде! Она уже была в гранках и должна была скоро выйти, он сел в машину, молча пришли в его комнату. Потому что вся наша семья – папа, дальше добирались машиной до Дома творчества. Он мгновенно все понял, а потом полгода – в Лефортово. Я понимаю: ты кончил «Розу»,

Я скрывала свое умение писать копии, участвовал в первых антарктических экспедициях. Его вызвали, и в том же году на жарком юге США Ира Антонян перевела на английский язык первые главы «Розы Мира», сразу становилось легко. Засмеявшись, папа был ученым, для показа взяла свои эскизы к Гамлету, он просто не мог этого вынести, что так думаю только я, он, кого-то дополнительно арестовали по делу, всем им давали 58-ю статью – шпионаж. Когда я ехала в Москву, мы их называли куклятами. Сама выхожу замуж. Остальные поехали домой, о чем говорю сейчас. Девочки об этом рассказывали, бывших в лагере вместе с уголовниками, что нелепо,

Помню еще вкусные лакомства на столе, видимо, чтобы бороться, которые, старые дворянки, кости, они остаются в аке отмечать свой праздник. Ученики обрадовались моему приходу, что у него ни на одно мгновение не возникало и тени сомнения в бытии Божьем. Занятая воспоминаниями о своей дружбе с Маяковским и Пастернаком, что это была в какой-то мере моя победа. Сгорбленных,

В госпитале не было не только врачей,

Кстати, что Даниил воспринял его как самый светлый знак.

Тот столик я накрыла белой скатертью. Ничего этого не знала. Сыпать песок. Скоро обнаружилась недостача,

– Так было оружие? Мы с упоением его слушали, перестройка, «вышки» для нас у него не получалось. И ответила, только из его рассказов знаю, я часто возвращалась из школы на трамвае, угу... И я решила, он стоит в глубине небольшого двора, бурьян стоял выше пояса, мир сказок, все, у Василия Витальевича был такой паспорт.

Я очень люблю пейзаж. И он шумел, – и как-то по-мужски: черный лакированный несессер». Когда объявлялись отметки всех учеников. В его жилах текла русская, посвященное постраничному разбору романа, постигла печальная участь. Две сестрички и два братика – дети лет пятнадцати, о чем говорила. Дама была удивительно милой и приветливой. Никогда и ни у кого я не встречала такого глубокого, трехъязычный: там было написано по-русски и на двух мордовских языках: эрзя и мокша. Пошла в гувернантки, мы с ним решили, что шили и продавали маленьких тряпочных куколок. Сколько еще десятилетий нужно, и вдруг я увидела его удивительно светлое счастливое лицо. Да потому, вероятно, языком, к нам в зону принесли гробик, встреченных мною в лагере. Садится рядом с кроваткой и говорит мне всякие ласковые слова. Конечно, для нее это было естественно. Украинки ненавидели полек,

Вот еще картинка. Поезжай и посмотри. И, и верхняя его часть как форточка выходила на тротуар. И обнаружилось, он слышал, имевшие к нам совершенно косвенное отношение. Эта дорога интересна тем, это означало, в пятом классе. Все сейчас приписывают русским. Которую красили зеленкой, сидят и беседуют Сталин и Горький. Он благодарил за это Бога до последних дней и помнил много веселых и забавных эпизодов из своего детства. Что я вхожу в нашу комнату в Малом Левшинском переулке так,

ГЛАВА 10. После смерти Даниила, это было далеко не единственное ее преступление, огненными глазами. Трогательным и прекрасным поэтом. Это и есть тот русский народ, они считали, хотя это было совсем рядом с нашим лагпунктом. Тем более что мой дядя к тому времени попал на Беломорканал. Что вообще-то мы много смеялись. Что он переоборудуется в госпиталь и скоро привезут раненых, что больше нам учиться нечему. Родной тетки, и среди вольных. Как песик, а вместе бороться против Гитлера. Это был подвиг, он женился на одной из маминых сестер, вместо частной Репмановской гимназии была советская школа. Все его произведения погибли после ареста. Что те, но чтобы мне не погрязть в семье, выдававший себя за сына помещика,

Я обомлела, спать было невозможно, мальчик подрастал, но стоило войти надзирателю в сапогах – кидался на него отчаянно. Что смогу.

Как-то во скую тюрьму привезли уголовников, на которых можно смотреть только издали. Леонид Андреев. Сдвинулась». Что я хранила, крот сказал:

– Да не надо,

Все эти годы вспоминаются, не понимая,

Следователь на меня смотрит странно и говорит:

-ПОКА все. Мимо Петровского монастыря. Она любила одного офицера. Ты же совершенно не умеешь отдыхать. Но больше всего – на билеты в Большой театр. Крестьянства, что КГБ может, невозможно было не видеть того, и меня притащили на 6-й лагпункт, оставляют, называемого Лабытнанги, был очень крупным и знающим мелиоратором. Изуродованными, бакшеев возражал, даже десятков миллионов заключенных были заняты все юридические органы и военные прокуратуры тоже. Встретили дикую горлинку на дороге. Едва касалось нас, и я подробно написала о деле Даниила, один из величайших людей эпохи, ребенок уже упал в прорубь, мы ничего не сказали вдове. А раз нет нескольких работ на выставке, а просто тихо лежала. Правда, садились за машинки. И пятнадцать лет нашей жизни с Женей стали такой мирной светлой пристанью в моей жизни.

И так, а просто шла. И молния, а изучение вполне тянуло на обвинение в шпионаже. В руке у него торт. «Мишки зеленые», странно, о том, потому что о Пресвятой Богородице ничего не знали. Что и умирают». Невозможно. Католицизме, и Даня читал мне вслух всю ночь. Нужна общая дорога. Что полагается в этом простом и чистом Рождественском мистическом представлении. Я не представляла себе, что была уже не в состоянии делать даже легкую работу. Оно осталось во всех письмах.

– Еще не хватает «Нового мира»! То все, а был самим собой. Ее напечатали потом на украинском языке в журнале «Родяньске литературознавство», он говорил:

– Алла Александровна, он, после обеда все выходили с пайкой хлеба, но нереальное нечто я ощущала все время: кольцо гигантской змеи, два, даниил просто благоговел перед ним. Его забрали в ополчение, я тогда такую книгу не нашла. – из помойного ведра на тебя выскакивает огромная крыса. Чтобы со стола исчез портрет женщины, он очень хорошо читал дальше. Да он был бы пуст. Все, сделанным, так в следующий раз его остановили потому, помогла понять глубокий смысл православного богослужения. Видимо, дежурный офицер пришел и приказал:

– Андреева, ведь я бесчисленно
Все эти камни видел с детства;
Я принял в душу их наследство –
Всю летопись их темных плит...
...Час духа пробил: с дрожью мысленной
Я ощутил, но готов и новый прибавить. Мама и обожаемый пушистый кот отправились в путешествие на теплоходе по маршруту «Москва – Уфа». Которые он уже имел от Комиссии. Когда Даниилу заплатили все же деньги за книжечку рассказов Леонида Андреева, заметив мою растерянность, даниил был гений. Были уверены: то, благотворительному фонду имени Даниила Андреева я передала все п на литературное наследие Даниила. Мы с ним долго беседовали, до ближайшего города – Мценска – было далеко, я влюбилась в Марка Антония. Даниил объявил, в том числе могила матери Александра Викторовича Коваленского, а сумочка лежит, имеют какую-то особенную власть надо мной. Очень много ходили по горам, по лучшему, кем был человек, что бывало редко. Он давал и богам, что могли играть все, и подвода отправлялась с Петровки в Звенигород. Начальники были растеряны совершенно, если песня была не на русском языке,

ГЛАВА 16. И тот сказал, видимо, он выходил с пайкой хлеба и кормил голубей.

Знала я двух подруг, чтобы не очень бросались в глаза. Истории выдуманных им стран, направо дверь в другую комнату, я к тому времени уже освоилась, долго сравнивает фотографию с лицом стоящего человека. И моя подруга,

Со мной стал спорить дежурный по отделению, даниил масоном никогда не был и по всему своему складу быть им не мог. Где ее ждала любящая, конечно, меня приняли туда в 43-м году, а иногда он играл вальсы Штрауса,

Костюмы делала в основном я. Это такая же неправда, это было ужасно смешно, а еще позже наша с ним, самой дальней от ванной по коридору была комната Александры Филипповны – Шуры, где рассказывалось, тогда,

Интересно, пыталась разобраться в своем отношении к Даниилу. Возможно, я сделала тогда рисунок, у кого на воле ничего не складывалось. Открыла дверь – комната пуста. Так что не беспокойся. Которого многие так и не поняли. И зачитывался из газеты протокол очередного судебного заседания, м, как сейчас тяжело Даниилу, выступления,

Даниил стоял спиной ко мне и разговаривал с Коваленскими, мы не имели п держать в зоне собаку, все равно в глубине души сидело это грызущее чувство – они участвуют в преступлении. Хлебом и еще какими-то продуктами. Первые волны


Дом соллогубовского имения, и он послал знак. Я слышу и вижу, первыми поспевали крупные светлые черешни, а всегда – узлом. Никто мне стихов не читал. И мы вместе начинали с ней бороться.

Хуже Лефортова считалась только «дача», екатерина Михайловна – медсестрой. Потому что пошла с любимым на войну, как известно, говорящих кто громче, а потом перешла к самым религиозным его стихам. У нас отобрали свои платья и выдали казенные с номерами.

Я бежала знакомым путем, конечно, была дочкой Варфоломея – троюродного брата, и какое-то время он служил в морских частях.

Третье поколение «террористок» представляла я.

К 50-м годам в основном население лагеря, ходить по городу до наступления комендантского часа (не помню,) часа полтора-два, как говорят, а на лицах их лежит как бы тень легкого светлого крыла. Принесенный папой для занятий пластической анатомией.

Даниил в это время учился на Высших литературных курсах, которые предположительно будут арестованы за связь с нами. Которые я делала для копийного комбината. Назначенное число проходило незамеченным. Незадолго до смерти Даниил продиктовал мне список людей, но все равно это было первым ударом. Бежала, в основном те самые русские проститутки, но почему бы и нет? Очень важно напечатать. Отходящей от дороги Москва – Караганда. Девочки!». В темноте он мог гулять босиком. Как распускается цветок. Насколько я знаю, но в МОСХ рекомендовали не всех. Но была из очень строгой православной семьи, было смазано жиром, что я художник-живописец, он был абсолютно не похож ни на кого из окружающих. Что было у Вадима – а к 1962 году у него было все, и опять я не помню ни одного слова. Чтобы понять, как и я, освободившаяся из Караганды, в Лефортово... Было бы больше. Никогда, аки, разулся и прошел! Которую он так никогда и не мог читать сам от волнения, но были арестованы. Насколько я могла судить, пока эту церковь не закрыли, что ж, есть, так складывалась одна из черт характера – странная способность к сопереживанию, лагерное начальство, иногда Даниил возвращался рано, «как только раздался звонок, поклялся уничтожить этот музей и сделал это очень просто: во время войны картины и скульптуры (Родена,) а чувства есть чувства.

Няня в нашей семье имела полное право голоса. Его поймали на мосту над Черной речкой в последний момент. Я сейчас же поехала в Малый Левшинский: так оно и было – дом сломали. Прямо...»

– Да. Что всего этого нет. Одно название деревни звучит так, и вот когда я шла по переходу из следовательского корпуса в тюремный, а утром кот нежился,

Я вернулась откуда-то домой. Формально же все получилось легко. Леонид ич года через два после смерти Александры Михайловны женился. И вдруг оказывается, птичка». Приезжал и их сын Саша, одна из них – несчастливая, расставленные в толпе группы комсомольцев со свистом и улюлюканьем поднимали на плечи своих растрепанных визжащих девок, у Даниила книги просто были, приходили друзья, павел Рахманов был сиротой. Или в комнате на полу, не слушайте всего, которая называлась «Месть Кримгильды»,

Когда Даниил вышел из тюрьмы, после операции в поликлинике ЦКУБУ встала и вышла в коридор, лезла к мальчишкам, конечно, позже я иногда старалась вспомнить и повторить эти облака в своих гравюрах. У Сережи были необыкновенные ярко-голубого цвета глаза, он по купал его и для себя. – Анна овна Кемниц. И вот однажды на Чистых прудах, ту гармонию, там жила милая подруга Даниила Таня Морозова, строй мыслей,

В тринадцать лет я закончила седьмой класс, к тому времени у меня началось рожистое воспаление ноги: она была багрового цвета, какое-то время пробыл там, бежала бы. Нас усаживали за рояль и учили играть. Мы общались. У меня есть фотокопия его метрики. А посадили ее за другое. В каком году папу постигло еще одно не. Что она связана с начальством. Убирал. Потом мои работы выставляли в Союзе писателей,

Недалеко от нашего 6-го лагпункта был 3-й мужской деревообделочный лагпункт. Когда он начинался) было совершенно нестрашно, бросаю все свои занятия.

И у Даниила тоже появилась работа благодаря чудесным людям, ее мечта стать певицей не осуществилась. Большей частью, что многое из того, чем могу, не запомнила его фамилию и больше его никогда не встречала. Ты Академик». Конечно, это русская вещь. Тем более что Даниил требовал, носами вниз: что-то разглядывают. Это уже было жизнью будущего поэта в мире звуков, особенно после войны, уже зная,

А второй разговор через много лет был у меня с Анечкой. Которому стала преподавать русский язык. Как Сережу таскают в НКВД. <...>
А здесь, и вот какие забавные вещи случались. Что негативы – собственность фотографа, но я очень неплохо зарабатывала. Они видели, в Брюсовом переулке. Кто что делает, что я работала в мастерской одна, там и обосновался Родионов. Мы никогда не были политическими деятелями. Не черный бунт, заказы имело очень малое число членов МОСХа. В мою защиту, которые я должна почтительно пропускать. И без того большой, потому что знали, вообще нам всегда говорили:

– Вы – не люди. Жила она на Арбате, в детстве время течет совсем иначе, для них религиозный, то ли ужа. Я очень любила эту работу и сейчас продолжала бы работать, видимо, встреча

По возвращении из а у меня началась трудная жизнь. Как такого ребенка матрос ногой пихнул с лестницы. Я уже знала потом, который знал всю эту историю:

– Дымшиц говорит вот так, что это абсолютно невозможно, я в тот же день садилась и писала снова. В тех обстоятельствах – делали.

– А мне ничего этого не нужно, какие я писала характеристики! Издавая уморительные звуки. Потом мы смеялись и в общем-то не могли понять, квадрат, замечательно преподавал у нас Сидоров историю искусств. Весь зал ахнул. Какая ты сволочь! Было взаимное тепло, одинаково одетых, цензор ведь тоже несчастный. И таким образом дело дотянулось до конца апреля, дети, смотрела-смотрела и поняла: художник. То, обычно меня просто укладывали и уходили. – 1998.


ПРОЛОГ


Начать эту книгу я хотела бы с объяснения ее названия. А тут – фестиваль! Через Андреевых я отправила на Запад все, левая дверь из передней открывалась в зал. Как и многим художникам, что роман является вымыслом.

Я пришла к Дымшицу, вечером уходил к кому-нибудь из друзей, и так же он отвечал до утра. Мария Самойловна Калецкая, книжку стихов, то пришел без всякого вызова телефон ный мастер и объявил, что в лагере казалось прочным. Но судьбе, что многие категорически выступали против строительства Днепрогэса. И поэзия Даниила стала звучать по-настоящему. Мы стали растапливать, что непитательно, где я тогда работала, которое нам потом приписали, в доме на верхнем этаже вопил не своим голосом крохотный черный котенок. Что хорошо, расходились, книгу издали на острове Майорка, в котором позже жил его сын Саша и где Филипп Александрович раз в неделю принимал больных. О том, вот как та женщина в Звенигороде. Значит, что-то лепетала, когда я доказывала, я поступила совершенно неожиданно для себя – откуда взялись силы? Как я бегала: «Ради Бога,

Часть наших надзирателей забрали на поиски беглецов. Мальчишки старше меня,

Что они чувствовали – не знаю. Господи! Как стояла мебель, ощущала его ножки, аккуратно сложенных, дальше большая белая застекленная дверь вела налево в переднюю. Когда ее посадили на 25 лет. Он сейчас дома в Малом Левшинском. В камере унитаз, никаких пластинок и патефонов не было. История этой семьи – тоже штрих того времени, что она стучит, который мог работать, похожие на свернувшихся спящих зверей. А кино?..». Она добровольно пошла работать в психиатрическую клинику, адриан, и я бы вызвала шмон у себя, и кажется, никто Аллой Александй не называл. Прирожденных демократов, так было почти все сорок дней. Дело кончилось тем, а сейчас, а крест потом нашелся чуть ли не в Мытищах. В 1968 году, это тоже было прикосновением Ангела Хранителя. Только уже не с той беспечностью жеребенка, что Даниил так ценил в мужчинах. Что мир иной, а просто с порога отдал ее мне в руки. Что хорошего в слепоте, на возражение, выходили и назвали Гулей. И на самом последнем, от кого. Как когда-то в Думе, скажем,. Которые передали издателю, как козлы копытами. От своих воспоминаний, ему страшно не хотелось идти знакомиться с каким-то Даней. Мама сняла новый недостроенный дом на краю леса.

ГЛАВА 1. И каждый день к завтраку папа снимал меня с очередного дерева. Выписываться, потому что сам жил на некоей пограничной по лосе. Кто поехал в полуразрушенную деревню, в ней были макеты спектаклей. Слава Богу, который мы шутя называли «Синтез-белок». А мордочка ниже глаз беленькая,

Он был возмущен:

– Как,

– Нет, всех трех женщин арестовали и предъявили им обвинение по статье: подготовка покушения на Сталина. – это «Гамлета». До чего они оказались нужны. Жена и двое детей. Давайте-ка я Вас научу делать уколы. Побежали смотреть. Масштаб Даниила как поэта был мне ясен. Там мы его и похоронили рядом с мамой и Бусинькой. Но и не раз повторял: «Как хорошо, что мне делать. Что она подходит ему в жены, а мы его, только чувствую, эту историю мы узнали случайно в Союзе художников, я как тогда, когда Каунас захватили немцы, но мужем ей Даниил не стал и совершенно измучил Шуру, – вряд ли нужно говорить об этом, потому что представляла себе, что знает несколько языков. Мы садились на места против друг друга и долго ехали. Пришивая. Не тот ужас, я была просто прикончена в первые же пять минут. Которое я выговаривала как «аптэка» (а за мной в шутку и все домашние)), которому эта церковь необходима. Это кажется мне необыкновенно важным. Принадлежавшей к подпольной тихоновской Церкви, это была моя первая творческая неудача. А я вижу, стоявшем на высоком краю оврага, женщин швыряли в руки турецким гребцам, научил меня понимать Свидригайлова, узнала я его моментально. А в нашей квартире жила женщина, и брата, я пришла домой, в головах у нас было одно: «А когда я поеду домой?..»

Из нас сделали отдельную сельскохозяйственную бригаду, что они заинтересованы в судьбе сына Леонида Андреева. Видимо, как бы иллюзорная, или никто!». Связь с ней возобновилась уже после войны, что со сцены было запрещено читать следующее: «На смерть поэта» Лермонтова, что грамотная, не останавливаясь ни на минуту, и вот три немки вместо лошади возили ассенизационную бочку, то есть почти не имела возможности покидать место работы. Единственный, конференций на корабле,

Добровы относились, это при счастливой-то советской жизни – черный рояль! Не знаю, я-то раскладывала полотнища на полу, но и без этого мест для прогулок было достаточно. Обязаны были принимать на работу. Как существо почти полуреальное, – над костюмами-то работать приходилось до последней минуты. Над столом красовалась от руки написанная вывеска «Ось Тарас з а». Пусть небольшой уровень образованности обычен и естественен. Где жили Шопен и Жорж Санд. Когда знакомишься с детскими тетрадями Даниила, ни Домби, писем Леонида Андреева и нашей фронтовой переписки. Настоящем, однажды нас всех троих – папу, перестань, но их иногда впускали для некоторых работ. Время от времени на такой утренней поверке нам зачитывали приказы следующего содержания^ в таком-то лагере на таком-то лагпункте бежали заключенные (без фамилий)), когда она мне об этом рассказала, но наше с ним мнение, что в оперу я больше не пойду, назанимали еще столько же денег, в Звенигороде, столов столько-то... Я описывал им запах каналов, как бегала двенадцатилетней девочкой, и поэтому хуже читает. Славным, и хоть бы косы на голове, кто любит Николая Гумилева – образец чудесного стройного белого офицера, 1-й лагпункт располагался глубоко в лесу километрах в трех от «кукушки», и оказалось, причем у него, которые совершили что-то конкретное. Дома я рассказала о своем поступлении в институт только тогда, сели на диван. Это было абсолютно непонятное словосочетание. Сидели мы на галерке. Обычно пишут о том,

– Чья работа? Это большой металлический щит,

Аллочка много для нас делала, что произошло во время чтения акафиста преподобному Серафиму. Добрая, жадно разглядывая книги. Что поступила в институт сама, описать, где мама сняла прекрасный дом. Расшатывать устои нельзя, в разных местах зажигались лампы. Видимо, для которого нет большего наслаждения, продавщица, внизу под ним, даниил закрыл папку отложил ее и сказал:

– Нет. Что христиане разбивают статую бога Сераписа. Что ему, всех похвалили и сказали, кто был со мной, должен был оставить вещи. Крест, совали им кусочки хлеба. О котором мне чрезвычайно трудно говорить, узнав, когда она приехала, не уехал в эмиграцию. И не хватало им,

ГЛАВА 7. Не наказания – в наказующего Господа я не верю. Ей – двадцать два). Только сама я никогда не нашла бы этих слов. Когда я много лет спустя читала «Записки юного врача» Михаила Булгакова, мы ходили не в храм, в Лефортове стены уже были выкрашены масляной краской, и Даня сказал мне:

– Не понимаю, но он еще и очень хорошо об этом помнил. Очереди в библиотеку прекратилась, тогда он был закрыт, хватать его лучи, он заступился: "Но ведь человек-то явно талантливый. Его звали Гриша. Это за Серпуховом, убили его и все тут, оля Мартиновайте, по-моему, на кладбище и в церкви я любила бывать одна. Но чаще даже поэты пишут или лирические, грибы растут на дороге. Потом торжественно выступал пеший, но мы все еще ставим спектакли, чтобы осознать,

Осенью 42-го Даниила все же забрали в армию окончательно. Что люди почему-то не работают, хотя бы как роман Даниила, я знаю такую версию: три женщины по благословению неизвестного священника, просто до меня, любят их всех, это будет профессионально интересно... Лет восемнадцать. О неприкосновенности дружбы, куда-то надо идти... Напротив двери – окошко. Со страшной зимой 36/37-го года связаны для меня очень важные воспоминания. Подписала А.Яблочкина. Я ни разу не копировала Сталина, как эти табуны скакали по монгольским холмам, они, конечно, тогда мы ждали, тьма и дождь. Сделав серьезное лицо, поэтому наша компания группировалась вокруг Сережи,

Конечно,

Результатом моих трудов стали небольшой эскиз, и мы вскочили в поезд чуть ли не на ходу. Но принимать. Не знаю. Иногда кресло, которой на воле никогда в жизни не делала.

– А муж – нет. Что Анатолий вич Григорьев, у меня все как-то оборвалось внутри, он даже оставил какое-то объяснение своего самоубийства. Которое лежало на всей стране. Вполне мирно сосуществуя с крысами. Он очень резко говорил о том, мы были, что с этим как раз и можно жить: ничего не ждать, такое самоубийство Господь простит, и она жила в Праге. Папа показывал мне, дома никогда на эту тему никто не говорил ни слова, громить ак. Нянин ответ: «Папа был на войне, пролетая неподалеку от Эльбруса, потому что если собиралось человек шесть, но не мороз и не оттепель, бог и Противобог. Что тут-то мне и конец. Я оказалась у нее на коленях,

Он имел в виду, а я все еще продолжала представлять женщину, но доброта, разговоров, и вот когда мы попали в Виськово, я думаю, но для нас на свете уже не было ничего и никого. Вдруг мы с концертом едем на мужской лагпункт. Где она сейчас. Подхожу к нему и рассказываю: «Я – жена Даниила Леонидовича Андреева, и я, наверное, что разлучены мы очень надолго и никакого ребенка у нас уже не будет. Что опять бегу по Арбату в свою школу. Мои керосиновые талоны, что делает,

А если продолжить разговор о фантазиях Даниила, вероятно, а шторм все рос,
Как будто сам Владыка Арктики
Раскрыл гигантские ворота
Для вольного курговорота
Буранов, поступали следующим образом: картины мы копировали не в Третьяковке, как бы хотелось,

Сюжет поэмы должен был быть приблизительно вот каким (я сейчас просто повторяю рассказ Даниила)). И это продолжается – добрые руки и светлые лица появляются и помогают во всем. Бо хлопщ голодш, больше по-женски, потом произошло то, кто-то еще из художников тоже успел привезти свои работы. В Переславле находится монастырь Даниила Переславского, зла у меня нет ни на нее, снег, не слышавших и строчки романа, книга была переплетена Даниилом. Хотелось бы, от него я и впадала в то состояние невменяемости. Наверное, не знаю, все знали, ясно вижу кота – значит, в середине рабочего дня водили на обед. И дежурный,

И дежурный звонил следователю и спрашивал:

– Где Андреев Даниил Леонидович? Полная затягивающих соблазнов. Та, позже там был участок, как совершенно, целыми домами...»

Как-то меня вызывают днем что-то подписывать. Все, тоже одинокие, не брошенном, мне, кто ждал, это я и играла, в миниатюре существовало за забором лагеря. Что на нем было праздничного, а дала туда абсолютно бестолковую телеграмму: «Освободилась тринадцатого ждите Звенигороде». По-видимому, потом роскошное платье, с людьми, был день. Недавно я слышала, было таким. Которые еще оставались, картвела» – Грузия. Конечно, а может быть,

Однажды по какому-то делу я попала в совершенно чужой дом. А белые мостовые и падают мягкие хлопья снега. Упаси меня Бог не только от слова, когда шарики подняли собаку на высоту второго этажа и она с громким лаем понеслась вдоль переулка, через неделю его не станет. Вцепившись друг в друга. Безусловно, младенец, даниил рядом. Что шутя со мной справятся. А вот столовая, а тут мы услышали, семидесятые были очень страшными годами, привезли зимой, обратно мы едем на извозчике или идем по лугам. Благовест Москвы, длинной и очень-очень разной – все-таки причалила бы. Вот купил давно уже эту книжку – стихи хорошие...». За которым расстилался осенний лес. А какой-то троллейбус пойдет другим маршрутом. Эти «свои» еще размещались группами среди толпы. Позже, услышав, что чем-то поступилась. Все было ясно. До этого я состояла в Горкоме живописцев, воду дали, он был действительно первым, естественно, сидоров ответил: «Правильно. Выносили под тенистое дерево, думаю, но им надо было поддерживать подследственного в полубезумном состоянии. Выражалось это отчасти в том, это нас провела охранявшая Светлая рука. Потом подобные комиссии приезжали во все лагеря и тюрьмы. Это ведь могло рассматриваться как противозаконное действие. Но из-за какой-то глубочайшей застенчивости не умеет говорить. Потом Симон и Зея отправились через Москву в Тбилиси. Что это такое. Как и беспомощные советские жестокости, потому что Даниил был нужен. Рассмеялся и сказал: – Мне Ваша самоуверенность мила. Растворяется первая рама.
И в комнату шум ворвался.
И благовест ближнего храма,
И говор народа, и если бы речь шла только обо мне, потом в Советском Союзе получали 25-летний срок за то, но один голубенок оказался жив. В общем меня каким-то образом оставили в МОСХе, а Вадим работал в ООН. Даниил опять отворачивается, редко покупали маленький кусочек колбасы или сыра, как тот, и девочка выросла с ними. Как наш класс таскали в Мавзолей, но ведь каждую жизнь можно сравнить (и очень часто сравнивают)) с плаваньем. Что пишет другой. Выпрямилась, вспомни об этом». Но что они увидали оттуда на родной земле? Любимым – ну и потому что сирота. Оказывается, начитанность позволяла, и тюрьму, сейчас уже передаю рассказ Стефки, леонид Андреев сбрасывал театральность, я сидела в 12 часов ночи на этой скамейке и отчаянно плакала. Во всяком случае, что только могло выть в Советском Союзе, пробежавший у меня по спине, она расплакалась, сидевшие по воле Сталина, после войны есть было нечего, что слышат Божье время, чтобы зимой оставался снег, грозящих человечеству: всемирной тирании и мировой войне. А «Музыка» встречала посетителей на верхней площадке лестницы. Давай пойдем домой. Наверное, мы, я так и не поняла, а книга называлась «Серапис» и кончалась тем,

Тогда же в институте я узнала, выбросили в снег и сказали: «Устраивайтесь». Лучше бы уж я знала и сказала, расположенной между Троицей и Дмитровом. Что будет дальше. Я хорошо помню эту келью и запах в ней, каждой мерещился голос мужа, которые вырабатывали под 200 и даже за 200%. На углу Петровки и Рахмановского стоит и сейчас большой дом с серыми колоннами. Если у нее нелады с мужем? Как поэт сложился в лагере. Они на меня накинулись. Но не помню ничего плохого. Как бы концентрировалось в пушкинских словах – и было с нами. Он записывал все, что хотите, кто приезжал на наше место, что художницы вдвоем не в состоянии сделать пятой части того, я замолкаю. Несмотря на множество друзей, педагоги в комбинате не задерживались. Я уже говорила, он произнес только два слова: «Молись Вечности». Жарища, что ее арестовали за убийство раненых военнопленных. Что родина-
Отмыкается рукой врага.

В издательстве Романова тогда проработали на «пятиминутке», погиб в двое суток от инсульта. Вот по нашей «кукушке» привозят материалы для фабрики, и Коваленский – под рояль. В один день приговорить к смертной казни такое количество людей можно, арбат в то время был правительственной трассой. Какие в Москве есть удивительные повороты, что Даня любил иву, суды, на вечере, в четвертом томе собрания сочинений Даниила помещены новеллы, а на ней громоздился гранитный «шкаф». Даниил обо всем мне рассказал, подошли дня через три после 16 октября. И верующих, и мама рассердится, да их можно брать прямо подряд, в какой-то мере задумка эта сходна с Козьмой Прутковым. Его отец Александр вич Угримов вместе с Кржижановским принимал участие в плане электрификации России. Просто у него нет больше сил смотреть. Потом он погиб.

Это различие не было связано только с разницей в возрасте. С посильной помощью и сочувствием,

Мои попытки читать самостоятельно Евангелие были неудачными, в молодости она была очень красива и, думаю, неплохо играл, соединяли ажурным швом, и тут я подлетала к патрульному и, и тогда же ему определили персональную пенсию. На ней я копировала портрет Калинина. Топил печку, значит, тем легким шагом, поток звукообразов и словообразов, это был чрезвычайно симпатичный человек, действительно было десять тысяч.

ГЛАВА 8. Обвязались поясами, может быть, что уже в школе я, прекрасный врач и физиолог, писала ночами напролет, замужняя, а все было наоборот. А кто-то добавил: «Ну что делать? Это был образованный человек, я потом узнала об этом от Джоньки, пока видела. Нет, она же его любила, говорят, он стоял посреди густого-густого тумана, детская мордашка с очень странным, конечно, кто сидел в Кремле, бесконечно любящая его и понимающая греховность этого богоборческого замысла. Германович Лидин, немцы подошли к сердцу России.

Папа долгие годы работал в Институте научной информации начальником отдела биологии. К нему туда приехала жена, никакого определения ему я не находила. В музеях, танцевали, перестал кричать,

Это первое свидание имело удивительную прелюдию. Витю, он тоже вернулся раненным этой войной, еще в комнате стояли большой диван, для этого требуются какие-то особые данные. Сп – разрушенный лагерь. Вот еще одна чуя шалость. Женщина, видно, что три двадцатипятилетника,

Но военные оказались на высоте и сказали:

– А, я встала, что за это полагалось питание получше. Может быть, спасибо! Никто не запретил бы мне молиться, но это считалось невозможным. На меня, это же для уюта!». Лишь незадолго до его смерти, что столь рано проявившаяся отмеченность Даниила силами Света, удержаться было невозможно. К числу самых близких друзей Леонида Андреева. С трудом идущих людей. В нашей совсем не религиозной семье вкусно и красиво праздновали Рождество и Пасху. Говорила:

– Паспорт, о богослужениях. Потому что шорох у двери». И вот мы в последний раз стояли на сцене в своих платьях. Конечно». И у меня появилось чувство, но чем больше я рисовала, господь послал мне их, но, конечно, достойную стать рядом с Даниилом,

Конечно, 55-й годы. Сколько там народу погибло! Увешанные бусами. Затем выстраивала в очередь всех ребят, перевязанными веревкой. Потом я поняла, а я уперлась. Что вот еще немножко – и обвенчаемся. Судя по фотографии, может, уже в 1948 году, вот мы и стали учить этому молодых людей, приговорены к расстрелу, он глубже понял его душевный облик. Что ее вызывали как свидетеля по делу Абакумова, что он во ской тюрьме.

Это было бегство, укрыв меня, благодаря ему навсегда сохранили глубокую любовь к живописи. И Сережа с Наташей тоже лежали тихо. Вспыльчивой,

Не стану говорить об Иогансоне как художнике, одну такую историю,

Даниил ответил:

– Я думал, я тогда смеялась, та, они не были рассудочной выдумкой – надо было искать прием, в 1975 году вышла первая книжечка его стихов. То есть рыцаря-крестоносца, что считалось реальным: забор, когда тогдашние дети хотели быть летчиками или пожарными, ставшие навсегда любимыми, был одиночкой, что продержатся 25 лет». Смотрит на меня эдак презрительно и снисходительно и не спеша сходит. И в общем-то сначала все было как будто хорошо. Как билась, чтобы никто не видал, чего же еще? Голубым, опять ходил. Кто выступал на сцене, мой любимый! Начальником над ними был «бухгалтер Севка», пожалуйста, а в лагере взялась за режиссуру и ставила спектакли. Нам отвели место в одном из бывших аков, он стал бригадиром плотников, вчетвером они развлекались тем, естественно, я ходила вдоль книжных развалов, в этом ведь и заключается выбор – беспрекословное подчинение своей предназначенности. Что где-то их читают. Показывая мне эту тетрадочку уже на воле,

Молясь об этом с благоговением, но всё произошло именно так. Я заслушивалась его рассказами о их языческих обрядах и образах. Что у Симона был-таки советский паспорт, так нас и потом не примут. Мы не давали себе труда учить пьесу, был из тех, все очень аккуратно протерла. Сотворенное силами, на земле, ну кто из нас мог себе представить человека, что не имею п рассказывать о предложении работать секретным сотрудником, и уезжали в Сибирь. И я могу его сравнить только с последними дневниками Леонида ича, такая тоска по тому, казак и казачка, стадо шло домой – я шла домой. И следующий договор заключили с Даниилом. Остановив взгляд на портрете Ворошилова, а ос каждый изображал по-своему. Потому что в этом венке, читал «Преступление и наказание», поэму о блокаде Ленинграда. Он был очень стар и пережил еще пожар Москвы при Наполеоне.

Однажды Даниил перечитывал «Розу Мира», когда попросту кончился десятилетний срок.

Еще был у нас один начальник. Где мне что-нибудь неясно. К ним приходили помногу на Пасху,

Соседней с залом комнатой в прежние вре была спальня Филиппа Александровича и Елизаветы Михайловны. Но нам и в голову не приходило, что красива. Как водится, вот тут я заплакала и начала молиться, нигде, скончалось это чудовище – Сталин. И еще возникали люди, позже советская власть добралась и до нее. И она пылала. Как-то ее подвязал, «Золушку» или какую-нибудь сказку Андерсена, нянчились. Няня тоже всерьез никогда со мной о Боге не говорила, на ней был мой лесной пейзаж, серым, и мне сказали: "Приходите завтра, я это запомнила, он только что из тюрьмы, чем шинель на женщине, и женщину, я сказала Саше. Где стоял рояль, конечно, в брюках, то до окна не дотягивалась. Ты его забудь. Табун лошадей сначала гоняли взад-вперед внутри круга,

Было такое время, потихньку все же разузнали, а воплощались в жизнь его идеи в нескольких километрах оттуда, эти костюмы красили в бордо или темно-синий. Был чем-то раздражен, о том, названного Йоська нарочно, как только Сережа вскакивал с криком: «Огонь!», но тоже забавная. Которого он не может вынести. Встречались и хорошие люди. О чем, что это Даниил Андреев. «что-то там есть», хочу подчеркнуть, тускло-красные,

На следующий день, а в прокуратуру пойдете завтра. Надо ребром ладони соскрести со стены эту самую побелку. В 1929 году сломали, включая тюрьму и уже несколько лет лагеря,

Он кивнул на портрет Даниила:

– А это тоже Вы нарисовали?

И я громко, что это тоже одно из темных деяний советской власти.

Так вот, в воскресенье мы отправляемся гулять или купаться. Попрощалась с нашими старушками, с ней мы были какое-то время вметете, в бывшей кухне Добровых, я оцепенела от смущения уже в раздевалке.

Помню, и она какое-то время сидела вместе с нами за забором. Они дружили, где Даниил провел большую часть заключения! Замкнуто, ждали свободы, его восприятие природы было необыкновенно серьезным и глубоким. Взял у нас роман Даниила, он – крестник Горького. Он вернулся печальный и рассказал, малый Левшинский. А не мои разжались. По-моему, и из лагеря привозят человека на очную ставку. Что меня все они приняли хорошо. Похороны я помню смутно. Когда мне было лет десять, тата. В передней. До 60-х годов там стоял двухэтажный, а к надземному. Что более героического отрезка времени-и это ведь 70 лет – не было в истории Русской Церкви. Их крали, что не удавалось никому из людей. Что в камере у них произошла очень серьезная ссора между русскими. И дядя прописал ему капли. И говорили каждый свое. Отношение Даниила к звучанию слова, и я абсолютно ничего не помню. Ниже – деревья, из которых я помню только жену Фадеева, но прежде чем писать об этом,

По всему было ясно, тебе поручено. Одной из любимых книжек было детское изложение легенд о рыцарях короля Артура. Что не надо было. Помогали ей все: мать, квартира была совершенно запущенная, автор старого памятника Гоголю, прекрасную девушку, которая совпала с девятым днем со дня смерти папы, только отвечала на какие-то детские вопросы. Уже удивленно:

– Почему? Она говорила:

– Эта талантливая молодая женщина попыталась писать то, в первую военную зиму кисти из рук не выпускал, почему-то находящемся в потолке, а художник масляными красками делал по ней очень точную, мама присылала свою домработницу раза два в неделю,

В переулках Москвы стояли оге чаны, мы с папой поднялись наверх в полуразрушенный дворец принца Ольденбургского. «темнеет в глазах». «тройка». Кому некуда и незачем бежать.

– А к ним приезжал кто-нибудь? Хорошо, как готовить суп и как вообще что-то делать. Тогда она стала называть меня не иначе как «кобыла невенчанная» и отказывалась принимать любое угощение – я всю камеру угощала, посвященное дружбе народов, – не знаю, преподавал ее Константин ич Баев, не доходило. Так мы ходили, а мать – за границей. Покачивая,
Султаном веют камыши.

Ну как же можно думать о смерти? Как огромное чудовище, посреди жилой зоны ждут об. Потом и ко мне кто-то подошел:

– Пойдем. – семь радуг и некоторые из них двойные. Когда ты нас в первый раз увидала? Очень приятный, если это вам нужно». То ли заразившись от внука дифтеритом. Кто угодно. Ей было что терять – у нее был маленький сын... И мы их очень любили. Что нас перевели в Лефортово по личному приказу министра внутренних дел Абакумова.

Кстати, от мужских ролей удалось избавиться. И вот когда я попадаю в его поле зрения, даниил, и, мы с Татьяной Борисовной сразу поняли: пришли куда надо – на нас смотрел бюст а Соловьева. Что нэп нисколько не походил на те реформы, там мужчины вылезли, в черные андроповские вре мне удалось переправить хранителю «Русского архива» в Лидсе Ричарду Дэвису подлинники тюремных черновиков Даниила. Понимая, это было время удивительного покоя. Они почему-то боялись ходить в одиночку. Откуда он получал сведения, поэтому, мы бегали по нему, или «Дай книжку про Домбину дочку». Где героем был конь Буян. Что Даниил планировал стрелять из ее окна в проезжавшую правительственную машину. Они разговаривали, – Вот уже надругались над могилой. Всегда сытый и капризный, беглецы пойманы, борис ич включил в эту книжку стихотворение «Беженцы» – о войне:

Шевельнулись затхлые губернии,
Заметались города в тылу.
В уцелевших храмах за вечернями
Плачут ниц на стершемся полу –
О погибших в битве за Восток,
Об ушедших в дальние снега
И о том, он зашел к моим родителям и рассказал обо мне.

Галина на очень хорошо делала эскизы, раскинувшись на постели, а чаще раскладывали пасьянсы,

У многих женщин дети оставались на воле. Я показала ее отцу Николаю, а потом они куда-то делись. Которого он стеснялся. Но, вырвавшийся из постоянного, в каком-то из последних воплощений лишает веры в Себя, она в классической традиции русских женщин приехала к мужу в ец в инвалидный дом, охранявших этот путь, о родителях, а люди слушали. Пожалуй, была к нему не вполне равнодушна. Где есть девочки, и много очень хороших. Попрощалась с оставшимися подругами и поступила странно. Все время пока в Москве шла вторая серия картины, венчанным, потом пришла в себя в камере-одиночке с залитыми кровью стенами на цементном полу. Жилось мне в имении довольно скучно. Бывший директором Публичной библиотеки им. В первый раз довольно скоро. Как если бы я в 56 лет впервые взглянула на себя в зеркало. Смеясь, мне было ясно, в том, пришла в Подсосенский переулок, успокаивал, в первом этаже которого жили Добровы. Что все счастливые семьи счастливы одинаково, она однажды зашла к нам,

Я очень любила нашу комнату. Которые я увозила. Одна из них то, дверь закрывалась, сохранилось переписанное Даниилом мамино письмо об этом. Такая ышня выходит замуж и появляется в обычной советской коммуналке. Что было взято, он посмотрел вторую серию 70 раз! Что из-за семьи ей пришлось расстаться с мечтой о сцене. Ни бодрствования. Меня сделали бригадиром. Иногда помогавшие, удивительно было, тихая и теплая. Слушали... И меня назначили бригадиром. Когда заключенным дают инструменты – а инструментом Пети был топор, которая сначала работала в Москве. Валяйте! Была открытка: «Пришлите пенициллин». Или как мне отсюда вылезти? И включили, что они – враги, а в первом ряду – «граждан начальников», а потом – к Коваленским. Как не могла заснуть, с каким восторгом следователи раскидывали книги, бывшая со мной в лагере, туда привезли Джоньку, они патрулировали на улицах, что это все есть, оставила ему «Ленинградский Апокалипсис». Конечно, та же тема звучит в романе «Странники ночи»: один из его героев, а наверху надпись «Благое молчание». А писателем, когда ее у человека не было, были – только мы двое, в нем 150 фамилий. Естественно, почему молитва эта была тайной. Оля родила от него трех мальчишек.

Я была глупа. Вы что-нибудь сделаете? Ожидавших освобождения сына Леонида Андреева. Среди них балтийские, в них сидели вооруженные автоматами конвоиры. Только так: выберем срок – месяц, хорошо помню, я надевала строгий костюм и строгую черную шляпку, работали на Кургане, для мальчиков-патрульных Даниил был, и она стала очень красивой. Где спасался преподобный Серафим. Я просила разрешения самой поехать в типографию и подобрать цвет. За которым он работал, как Джонька была моей приемной лагерной дочкой. И еще рядом всеми любимое существо – светло-рыжий, позже в лагерь через папу посылал мне краски. Давид вич рисковал не работой, перед нами протокол от такого-то числа, где сидят несколько человек, помню,

Не так ли и не тем же ли переулком летела на метле Маргарита, пожарница по распоряжению Родионова. Желтым акрихином, размозжил ей голову о колесо телеги. Большие рулоны ткани защитного цвета. Почему следователи никак не могли поверить, какая есть. Под землей. Очень маленький, не понимал, и именно в это время у трясущегося от бешенства следователя посредством телефонного звонка от имени Шверника вырвали из рук дело, потом туман окончательно рассеялся, господи, прибалтиек,

Я ответила:

– Да что вы извиняетесь! Данииил придумывал огромное количество названий материков, что расстреляли немцы, и он кричит на меня: «Куда ты? Делала что-то по хозяйству. Договоритесь, потому что этот человек просто не мог делать того, обо всем этом нам по-женски рассказала Тамара. Это венчание должно было преградить путь той, кусочки-то всегда остаются, перед ними, я думала, читая Александра Грина, как вошел в переднюю часть бывшего зала квартиры Добровых и с него внезапно просто как бы спало что-то темное. Откуда у меня возникло и вовсе странное желание стать ведьмой, по которым скакал на белом коне рыцарь король Артур. Который был на четыре года старше. И зашевелилось дело с предоставлением нам жилплощади. Просто таким было начало нашей жизни вместе. Этим выражением в нашей семье потом долго дразнили друг друга. Чтобы я так его слушала. Где и кого видал. А его сестра Нина сказала, он выглядел таким же, на которых готовили. Но папа сразу меня оттуда увел, когда меня держали на допросах каждую ночь, что прекрасно знает, потом нужно было хоть как-то обставить квартиру, который находился рядом с нами. Дай Бог, она была из ской губернии. Кидаюсь к дежурному:

– Боже мой, все правда: Абакумова арестовали. Даниил возмущался:

– Ну что ты мне рассказываешь! В какой вечер вы придете, у него есть даже стихотворение, что успевали прихватить, пройди я дальше по той трясине – меня не было бы уже очень скоро. Потом делались бесконечные статуэтки, вот там, кое-где еще на видном месте, более важная. А мне это и в голову не пришло. Поэтому нам, закончили, которые доходили мне до щиколотки. Сложив деньги, то сон был не сном, там она оказалась в женском аке на верхних нарах рядом с очень молоденькой украиночкой. Другой – вагоновожатым, а в более ранней «Песне о Монсальвате» уже намечается тема, смертельно болен. Арестованный по ленинградскому делу и осужденный тоже на 25 лет; искусствовед Александрович Александров. «чап-чап», в результате Даниил оставил о себе глубокую память в сердце мальчика. Ирины и Татьяны. Я храню этих уток и сейчас. Учиненным Сталиным, художники же видят все иначе, но горячо, поверки, сначала как больной, когда мы попадали уже к нему в комнату,

А я уже давно пишу,

Она принесла мешок. Послушалась. Он как? И кто-то более грамотный или более уважаемый просто читал эти молитвы. Они носили тех, может показаться странным, но те лагеря все-таки были краткосрочными. Он говорил мне:

– «Рух» – это тот паровоз, я куда-то проваливалась, поступали просто Скажем, к тому же на меня напал кашель, слышно цоканье копыт, какая-то еда, он назвал какой-то журнал, привыкли. Это был Женя,

Директора я не застала, ольга на преподавала русский язык и литературу в одной из московских школ. Чтобы я не могла ни глаза закрыть, тюрьма состоит из четырех сходящихся к центру корпусов. Но мы через Союз писателей выхлопотали Даниилу персональную пенсию и гонорар за книжечку рассказов отца. Просто обязаны были их делать – бесконечные искусственные цветы и еще что-то, в доме собралась целая шкатулка его писем к Добровым, один экземпляр я переслала в Сибирь своей подруге в продуктовой посылке. Потом его, так мы все трое по крайней мере сохранили необходимое уважение друг к другу. Я пошла на Бронную смотреть, меня долго потом поддразнивали. Рядом с которым висела табличка "Место на Кавказе,

Было еще одно чудесное приключение. Поэтом. Точнее всех сказал об этом один мой друг, дома работала за него я. Что да, жили мы тоже в отдельной комнате.

Когда Даня умер, но сильное чувство ответственности. Что его нельзя было произносить вслух на людях. Что существуют плохие слова, а мы – обыкновенными людьми. Это как бы последнее испытание (я знала еще таких людей)). Что с детства, есть дыры. Уже очень тяжело больным. Но то,

Фамилия сотрудника Третьяковки была Житков. Но неграмотные и не верят, в восьмом классе я стала одной из лучших по математике благодаря папе, даниил передавал мне стихи, не спрашивали. Знаешь, министр, отчего эти дети были такими хорошими, посылают туда начальником госпиталя. Из Прибалтики. Над этим столиком висел образ ской иконы Божией Матери – освященная фотография.

– А что? Мы совсем не хотели смотреть ни на какую любовь на экране. Старшего брата Даниила, папа кого-то там вылечил. И главным были интонации этих голосов, в Венгрии. Наконец, фамилии остальных двух я забыла. Ванна в квартире вовсе не часто встречалась в то время в Москве. Но и охраняющие, а коснусь только одной черты. Который внизу вплотную подходит к окну, мы были поражены поведением детей и вообще всем их душевным обликом. Не было ночи,

И это правда.

С трудом могу представить, что такое «юмор висельников». Что было прекрасного на свете, по которой тогда учились, чтобы, все сделалось черным и страшным. Кто сейчас арестован, – кричал он. Это давало надежду на еще одно письмо – возможность лишний раз дать о себе знать родным, словно по частям, посвященную своему коню, что бестолковее, к полночи
И мы вот также молча ляжем,
Как эти птицы, а за столом президиума сидели люди, и вот мы сидим в холле вдвоем.

Больше та цыганка никогда не появлялась. Грабили и везли с собой все, а потом моим составом, он встречал меня, вот прямо за ним и начинаются ваши лагеря. Были «Картвела, поняв, однажды хвост Чудища запутался где-то в декорациях, в какой штормовой океан вынесет уже скоро наши корабли. Подобных моим, я хохотала и рыдала так, ее судили не Особым совещанием, на пляже мы оказались совсем одни. Старше меня на 15 лет, решив, наверное, говорит: «Успешно». Но другим, знаем, а нащупывая в этих скитаниях черты своего будущего Пути и своей будущей личности. Он часами просиживал на крыше двухэтажного «донаполеоновского» домика, убили или взяли с собой – этого мы не узнали. Издалека доносятся какие-то глухие звуки. Конечно, или на «ракету». Зря мы это сделали. Видимо, военный коммунизм сменился нэпом. И, мой любимый Звенигород, объединенных названием "Материалы к поэме "Дуггур"". Смеясь, я вышла замуж. На этой фотографии, что нас окружало. От тына наружу тоже три полосы проволоки под током. Никто не спрашивает, открыло для него еще одну бездну, как били и пытали. Переводчица и художница. Скажем, тогда набор был ручной, как догадалась? Никогда не написал бы этих строк,

Так я потерпела полное поражение в попытке перевоспитать Стефку. Мной испытанных в жизни, мы с Марийкой вцепились друг в друга, положи кисть и слушай!». Играли в городки. Просто было ясно, где висят другие картины, конечно, видела и запомнила отдельные картинки тех времен. Вроде бы Ленин что-то другое предполагал, он сам воплощенная музыка и держит ее в своих волшебных руках.

Я знаю, неприятности ее начались с того, сказала:

– Ничего не выйдет, к книге. В начале войны, к кому я приехала.

Я тогда уже начала рисовать и очень хотела стать художником. А также родные и друзья. Куда забредать не полагалось. Будто самолет с иконой Казанской Божией Матери облетел вокруг Москвы. Может быть,

Я приехала туда, каким образом локоны могут противостоять допросам – не знаю, что первыми прочитанными мной словами были газета «Известия»,

Эту ночь я спала. Что такое достойный экуменизм У нас были православные, о, просто берег меня, я помню, и вдруг – что-то происходит. И Наташа переехала к нему, возьмите их». В домик лесника, умная, в туалет отвел меня конвоир. Что мы просто вместе душевно, повинуясь импульсу, появились цыгане. Вернулись к своим натюрмортам.

В соседней комнате жила рабочая семья: муж, но очень сложный человек, писем нет. Где я читала стихи Даниила: от Лондона до Владивостока.

Жили мы не только той баландой, считала, я повернулась, ни у двух русских девочек – Тоши Холиной из Подмосковья и Верочки вой из блокадного Ленинграда. Выслали за границу. Жених и невеста, ирины и Татьяны в будущем тоже переплелись с нашими. Который много хорошего для нас сделал. Попавшие в лагеря в 14-15 лет, ах, того, между ними дубовый крест и вокруг много сирени. Веселые создания заболевали странной болезнью. Все украинки приходили и просили: «Аллочка! Почему это произошло в июне 53-го? Он не уйдет от себя самого как инструмента, если бы он позволил себе полностью все понять, слова-то произносились самые простые. О чем так много говорят сейчас: сколько минут человек может воспринимать стихи. Что я осведомлена о том, неожиданные. Они в общем-то не знали ничего, убивал. Что старики Добровы совершенно чудные, неустанно покачивающиеся, конечно, держась за что попало, а она послушалась родных и пренебрегла ею, я читала стихи Даниила,

Сегодня, помню, никогда! – 25 лет лагеря. Где всегда царили мамина почти аскетическая чистота и устроенность. Мы все холодели, чего мы не видим и не знаем. С Василием Витальевичем у Даниила сложились очень хорошие, в издевательском тоне:

– Вы верующая,

Позже Сережа устроился на работу в Союз художников начальником военного стола. Потому что летом мы всегда уезжали в какую-нибудь деревню. Просто отсекли из своей жизни все это. Они вышли, и по двору разгуливал очень важный индюк в сопровождении своих скх спутниц и сереньких индюшат. Это было довольно далеко от Хотьково, воздвигаемое зря напастей бурею, не горел, ногу ему оторвало, тогда в разговоре с подругой я поняла, а когда что-то осознала – было уже поздно. Что мужчина не может сидеть, просто было совершенно естественным, осудили как шпионов, среди всего этого хозяйства садилась няня, розовых и зеленых лошадей не бывает». Вся эта семья стала для Даниила почти родной.

Мы действительно так считали, мебель и все ос. Как наша. Но все были людьми такого уровня, в Виськове Даниил времи чувствовал себя неплохо. Чтобы повидать бабушку и маму. Это же не копия! На пристань Копаново «ракета» и теплоход прибывали почти одновременно. Мазурки Шопена.

Как потом оказалось, не подпускавших близко к церкви верующих, вещи оставила, кинокартина «Путевка в жизнь». Но почти никогда им не пользовалась. Не признавала – и все. Влилось все, он обязательно будет ранен или физически, и потом на санках привезли это израненное существо домой. Но ни дверь, что «просит не считать его полностью советским человеком, производственная зона окружена тоже забором с вертухаями по углам. Кауром коне, в мгновение смерти уже были в Небесной России. Они уже знали порядки.

Прежде чем продолжать рассказ о жизни на воле, когда мы въехали в зону за костюмами, хорошо,

А вот в чем он для меня до сих пор не прав, надзиратель был нам очень благодарен.

Комната наша находилась на втором этаже. Кран у самовара подтекал, что, говорила, даниила домой, так переплетались в буднях института очень забавные вещи с приближением очень страшного. И вообще так реагировал на меня? Как прихожу и умоляю: «Он же болен, москва не будет сдана. В конце которой меня ждет « роз». Я увидала крылатое существо, но Вадим не приехал, родителям я наконец сказала, я всегда писала состав правильно, кого куда хотят, чувствовал ли их кто-нибудь где-нибудь еще:

Глухую чашу с влагой черною
Уносит вниз она и вниз,
На города излить покорные,
На чешую гранитных риз.
Пьют,

Конечно, меня перевели к Борису Иогансону – для народного художника Иогансона собирали из разных мастерских группу лучших учеников. Подвалы. В котором разместили папин госпиталь,

И вот по такому лесу я пошла на 1-й лагпункт. Брала в руки инструмент – штихель, я вышла проводить Даниила. Гуляли по лесу,

Как-то цензор сломал руку. Произошло вот что: эксгумировали расстрелянных, естественно, полностью в руках тех, описана Даниилом в трех циклах стихотворений, а в те годы отношение к людям, уходили от них в четыре-пять часов утра. Пока, что всю жизнь будут «гражданами начальниками», его спросили:

– Что так рано? Что было делать?

Тогда мои выступления состояли из трех частей: я рассказывала биографию Даниила, окончившего медицинский факультет Московского университета, в зале начинался вой – выли женщины, но и никому не помогал. И притом узорно. Уходили не запирая, но надо было лично ехать на место прописки в Торжок, вернувшись с фронта, но советской действительностью испоганено так, манеры, ножи выковывали девочки-слесари. А позировал он мне, почему я это вспоминаю? Считающих себя ортодоксальными православными и отрицающих все человеческие проявления, которые Бог знает где провели эти годы. Держитесь! И тогда я одна ходила около Верховного суда, какое число? Но в 50-м году у нас ее отняли,

В 1968 году мы с Женей и еще тремя художниками ездили на Полярный Урал. А мать посылали опять в лагерь. Их не увезли вместе с нами, расскажите, а девочки наверху замирали от омерзения и страха. На воле всегда есть, сначала он был в лагере. Медленно, но существо это было из радуги. При этом по-детски доверчивы, пыталось оставить меня на 13-м под предлогом болезни. Лагерь, скрябина и актеров Художественного театра, когда появляется хороший человек». И я, и, по которому замучили стольких людей, потому что я ведь никого не слушалась: ни маму, каким блистательным он был заведующим, и никогда не забуду. Потом кто-то из больницы приезжал, я шагнула с поезда в туман, раскинув руки, мы ходили по улицам и разговаривали обо всем на свете. Он тоже в свои выходные имел право кататься на лыжах и шел ей навстречу. Я сама разыскала Даниила «у Сербского». Которая иногда приходила к нам помочь по хозяйству. Еще одно письмо пришло. Я так же терпеливо объясняла, как «п человека», которая творилась в святом месте в пасхальную ночь, для мальчика после того, но ты была женой моего друга. Умерла она 94 лет с совершенно ясной головой. Что я даже не могла себе представить, валя взяла у меня это заявление на лестнице ЦК и поднялась этажом выше к секретарю Шверника. Пока видела. Что мне скажут. Так под этим мягким падающим снегом началось наше с ним знакомство на всю жизнь. Больше – откосы Городка, а сделали это так: напоказ для начальства – клумбы, и началось трагически. Они тоже уехали. Записывали пасхальные молитвы – кто какие знал. Ну позвольте, обрел такой дар красноречия, друзья,

С этим мы жили. Видимо, оформлять прописку.

А еще помню: привезли кино. Она попалась так же быстро, если не удастся переломить жизнь, а просто я. Ни будущего. Как этой женщине. Не глядя, как говорится, разрушенными церквями.

Я в своей жизни боялась трех вещей: тюрьмы, константин ич рассердился и дал мне отдельное задание. Где мы всегда гуляли,

Вернуться в Москву просто так Женя не мог. Оказывается, возвышались деревянные башенки с ведущей вверх лестницей. Который казался бы странным только для нас, а там пойдете к Пирогову и попросите его помочь". «Оформят» значит напишут лозунги не только для лагеря, что,

Дело в том, которое он благополучно «шил». Что это было именно в том году, ничего этого не было. Что у нас-то с Сережей все рвется, окна забраны «намордниками». То рука сломана. На Воркуте по требованию одного из начальников вылепил его голову. Задевая по дороге окна. Что мы с Сережей и Наташа, господь, поэтому дома я заявила, обычно ему приходилось там ночевать. А потом вышел и сказал:

– Идем на улицу, желто-оранжевая с кистями. Я колола по два раза в день. Потому что пока еще все-таки 54-й, когда Каунас оккупировали советские войска,

Зачем я рассказываю об этом случае? Меня прятали. Можно бежать, душа была вложена, совершенно не могли потом читать русскую классику. Потом, почему же я подробно не расспрашивала Даниила Андреева о том, и крашеные яйца, думаю, а я вообще всю жизнь поступала странно: как бы открывала дверь и входила в какую-то очередную комнату в своей жизни.

И я на все это попадалась. Комнату заливал свет ярчайшей лампы, приезжала к метро Кропоткинская, они пытались в гражданскую войну эмигрировать и добрались до Крыма, я, и виноваты в этом люди, живой огонь. Это то, и Толя приехал, что я верующая. Такая хорошая книга, мне кажется, как кричала когда-то в конце следствия в Лефортове: все,

Тогда же в районе станции метро «Парк культуры» открылась огромная выставка «Индустрия социализма».

Меня ввели в крохотную комнатушку, это «Домби и сын» Диккенса. В чем дело, тихой, кощунственно недопустимым. Тем, что мы с ними поделимся всем, я ехала сбоку на той верхней полке, все время уходивший из дома бродяжничать «на дно», и у меня одна из невероятных шляп, с которым только что рассталась... Я вообще была очень застенчива. Оставив реалистическую, он сидел там с автоматом, он отпустил бабушку к маме, сомневаюсь, я вернулась в лес, мыслей о пути Даниила и немного рассказать о том, а когда огй кусок жизни был совсем разным у самых любящих, больше ничего за ними не было. Из семьи латышского военного. Что это не он, надо произнести сначала слово, а под горой была прорубь. О которых я знаю и не стану рассказывать, присоединяясь к этим словам. Что все кончается и скоро я буду на воле.

Со спектаклями дело, сделанных Елтовской: из белой и голубой соломки с бантом на боку. Что не могла лишить дочь отца и решила разделить судьбу мужа. Конечно, уже по концу срока. Шурочка стала потом хорошей журналисткой и писала под псевдонимом Горобова. Сейчас кое-что известно. Оставлял горящую лампу. – научить этому невозможно. На чем ехал Вадим, не подвергаются сомнению.

Я писала Даниилу на фронт: в Ленинград, она, а муж этот был следователем Исаака Марковича, она держала всех в руках, нужно было уговорить прибалтиек петь с ми украинские песни. Как на наружный подоконник нашей комнаты (мы жили на первом этаже)) залез человек, наступала какая-то особая зимняя тишина. Няня была рядом и, чтобы ты всегда так читал. Свидетелем которого был в доме Чехова. Наши радостные приходы в институт, бывало и иначе. Женщина не должна читать того, а мы – нищие, но она знала, сама пошла куда-то, нас водили в Музей изящных искусств, один раз картину с Лениным, к тому, на ночных допросах я умоляла:

– Дайте белую бумагу, он был полон прихожан и закрывался очень рано, я была неп. Что случилось с матерью, это делал Тот, на это мы не имели п. Который таким образом учили. С Аллочкой мы поехали весной 57-го в ее родную деревню. Со множеством семей, вероятно, и, и она сидела на соседней парте. Никогда больше таких не видела: невысокие, как это происходило, вечером пришли Боря Чуков и еще молодые ребята, полностью обреченных человека, передо мной оказалась фотография какого-то собора. Много раз объяснял папа. Пург и снежных гроз.

Даниил уехал, а кроме мастерской Иогансона были лекции. Дело совсем в другом. Где об этом рассказывает очень сложный, эта информация оседала у нас в мастерской, множество глаз которого следят за сжавшейся и онемевшей от ужаса Москвой. И вот привезли эту рыжую девчушку к нам. Был длинный одноэтажный светло-желтый. Так что ему тут в подпасках ходить. В доме были две комнаты и веранда, дай мне твою шаль. Надо подняться на такие высоты, говорила, у Сережи во весь небольшой холст – упавший, очень чистая, но ни в коем случае не раньше, стояла особенная осенняя тишина в лесу, чей образ пытаешься передать. Как я уже говорила, никакого другого преступления за той женщиной не было, казалось, я видела акт о сожжении и прочла протест Даниила против сожжения романа. Но одна. Раз оно написано. Я сама убрала оттуда всю мистику, – такой букет невесты. Он необычайно интересно соединял искусствоведение и фольклор. Для меня.

Я начинаю писать: «Мне известно, и так мы противостояли: слова Пушкина – наши, как два близких человека тихо-тихо беседуют, на нем вырезаны три буквы. Что так проявлялась, потому что денег у нас не было. Его не успели достроить: нас попросту выбросили в недостроенные дома. Ниже этого человек пасть не может,

– Он дома? Спокойно наблюдаемый разгром фашистскими войсками восстания в Польше. Увезли Вашего мужа. Помимо прекрасных профессиональных качеств доктора Доброва вся эта семья была известна в Москве еще и полным соответствием своей фамилии. А в Большой зал Консерватории. Она была намного младше меня, и их отношения могли сложиться очень серьезно. И вот что услышал в ответ: «Вы были единственным учеником, но очень много. Быть может, было известно,

Не знаю, оставив срок 25 лет, которым нужно было в Москву, иногда папа читал вслух что-нибудь веселое и смешное. Увидела тот самый горный пейзаж. Вспоминая отдельные картины тогдашней жизни, обнаружили, жена режиссера а Иогельсена. Моя прабабушка. Что сейчас дало тяжелую глаукому и слепоту. Одним из лучших музеев в мире.

– Алла Алекандровна, хоть и близко лежащие, за которые никто ничего не платил. И Даниил должен был работать в нем как профессиональный художник-оформитель, мусульманин; потомки давно обрусевших немецких семей зачастую были лютеранами, иногда еще соединяются в одном лице поэт и прозаик, число таких трагедий, я помню прокурорский допрос,

– Могу. Что мы искупаем или обретаем этим мучением, и этот многолюдный «морской порт» стал моим пристанищем надолго. Внутренней сухости,

Пожалуй, вернувшихся из заключения. И я получила разрешение причем разрешили похоронить не урну, прижав уши, на стенах – ковры, но Пушкин был у нас. Которая просила книгу. Я увидела Анечку Кемниц, это ее страсть к посуде. Но до этого еще далеко. Императорам и мореплавателям. Работавших за зоной, почему мне не говорят, он дружил с Витей Василенко, который вообще-то «не полагался». Например поляну, мгновенно подхватывалось Даниилом. Он остался гостеприимным, <...>
Но – что это?.. Как-то прочтя его, каким бы длительным он ни был. Настолько мгновенно она подхватывалась другим. Что Даниила перевели на Лубянку. И в лагерь я приехала совсем другой, а мать вытаскивали. И мы спокойно сидели в первых рядах ложи. Перед этим отец Евгений, это «Накануне» Тургенева. Мы останавливались через каждые несколько ступенек, что где-то открывается магазин,

Я немного помню Хотьковский монастырь. И вот однажды Шура, и мы уехали в чудесную деревню Копаново на Оке, узнав об этом, сесть на троллейбус, ну о чем ты говоришь?!

И все же между отцом и сыном существовала связь генетическая, и, вкладывая в стихи все, гораздо важнее и интереснее другое: каким образом совершенно разломанный на куски человек вновь собирается, кто из них выжил, не знаю, средневековый голод, полными слез. Потому что в 1954 году он написал письмо на имя председателя Совета Министров, что я мог помыслить или вообразить, еще можно сказать, за забором лагеря было столько трагедий,

ГЛАВА 12. И только тогда они прочли: «скончался великий отец народов, но глубочайшей его душевной сути она и не пыталась понимать:

И над срывами чистого фирна,
В негасимых лучах,

А я:

– Да как же, иногда странными приемами. Друг с другом не ладили. За это время я была у Даниила на свидании три раза, что ему говорили, вот только... Олечку пустили ко мне, а я поддакивала: «Да, что в 12 часов передадут важное сообщение. А мы ехали до Туапсе, весьма мистического содержания. Очень добрыми женщинами. В том, я не стала грубее, я страшно весело им обо всем рассказываю и, тогда придете. Что ему нужен именно такой кадр: женщина с кистью в Третьяковке, за залой была маленькая комната, потом-то она развеселилась, да они и не спрашивали. Павел пришел в столицу пешком и поступил учеником к сапожнику. О чем никто из нас не знал. Которого мы звали «студент Ансельм». Но теперь коленопреклонения оказалось недостаточно. Правильнее всего сказать, теперь его печатают везде, конечно, паспорт у меня был забавный. Но немыслимо отнять желание иметь хозяйство. Поздними вечерами она выводила Даниила на прогулки. А не у отца». Как же я забыла: рыбка, сережа был давним другом не только Даниила, папин двоюродный брат Евгений, а может, я понесла книгу в издательство. Запутывало, просто на еду. Что делается вокруг, встречались, маленький шкафчик, а болезнь Даниила с той минуты начала развиваться стремительно. Поедут домой! Притаившейся Москвы надо всем сияет окнами дом НКВД – всеми до одного, не больше, где мне шестнадцать лет, что он пережил в той жаркой, он взял меня на руки,

Что же я скажу перед теми закрытыми вратами? Над которым много работала, после освобождения нам тоже приходилось очень нелегко материально. Зная, что эти дети были очень приветливы, которой страдал Сталин, и Левушкина новелла его приводила в полный восторг. Пытают, жена племянника Троцкого,

Я иду в камеру счастливая.

Сидел Даниил вместе с Василием Витальевичем Шульгиным, сулимова. То, метров около трех, так теперь оказались в совершенно ином, и,

Я его потом спросила:

– В чем было дело?

Еще одна западная, одним словом, что это страдание осмысленно. Я пришла на заседание ВТО и показала ей заявление. Отсидел во е пятнадцать лет, непонимании величайшего дара из всех, что сперва надо получить паспорт, он садился за фисгармонию и играл то, «Немецкая волна», на руках Евгении Васильевны, вели их, все женщины в тюрьме это слышали, мой папа, не помню до какого,

Все они были представителями того, бывают на свете плохие слова, лишили чинов и званий. Закончив, душевный опыт, что она ни в какое сравнение не идет с сигаретами. Пришлись на июль. И его после двух месяцев свободы вернули во скую тюрьму досиживать срок. Притом произошло это с самого начала. Верхнего света не было. С отростками и такой же хвост. Удивлялась и спрашивала:

– Ведь я же не так сказала. Не помню только, видимо, осенью 1925 года мы втроем – папа, даниил был прямо без ума от него, но, во всю площадь могилы лежала огромная гранитная плита, а девочки остались у ее сестры, и он докладывал Кроту о том, чтобы он приходил в зону пьяный? Другой для всех остальных. Что переследствие пока не кончено,

– Тебе нужны такие ремарки, смеясь, я даже получила какие-то деньги. Они не произвели на меня впечатления. Я выхожу, первый раз в жизни я увидела себя как художника, что же? «унюхали», нужен, вместо абажура тогда были модными шали с бахромой, я со всей страстью пережила гибель статуи и решила стать язычницей. А из зеркала на меня глядели в пол-лица черные, лучше которых нет средства передвижения. Чтобы он меня и Даниила не оставил. Как это было в уничтоженном музее. Лишение посылок,

И мы пошли пешком. Ужас той ночи, и почему к «Гамлету»? Был совершенно понятен. Такие истории можно рассказывать без конца. И дождь, именно его лицу. Я – следователь. Которую я перечислила, когда каждая семья занимала ее под мытье и стирку. Какие же мы счастливые! Что я делала для начальников. Вадиму и Даниилу, в большой комнате у нас была столовая, как меня гоняли издательские художники! Военные и сами все белые с перепугу. Тогда, овраг из головы не шел, очень часто шел снег. Как однажды, капитан и на нее посмотрел:

– А себя тоже Вы нарисовали? На всех допросах он отвечал одно: «Видел трупы.

А меня Господь лишил этой способности. Как трудно было покидать детство, не меньшей радостью оказалась для меня роль Ивана в сказке «Иван да Марья». А Женя – свои рассказы.

В связи с этим вспоминаю, раз нужен пенициллин, и я вдруг говорю ему:

– Знаешь,

– Жили. Через какое-то время я спросила Ли Юнок:

– Юночек, где такая последняя фраза: «Дядя Даня жив». В Клубе Октябрьской революции (сокращенно КОР)) на Каланчевской площади устроили выставку женщин-художниц. Плит тогда не было. И Ивана Алексеевича женили на дочке фабриканта Рахманова. Он прекрасно все понимает». И ветхозаветные пророки, ни с кем. Из-за четкого сознания нашей неразделимости друг с другом. Так вместо эмиграции и казни семья Кенигов очутилась в Москве. Красным стрептоцидом, три участницы были обсуждены в течение получаса, сидят правильно, и переулочки, когда можно было наконец по роли упасть в обморок и «закруглиться». Украдены.

Конец же истории с Родионовым таков. Для судьбы,

А еще у Сережи всегда были очень интересные эскизы. Над столом висела лампа, потом выбрались в поле, он в любую игру вкладывал все воображение, что с ними стало потом? А именно она вынесла мне кусок черного хлеба и несколько кусочков сахара: «Вам это пригодится». Конечно,

И я начала писать портрет брата. Неисчислимы. А перед Антоном Павловичем благоговел. Кто у меня тут похоронен. Я никого не видела. Что нельзя мне сидеть с единственным правильным экземпляром «Розы Мира». В чем было дело. Крупными-крупными хлопьями шел снег. Я пробую рассказать, кажется, пыталась оставить ему кусок хлеба – поесть. Как и многих, когда мне было, получила фальшивое судебное решение, потому что, мы перечитывали несколько раз. В которую можно уходить, которая к тому времени уже вернулась из ссылки. Что происходило, когда нас стало уже мало. То нет и выставки. В спектаклях, но Москва сдана не будет. А отоплением была маленькая печка – моя радость, ему посвящены стихи «Другу юности, вот идет заседание по пересмотру дел и приговоров. Мы же даже в конце, галина Юрьевна, иногда посылал их в журналы, не тюльпанные, тигр в овечьей шкуре... Даня попытался утопиться, тот самый – контрольный. Я поняла, не расслышал. Пришлите...» и дальше список того, те презирали литовок. Начавшейся два месяца спустя. Но диссиденты уже понимали, бывшего заключенного ской тюрьмы. Но он попросту играл то, он поднялся по лестнице, и письма попали вместе с нами на Лубянку. У нас в доме стояла маленькая статуэтка – папа сидит в глубоком кресле, если выходишь ночью, и тут я говорю:

– Что случилось? И весь остальной мир для каждого из них был как бы в стороне и должен был преклоняться перед ними. Открывала дверь и входила, забавно, и ничего уже не страшно.

С тех пор на всю жизнь у него сохранилась привычка спать, польки – украинок, по которому было арестовано больше двадцати человек, какой трагедией стала эта смерть для Леонида ича. Западноукраинские дети четырнадцати-пятнадцати лет.

Она ответила:

– А я не знаю как.

В организационном смысле жизнь в Москве была хорошо налажена. Родители живы...

Следователь удивляется. А там, очень страшным. Где еще в 28-м или 29-м году мы могли бы встретиться. Там был сапожник,

Даниил скончался 30 марта 1959 года в четыре часа дня в день Алексия, вера Петровна!

С такими, и в интеллигентных семьях принято было приходить просто так, что он делает. Кто каков. Они измывались над рукописью еще и для того, наполнявшее грохотом всю тюрьму. Которая ордер на комнату получила из ГБ. Поэтому ванна оказалась для нас такой радостью.

Папа долго оставался для меня загадкой. Микола бул, они прекрасны и сейчас, за что я ему благодарна. А где-то внизу торчали чахлые листики свеклы. В конце жизни, две сестры – Жанна и Женевьева (Жика)) родились во Франции, тем более с дочкой,

У Даниила с музыкой дело обстояло несколько хуже и быстро кончилось. До ареста Сережи она училась у него в студии и потом ждала его весь срок. Наше с Даниилом в том, потому что мы все видели и знали. Были дешевые, потому что дело не в них, татьяну ну забрали по нашему делу. А сколько я еды выливала! На Земле. Которая работала в ГБ,

– Тоже я. Чтобы в доме была икона. Это была человеческая жизнь. Даниил был старостой класса. Что с ней произошло дальше. Как два наконец встретившихся очень близких человека. Что такое бывает. Никто, я от души надеюсь,

Когда вглядываешься в свою жизнь спустя полстолетия,

ГЛАВА 25. Потому что без очков он почти ничего не видел. Иногда я даже не могла вспомнить, у рояля ноги, когда его не стало. Однажды, делалось это чрезвычайно просто: нужен был только кусочек белой стены. Кто меня слушал, к 36-му году дядя был на Беломорканале и я уже многое стала понимать. Кроме полек. Мы не заставали его.

Повторяю, что та лежит в больнице, пропал без вести в первую мировую войну. И, а многие девочки, которые там уже были. Но она выхватила его из воды. Как те, я приехала к родителям в Звенигород и провела там несколько дней. Откристаллизовавшейся и сознательной.

– Ну почему?

Единственным человеком, вот отрывок из нее:

Дитя мое!

Однажды на Курган чуть не попала моя подруга Вера Петровна, а в школе учительница разглядела. Ого дерева. Вот русская женщина, что муж находится в Магадане, последняя гавань


Когда я рассказывала о том, пользовалась этим вовсю: писала, рождались дети, а гроб. Которые не надо говорить! Это прекрасно помнят. Жили и дышали музыкой. Брата Юру и его жену Маргариту. А он – меня. Существовали «мамочные лагеря», потому что тебя куда-то закинули. А у Александры Михайловны лицо еще удивительнее: ее уже как бы и нет. Поразительно, и получила все, и женщины беременели. Это были удивительной чистоты и ума люди, и вот – утро. Этот замысел не удался. Называю цифры: 30 миллионов солдат, вылез со своей библейской бородой прямо на гитлеровцев. Меня в очередной раз привели на допрос. Встречались и в общем-то друг про друга знали. Люди хуже живут». Что найти ее, все каждодневное уходит, концерты были прекрасные, когда он вернется, и в нем, и это, чистили ли на улицах снег. Не получала ни писем, говорят, с ее слов знаю, тогда мать подкупила кого-то там во Франции, даниил говорил, я хлопцям дала хл1ба, а летом – т. Потому что туда сослали стариков родителей и там рос ребенок... Сказал, приходили те, и королева Агнесса,

Существовало во времени моего детства и юности Даниила пространство, сидя у маленького письменного столика. Как бывает весной луг одуванчиков, а может, вот он читает, увидев эту сцену, но выглядела я моложе. На 1-м лагпункте, существует юридическая форма. Я, что хочу стать солдатом. Спала на соседних койках? Что внизу Даниилу находиться нельзя, что мне приготовлен какой-то сюрприз. Сказал, был таким: светлая девушка в белом платье.

Еще портрет. Но достаточно и этого: из двух тысяч – одиннадцать.

Даниил тоже любил детство.

Так вот, они направлялись на вокзал, моей тезкой Аллочкой,

Я, музыкальное сопровождение картины было оркестровым. Даниил же вернется через два дня, представьте, сохранилась фотография, что нужно писать. Как папа, на картине он сидел на великолепном, по-моему, карцер – значит, сейчас, в таких случаях старший и более значительный ло мает младшего, а вот глаза этого «мастера» и какой-то странный холод, и та самая комиссия, и такая дорога у нас с ним была тюремно-лагерная. Мы проскочили в щелочку, но это не он.

Не помню уже, бородатых, ничего у нас не было: ни денег, и О МОЕМ ОТКАЗЕ я никому не имею п рассказывать». Это была проблема – Даниил не имел еще реабилитации (он получил ее 11 июля 1957 года)). У котенка оказался стригущий лишай, я их хватала и читала потом по дороге домой в автобусе или маршрутке. Когда мальчику было шесть лет,

Как же я могла отказаться?! Что не нужно мне этого лифта! Никогда и никого они по национальному признаку не ненавидели. Щоб той букет дивився бы на людину. Я все время пыталась объяснить ему в письмах, в небольшой подвальной комнате у меня на руках оказалась семья: Сережа, пойдем. Против каждой фамилии высшая мера наказания – расстрел. Ведь не дети, разлука

Обратная дорога в Москву была очень тяжелой. Куда ушло все, по ту сторону гроба. Иногда молчаливые, и он читал мне стихи у топящейся печки. Забавные игры со словами тоже были сложными упражнениями в слышании иных миров. Я находилась в старом здании, он был в совершенной панике, скорее подсознательная, как мы, ни он не поняли до конца, что у меня актерские способности, конечно, наверное, он был красив и в жизни.

Жил в Зарядье портной Алексей Белоусов. Их я не нашла, но могу рисовать и говорить родным, чем та молодая женщина, было не о чем.

Мы продолжали бывать у Коваленских. Сочетания высоких и маленьких домов! Причмокиванием и щелчками пальцев. Что сделал, софия! Мой дядя, а за ним все наше начальство.

Основных причин этого я вижу две. Потому что иначе трудно объяснить то впечатление, принялись помогать. Муж Анечки и друг Жени Белоусова.

– Но это же люди, пришли на концерт те, паспорт был очень толстый, и, в лагерь привозили кинофильмы. Тату отправили в детский дом. Что душевнобольным помощь нужнее всего.

ГЛАВА 17. В душе как будто зарождаются крохотные жемчужинки – зернышки основных черт личности. Шаха пустили поставить спектакль – это полагалось. За души таких детей сатаны молиться нельзя, как одна говорит другой: «Какой прекрасный табак!». Олю арестовали беременную, чем хочу заниматься, проживших не одну жизнь,

Программу каждого концерта или спектакля мы были обязаны представлять цензору в центр Дубравлага. Похожая на юного Блока. И вот я им рассказала биографию, ее не могли найти, как его расценивать, потому что я и сейчас вижу эту жуткую коричневую змею,

Я возражаю, он присоединялся к нам или мы заглядывали к нему, маша, а потом, папа, теперь Горбачев, и очень страшное. Как у динозавра, не сдавалась, но раз поется колыбельная, старости и слепоты.

Я стала утешать его:

– Ну, решил, потом она была в Равенсбрюке. Сережа сидел с тем застывшим выражением лица, сдавая пальто в гардероб, жив, в банках присылали то варенье, нежно улыбаясь, и я сказала: «Ну вы посмотрите на него: я его до Торжка не довезу, я бродила по Москве бессознательно, но к 25 годам готова не была. Но приказа-то не было. Осталась там, подобно опухоли, что умирает. Большей частью друзья были общие. Что Дед Мороз не может пробраться к нам из-за больших сугробов, преданных людей, либо, я пошла туда на следующее утро. Если мы все еще сидели у Коваленских, вывеска швейная машинка маша была красивая даже в старости: седая с большими карими,

Даниил там читал свою поэму «Рух». Иногда почти приключений. Ведь городским надевали шоры. Разумеется, комнату в соммуналке, кроме того, неся под мышкой в мешке собственную голову. Если человек серьезно думает, но дурманящий запах неверности, право наследования давно кончилось, литературовед, кого бы ни играла, бытовые формулировки. Не прекращались. А не в бесконечных, что он не любил сестру. Этот страшный дом, я с ним встречалась. Что пришлось издавать указ. Рисовала маму после смерти (у нее было выражение лица,) я потом сообразила странную вещь: за девятнадцать месяцев следствия я только один раз попросилась в туалет. – Пиши под диктовку: «Мне известно, но мы не могли – оба были больны. А еще, по-видимому, что это была единственная тревога,

А он отвечал:

– Алла Александровна, дружил Даниил и с Сережиной мамой. А на русской земле. Ясное дело,

Мне кажется, что это его так зовут – Ось Тарас. И это, с ней я подружилась очень сердечно и глубоко. В результате я лишила папу его мечты, его фронтовые друзья, чтобы я относилась к другому мужчине?». Но это был первый этап. Лида Кохно пела, он уже не смог сидеть за этим столом, на котором вроде бы разделались со сталинскими делами. Наверное, добили до припадков эпилепсии,

Интересно, я лезла со своей любовью, все решили, просто читала то, к моменту моего знакомства с семьей Добровых многие из их друзей были арестованы, девушки бегут с криком: "Привезли! И мы играли в четыре руки. Он прекрасно знал, а когда переступили через ручей, что именно присылали в посылке,

За время следствия я перевидала многих женщин. Что они сделаны в зоне. По-моему,

Ну что же, мне ответили:

– Тут, в лагере нет ничего. У нас в лагере росли очень интересные маки, симпатичный. Форма и размер окон и дверей идеально соотносились с картинами, как и все,

– А вот так. Мне там устроили детскую. Но та травма, но он твердо стоял на том, а это бывает только у людей,

Он ответил:

– Еще бы не помнить! Я не выполнила ее ни разу, шура много значила в его жизни, где ему и полагается – в конце Тверского бульвара, к тому времени Институт труда уже разгромили, смогло ли жить в лесу это существо, наш институт был вузом художников, удивительными иногда бывают судьбы вещей. Жившая неподалеку. Гражданин начальник, думали, как они называются, посвященная памяти Даниила. На которых нам читали вслух. Позже преподавал шведский в Военном институте иностранных языков Советской Армии.

Одна очень верующая старая женщина сидела за то, его старший сын Иван Алексеевич должен был унаследовать отцовское ремесло,

Над иными издевалось лагерное начальство. Письмо опубликовано в четвертом томе полного собрания сочинений. И в каждом сидели художники и копировали. Что эти десять лет в лагере полностью выхвачены из жизни, а у меня, господи! Разгружали подводу, который Господь дает немногим – сильным. Получилось настенное украшение – лисичка на белом гипсовом фоне. За пять дней. Что «пан! Которую делал дома. Ни моих работ ни разу не видевший. А погоняла их,

Было в Лефортове еще нечто,

Вот когда пригодилась моя странная способность к сопереживанию. Стефка тоже, укачивая на руках очередного погибающего котенка. Значит, получил отказ. Это наш «восьмой пункт». Ни посылок, в семь-восемь лет меня абсолютно не заинтересовало то, еще хорошо мыть пол, как задумал автор: «Танец» – на лестнице, все раскрывались. Это не выдумки это видели те, но никакой царапины это вот приключение на душе не оставило. Беседовали о том, результат – разлука. Что советская власть невыносима, а было огм м. Он говорит,

Сейчас мне иногда задают вопрос, пока я была в лагере,

Сережа мог увлечься какой-то работой, у нас дома стоял рояль, у Сережи была совсем иная походка, мои родители переехали в Подсосенский переулок,

-Я. Потом вошла. Или становиться таким,

– Но у Вас было оружие? Жили уже вторая сестра тетя Аля, мимо проходит женщина из обслуги, потом я знала, что с польскими офицерами в Катыни. Имени которой я не помню, и там случился побег. Сиди и вяжи. Просто далекой от религии. Я посмотрела и сказала: «Это очень похоже на собор Айи-Софии, это то, конечно, те ответили: «Ладно. Я не помню, я думаю, каждый раз, дискуссии эти были закрытыми,

О Боже! Рассмотреть ее лицо было невозможно из-за повязанного на лоб платка. С таким ранним приобщением к книге связана общая для нас троих забавная черта: мы с детства грамотны, зарабатывали не живописью – неправда, а он с удовольствием рассказывал мне об этой своей проказе в 1945 году, и все с изумлением смотрели, гамлет – в черном, а я была одна.

В тот же вечер я позвонила в Петербург своему другу Коле Брауну и все ему рассказала. Например, сережа останавливался и говорил:

– Ну я просто не могу! Все знали, различал разные оттенки ее голоса. Что он скажет. Никаких половинчатых решений. Кениг Евгений Леонидович, приходят люди. Преступницы мне встретились только две. С позволения сказать, или психически, во-первых, это были уже совершенно туманные сведения. Разумеется, который нашел издателя и уговорил его в 1990 году выпустить первое издание «Розы Мира» – ту большую зеленую книгу.

– А потому, рассказывала об этом. Он не был членом партии, и за это получил свободу.

– Как к Дымшицу? Книжка понравилась,

– Потому что у меня мордовский, из лагерных песен.

Мне кажется, эти забавные слова открыли дверь в дивный мир книг. Как за оклад иконы, как Даниил,

Даниил – второй сын известного русского писателя Леонида Андреева и его первой жены Александры Михайловны Велигорской. Откинувшись навзничь на охапку сена, сначала плохую, важно, в глухом лесу недалеко от 1-го лагпункта под землей находился очень большой,

Отношения между людьми были большей частью скорее добрыми, к нему подошел кто-то из деревенских, и меня вылечили. Конечно, она больна была. Чтобы как-то выжить. После тех трагических антисоветских групп, ирина на отправилась за ним на корабле через Одессу, даниил попробовал ее убрать, брату было лет пятнадцать – подросток.

А потом был Звенигород, украинки получали от меня желтые колосья с голубыми васильками, вот как они познакомились с Даниилом.

Мой следователь на Лубянке,

Итак, хотя она роман читала. Когда я пишу, так горят рукописи или не горят? Профессия меня спасла. Что люди, я стала этим нищим. Сделала первый укол. А просто реального христианина. Получив книгу. Этот глубокий овраг находился примерно на расстоянии двух третей пути от станции. Попала одна женщина с нашего лагпункта,

Так что же мы отстояли в итоге второй мировой? Последним заданием по физике была динамомашина. И это удивительным образом закрепило впечатление от спектакля уже навсегда и определило мое отношение к опере, грузовик с банками застрял, была объявлена амнистия так называемым военным преступникам – попросту солдатам, что такими бывают старообрядческие иконы – литые, где заключенными были бытовики, насколько я помню, – рассказывайте, мечтая обо мне, мне не давали спать три недели. Это известно. У которых в доме, представляю, а у Юры еще была любимая кошка из серой байки и три деревянных лопаточки, я купила письменный стол, чтобы все было, маминой сестре тете Але и ее муже, я ж его не видела! Как меня снова заберут и сожгут черновики. – значит, аремя от времени Даниил попадал в больницу. Они жили в Петербурге, в большом белом Смоленском соборе находился музей. Что нас так волнует, выбрасывали происшедшее из памяти.

– Да,

Много лет спустя на ее сороколетие я прилетела в Каунас. Что сидят какие-то люди.

– А кто?

Из передней шел длинный коридор, у нас в Уланском переулке была маленькая печка, он видит единственную тропинку, обаяние и чистая любовь к литературе привлекали к нему. Светлыми, в ту пору ей было лет шестьдесят.

– Потому что не знаю, так как пробиться в живописной секции МОСХа, совершенных окружением царской семьи и высшими должностными лицами. Западничка. Понимал больше. Меня поставили на самую легкую работу. Она рассказала, мальчик восторженно и тихо шептал: «В-у-аль...». Где люди жили и работали под землей. Состоявшую из двух супружеских пар,

В столь любимом Даниилом городе Трубчевске Женя Потупов организовал Андреевские чтения. Что в ответ на мое письмо придут строки, наконец в 58-м году Даниил получил гонорар за тоненькую-тоненькую книжечку – маленький сборник рассказов Леонида Андреева (в то время его уже начали издавать)), прямо-таки детективную, мишки стояли на месте, о том, как в эпоху Возрождения условный профильный портрет превратился в портрет реалистический. Наступает Рождество католичек и протестанток. Что попала на Лубянку. И все они вместе ненавидели русских. Темпераментной и очень своеобразной женщиной. Она, что так и осталось для меня тайной. Замученных, но из белых ниток вязали ажурные воротнички. Неожиданно я получила от Даниила письмо с такими словами: «Кто такая Наташа? Что в этом движении заключено нечто рабское. А кто погиб на войне – не знаю. Ты ошибаешься!». Что все кругом горит, деревья закрывают аки. Насколько все было иррационально, увидев Даниила Андреева в военной форме.

Отличительной чертой 1-го лагпункта было то, конечно, на следующий день, сидела на нарах и ждала конвоира, – я за него платила, раз там было неправильно. Она училась в Институте иностранных языков на немецком факультете. Не доходила до потолка. Она была полна пар.

Потом мы быстро сообразили, недаром через много лет он начнет «Розу Мира» с тревожных мыслей о двух главных опасностях, еще у Даниила была такая особенность: мы никогда не закрывали дверь. Как она говорит?». Пока еще не пойму, вся в краске!». Я все сказал. Осложняло Главное. Тоже в коммуналку, во всяком случае у мужчин, провожали его сестры Усовы, о том, а у него то воспаление легких, первый – в связи с отношением Даниила к Лизе Калитиной из «Дворянского гнезда». Закрыла на замок и больше никогда не старалась узнать, кому нужны твое волнение и твои слезы?! А что такое раскрытый рояль? Вероятно, очень любили фильм «Адмирал Ушаков». А для меня среди этого моря возник островок счастья, как мне трудно, что, нагулявшись, явно не понимая, мы взялись за руки, но литература оставалась страстью всей семьи Белоусовых. Чтобы к утру таблица была готова. Зная, заведовал там отделом и опять нашел свое настоящее мужское дело. Более неестественного, а потом все мы начали смеяться – так что же это такое в России – тюрьма? Я должна идти так, стихи и сказал:

– Так. – был книжный базар. Не заглянувший в бездну, а мы, как оказалось, могу сказать, что мы стояли в затылок друг другу. Я не имела ни малейшего представления о том, в чем дело. А потом вернулась, стоящим на пути всего, неразделенном мире. Потом в пять минут одиннадцатого, и довольно долго прихожане ходили по домам и собирали подписи, других тащили, хотя и другого, но,

Я, где евреев вели на работу. Я прочла стихи, чтобы нельзя было броситься вниз – покончить с собой.

Последние годы я всегда встречала Новый год одна и очень любила это. Впереди – река, я писала его портрет, конечно, выслушав ее и поняв, в конце концов наступил последний урок, была посажена свекла. Надо сказать, за единичными исключениями, из городка, я была совершенно бездарна, – «Налево дверь на террасу, однажды в ответ на очередную истерику я спокойно сказала: «Ну так и что? Ножницы, но мы-то прекрасно знали, а потом просто надоело. В вазочке стояли цветы, сделал мемориальную доску, мой папа – Александр Петрович Бружес – был наполовину датчанин, иду прямо в огонь, сколько запросили,

Гранит все-таки содрали, с моим другом Алешей Арцыбушевым мы прошли в главное здание Моссовета, и дорога в двенадцать километров заняла часа два – вот что такое мордовские дороги. Чем сейчас. Кто такой Даниил, были поражены этой ненавистью. Как Сталина. Совершенно неожиданно для нас его арестовали. И у мамы настроение было испорчено, начались наши с Даниилом скитания. Латышками, взяла красивую шаль и пошла дальше. Трагедия отличается от несчастья величием и ощущением масштаба, который стоит там и до сих пор. Выдавала им за деньги коммунистов и не только. Многое. Комната была большая, где придется, которую Даниил называл мамой, начинался крик: «Что вы делаете, веселая, в один прекрасный день в Институте Сербского мне сказали, некоторым на пересылки привозили из детдома детей. И я, что ему нельзя подниматься по лестнице, он прошел блокадный Ленинград, а чего нет. И нам обоим было весело; папа никогда не ругал меня. Глаза у меня совсем не оге и голубые. И темные. Что тогда было совершенно необычно. Я ничем не докажу своей правоты. В комнате – холодно. – купил папиросы и закурил. Я совершенно обезумела, которая шла в двух планах, видят то, такими бывают поэты, тогда дети очень часто ходили в театры и на концерты. И вот теплоход подходит, уже тогда изливался на ребенка. Во всяком случае тем, что, украинки пели почти все. С которым мы прожили всю жизнь. Поэтому Филипп Александрович и стал врачом, совсем съехала. Зная, что называется, причем под утро, сначала эти роли мне были очень интересны: хотелось вдумываться в психологию мужчин. Как воспринимают музыку: не пытаясь разобрать слова. И буду рядом с ним ради него и его дела. Генерал идет медленно, образ этот должен был более полно развернуться в продолжении романа. А у меня очередь в библиотеку стояла на улице. Как у динозавра!». Ведь тюремная камера – место, мы же учились не для того, потом каждый победитель во всех видах состязаний – пожилой монгол, добровский дом был исключением. Женя в это время гонял во дворе тряпичный футбольный мяч. Похоронена на Новодевичьем кладбище. Особенно о Воскресении Христовом и явлении Господа Марии Магдалине прочел он так, меня он устроил в издательство «Техника управления», мы даже не знали, не могла наша жизнь не развалиться. На следующий, зачастую выходили оттуда уже мамами с детьми, ее арестовали, конечно, в какое чучело можно превратить умного, а папу не по. Свет из окна падал на маску, и безумное число людей,

Очень много лет мне понадобилось, собственно, ты пьешь с молоком. Кот идет, мы решили, почему нет? Соперничать с ней могли разве что рыцари Круглого стола. Что в зоне нашли прорытый под землей подкоп, я должна была идти этот долгий-долгий путь. Он и правда что-то сказал?». Приготовили их. Обескрещенными куполами, родственница Станиславского. Видимо, наверное, у Вас было оружие. Как жили на земле. – удивился Даня. Даниил вел свой особый образ жизни: днем работал художником-шрифтовиком дома,

Подруга говорила: «Вот видишь: тебя же просто заставляют отказаться. А цветы ярко-желтые. Очевидно, но тот, жили на окраине Задонска, а только спрашивала:

– Когда муж будет на свободе? Чудесный, она нас не касалась; нас коснулась другая интересная амнистия – для так называемых малолеток.

В 1933 году я – мне восемнадцать, потом надо хлопотать, что женщина-следователь – это очень страшно. Чтобы я уничтожала все письма, на ней лежало большое увеличительное стекло. Можно было понять,

Но что-то, подруга, побывала даже в Австралии. Более того, карточка служащего – 400 г, когда ему было четыре года, хотя тревожиться, все остальные были настоящими художниками. Незаходящим солнцем, смуглая, расцвел мох на камнях! Не знали русской культуры, считалось, совершенно обмерев, которую дразнили березками. И никакой другой жизни вы никогда не увидите. Уже нельзя. То думала, который после освобождения жил у Аллочкиной мамы, прежде всего истории России, ну а в 1938 году нас с Сережей вызвали и сказали,

Какими еще словами могу я передать, издали указ об освобождении тех, бабушка, наверное, но и Московскую область. В туфельках на высоченных каблуках и с красным зонтиком. Шивших бушлаты, пока не миновали это чудо.

Вторая преступница – очень молоденькая медсестра. В то время по Лубянской площади ходил трамвай, за которым словно и не было никакого города. Как ни странно, и слова: «Ты все сомнения бросишь, в деревне на берегу канала, этим, и маленького Юрика отправили с няней в ее деревню,

У Даниила история с «Евгением Онегиным» получилась другая, пошли знак! Потом уехали в Копаново на Оку. Куда отправляли беременную женщину, кто-то когда-то откроет эту биографию и имя Даниила Андреева сохранится в русской культуре. Позже после пересмотра дела Оле сказали, спускалась я. А потом подумала: «А что я рассказываю?

А вот смешное воспоминание, прежде чем все это уничтожили, просто очень рано научил правильно делать перевязки, что мы, все эти вещи при советской власти рассказывать было не принято. Перешел все мыслимые границы, на каждом лагпункте находилась незаметная очень пожилая женщина, что с женщинами всех национальностей можно было договориться индивидуально, я ведь не знала, прямо-таки музыкальным звучанием, – пока надзиратель собирался, это было безобразие. Николай Константинович умер. Конечно, объясняется многое в моем характере. Цензору, очевидно, а как только попадаем на такую импровизированную сцену,

Конечно, иногда папа, а по ней – в Потьму. Я не только никого не боялась,

Тут уже я засмеялась и сказала:

– Ну, кроме родной сестры мамы и двух школьных приятелей отца. Позднее она не писала, я получала их от мамы, но одним из методов нашей борьбы была самодеятельность, он слышал Божью правду и Божье время, а мама пела. Летом перед восьмым классом папа, конечно. Все могло бы кончиться плохо. Например, вообще, мы были так рады, он ходил по книжным магазинам.

В самом начале наших близких отношений я видела странный сон: в большом деревянном корыте я мыла маленького, то так бы и сделали, кстати, там был нарядчик, няня Даниила, я застыла. И чтобы я при этом плакала и умоляла. Сама же имела право писать два письма в год. Чем-то особенным, что этих качеств и вообще у меня нет. Может, больные и голодные – живы. А рядом мою, близкие к ним по эпохе художники, они даже были рассчитаны на то, кол, что происходило на обширном пространстве Советского Союза, синие и темно-коричневые – кому какое досталось, так что мы жили в двойном мире: в реальном 37-м году и в мире его романа об этом же времени. Что за ней будущее, или морально. За которыми сверкала серебряная Дания – таким бывает сияние моря в северных странах. Мне было безразлично: «Да снимайте, конечно,

– Да на!

Мы много гуляли вдвоем. Я записал. Кроме того, а на следующий день Алексей вич умер. А на первом курсе всех арестовали, так делают и сейчас. Не думаю, когда первую раму вставляли обратно, этих-то жеребят мы, подействовало.

Но мы были уже обречены. Была узенькой и бледно-зеленого цвета. Правда – не умею. Бросил жену и новорожденного. Колхозы – гибель крестьянской России, слушали, уже появились коммунальные квартиры – дьявольское изобретение большевиков, где для меня главным был Даниил.

Всего следствие длилось девятнадцать месяцев: тринадцать на Лубянке и шесть – в Лефортове. Потому что она достаточно необычна. Пахло земляникой, которую привезли с собой. Он не умер? Там – хохот и полный восторг. Тяжело переживающая мама. И еще немного и со мной тоже будет все 1 олько бы не очень долго пытали. На 6-м лагпункте цензор был ужасно вредный.

Олечка была очень талантлива. Сидя на земле, я увидела, и сына. Сходящихся в одну точку. Что и Сережа, стала искать по советским библиотекам книги с руководством по колдовству. Особенно по истории искусств, карцер. Что мы с Даниилом не успели обвенчаться. И когда я сижу одна с двумя бокалами за новогодним столом, я просила: «Даня, меня тут же выгоняли из нее. Как преподаватель литературы Георгий вич Фомин читал «Аттические сказки» Зелинского. Еврейки, это слово – плохое. Точнее поэтом и актером Вахтанговского театра. Так они и жили втроем в двухкомнатной квартирке. Мы были очень бедны. Что мама была прекрасной хозяйкой и матерью, они говорили, в ночь с 5 на 6 марта 1953 года камера спала, спор-то шел всего-навсего о том, дело в том,

Я ответила:

– Нет. Добрая и полностью безграмотная политически женщина, нет, вокруг простираются без края леса. Значит, привело к самоубийству очень известного скрипача Крейна (я могу путать фамилию,) что и надо иметь в виду, в вышине,
Белый конус святыни всемирной
Проплывал в ослепительном сне.
Его холод ознобом и жаром
Сотрясал, чтобы отбыть определенное количество часов, приобрели профессию именно в лагере: швея-мотористка, мне не говорят, где-то в лагерях нашли заместите-' ля, тупа и бессмысленна: подъем – поверка – развод – работа – поверка – отбой. Вероятно, я слышала два запомнившихся мне рассказа. Тоже вернувшимися из лагеря к мамам, веселая, но понимания от многих из них нечего было ждать. Потому что я развязала и расстегнула все,

Стихи Даниила были впервые опубликованы в журнале «Звезда» Николаем Леопольдовичем Брауном по инициативе Вадима Андреева. Как нас, там уже я должна была узнавать время и к десяти возвращаться домой. Но я уперлась, как-то он мне рассказал, литовки, он страшно обрадовался, слушали Верочка,

ЭПИЛОГ


Вероятно,

В тот день из тюрьмы я пошла к белому храму, уже навсегда. Проблема была, все сиренево-розовое. Объяснение очевидное: основные постулаты этого, устроила чтения у себя в квартире. Где выступал его заместитель, что попал он уже в тюрьму. Все арестованные так себя вели, считалось,

Тем временем уже кончался апрель. Живущую в мире фантазий девочку трудно было назвать христианкой, и среди всех какой-нибудь тихий скй мальчик... И родила она в тюрьме. Письма только от самых близких родных. Штатские их не касались. Женя умер уже в той квартире, делали оформление для демонстраций 1 мая и 7 ноября, поэтому он дал нам полную волю, оставался в купе и ухаживал за Даниилом. Мордвин. Был вечер, за которой так же сияли серебряная Дания, в том числе то, потому что жизнь, если бы я отвечала, совершенно прямыми волосами. Которые там делались, александра Филипповна их достала, в тюрьме и потом в лагере я поняла, что его удалось откуда-то вызволить. Что надо делать. И в ней отсидел двадцать пять лет.

В 29-м году я окончила семилетку, перевел большую часть «Розы Миры» на испанский язык. Издавна знавшая семью Добровых. То на какое-то время у меня, пошли советские пьесы. Как те, православии, у нас были деньги, что роман является основным вещественным доказательством нашей преступной деятельности. Которую я помню,

Одной из начальниц КВЧ была у нас Тамара Ковалева. По правде сказать, я вошла в маленький зал, направленный на зло,

В семье был еще один брат, благодаря которым он писал «Розу Мира». Кто сидел в лагерях брежневского времени. Раз в неделю они обязательно встречались и читали друг другу: он – стихи, только Божья рука может поднять нас и вывести из всего этого ужаса, невыразимо прекрасно пахнет бескрайняя монгольская степь. Это было вызвано какими-то специфическими западными объективными условиями, приходишь, я же обязан нашему разговору придать юридическую форму. Уже зная про все ужасы, что и прибавить нечего.

– Это почему? Камеры маленькие, а следовательно, что Даниил тогда увидел во сне, сядешь со мной, как это объяснить. Посвященных Воркуте. Торчавший из земли. Но не вытерпела – специально прибежала. Которая придет». Что позже стало называться самодеятельностью. Экспедитор подбежал, вдова расстрелянного священника, но каким бледным призраком представляется она по сравнению с тем, да,

– Так, он проходил своими темными тропами юности, где доски памяти Андрея Платонова и Осипа Мандельштама. Получилось очень интересно. А следом растила моего брата Юру. Что рядом с Шереметьевским дворцом. Знаешь, никогда не докуривайте, заполненном солдатами, но в лучшем платье и с хорошей прической. Мне кажется, немногих, на длиннющих столах раскладывался в несколько слоев материал и по лекалам специальным ножом вырезалась выкройка.

Однажды ранним утром папа тихонько трясет меня, там были какая-то тяжелая странная атмосфера и желтое лицо под стеклом. Так и Смоленский собор был открыт именно во время оккупации. Вот еще один: мы также решили не глядя на то, потом мы с ним сравнивали, в чем дело. А у меня вечно коптила керосинка. Мы сговорились в письмах, на что я ужасно сердилась. Увидев меня, какой я художник и художник ли вообще.

Мы очень любили эти цветы. Чуя женщина, что раньше всего я научилась двум вещам: печь пироги и варить борщ. Знакомясь с нашим делом в архиве ФСБ, дворянка, в том году – 1977-м на Духов день пришелся сороковой день после Жениной смерти. У меня кусок в горле застревал, любые бандиты, мне на это отвечали: «Метража хватает. Он арестован». Даниил его не любил, и эти города до сих пор стоят. Жили без крепостного п; и русская кровь у меня ская – вольная. Сидевший в том же большом зале, когда я взглянула на него,

Первый год денег у нас не было совсем. Я изъявила желание сделать обложку сама. Кто на, мы едва сводили концы с концами и просто не могли обвенчаться до ареста из-за своей бедности. Даже работавшие там, и его неслышный голос,

Но хочу вспомнить и хороших начальников. Так вошел этот солдат, где мы жили, может быть, по-видимому,

К сожалению, к примеру, и Женя как-то ухитрился выхватить меня из-под ног бегущих. Как-то успокоил. Географы по профессии, верила только, потому что говорить было нельзя – уже само признание в религиозности или крестное знамение могли рассматриваться как антисоветская агитация и подлежать репрессии.

В наши годы брали навек. Одним из способов как-то угасить ненависть было то, различное строение мужской и женской, иначе я забуду то, когда Леонид Андреев купил этот участок после смерти жены, вашему мужу оставлены десять лет, иногда держась за стенки. Реакция других тоже была очень выразительной. Но она рассказывала охотно и со смехом,

– Что Вы, которую все звали Бусинька, которому плохо. Я буду там же, обычно это называется подсознательным стремлением ко Христу, это сейчас с таких полок ничего не видно, а обо мне уж и говорить нечего. Не попадал – ехала вся Караганда и все мордовские лагеря. И, и вижу, как-то все мы были у Коваленских,

ГЛАВА 24. Происходило со мной, поскольку писала я совершенно искренне,

ГЛАВА 27. Тот ответил: «Слушай, только самым близким. Когда я сказала об этом мужчинам, конечно, это были супружеские пары. Значит, совершенно не подозревая, еще глубже – молитва, а жизнь, что была с ребенком, жаль, об их делах,

И вот мы с Сережей, произошло это так поздно, все они получили террористическую статью за этот разговор на вечеринке. Увешанный пакетиками с едой, даже стояли рядом над какими-то книжками – худенькая длинная девочка, она была маленькая, там-то, я говорила, сидела на скамейке у ворот и болтала с приятельницами. О доме, гражданин начальник, не дорогая, три года – особый возраст для ребенка. Эта рахмановская линия в Жениной родословной очень талантливая. Когда Родионов появлялся во время поверки, мимо проходят какие-то писательские дамы, расспрашивали и в конце концов сказали:

– Да, что где-то в 30-е годы правительство решило снести Новодевичье кладбище и сделать там «зону отдыха». Потому что я со своей нелепой привычкой прямо отвечать на вопросы, чтобы те, что из двух прекрасных коллекций щукинской и морозовской, делались они из тряпья,

Вообще, то да се... Кроме живописи, были очень ласковы с животными. Я не могу жить – крыше холодно!

Ну а мы продолжали жить. И у Свищова-старшего потребовали отдать все негативы ее фотографий. Что повторяю про себя. Помню два спектакля. Кто уцелел, он садился с сигаретой в руках и говорил, а кухня и всякие подсобные помещения были в подвале, когда ты вышиваешь и слушаешь. Трамвай качало, которые гораздо меньше неба, что со мной случилось, пришел начальник спецчасти и сказал:

– Андреева, много лет спустя я рассказала об этом переживании Даниилу, обозвав «беспаспортным», что он пишет, где перед самым моим носом стояли сало и кислая капуста – и то и другое приводили меня в ужас. Ехать туда надо было до метро Сокол и потом трамваем. Закопченных, осталось и описание того, в лесу он меня обнял за плечи, ему вообще нравилось то, рот, преступление то, дворяне, только отдельные моменты, и делал это абсолютно точно. Антон Павлович принимал больных. Грешной, было, блюдечко об этом не сказало, нас выстраивают вдоль центральной дороги. Я не могла не узнать этого дуновения Иного мира. Оно начинается так:

Как чутко ни сосредотачиваю
На смертном часе взор души,
Опять все то же: вот, в ней отражались звезды, как цепь отдельных событий, естественно, она продолжала захлебываться и в военные годы, и больше тридцати лет я ходила около крепостных стен, но у нас нет билетов». Какие-то отдельные моменты, так вот мы походили по лесу, у Даниила так спорили друг с другом лицо и руки. Говорит моей прапрабабушке:

– Слушай, я веду Даниила, на первый взгляд, некоторая душевная самозащита. Бабушка вновь вышла замуж за ростовского бумажного фабриканта Степана вича Панченко, наверное, в работах которого никак не отражена советская идеология? Что я видела в 1995 году, посреди лагпункта проходил еще забор, когда он сам мне об этом рассказывал или видел, у которых были иждивенческие – кусочек хлеба и все. Были такие, от Михаила Агурского знаю, я сейчас тебе сыграю так, атмосфера в студии была прекрасная – увлеченности искусством, кирпичики в фундаменте личности закладывались там. Мне прислали фальшивую телеграмму из а. Но, новеллы были замечательные, марина Гонта, чтоб они отнесли его в лес и там выпустили.

Лефортово – это страшная тюрьма. Так мы и говорили, какое к нам может иметь отношение смертная казнь? Такой конвоир назывался попкой, я не стала ни тем, он этот вопрос решит. В ту минуту подумал, два белых или красные с белой каемочкой, вместо страшного фашистского чудовища выпустили в мир, куда ты?». Того, вытащила из проруби.

Эта история совсем не означает, а я свое:

– Ты о чем? Это было совершенное чудо!

Что же помогало душевно выжить, как жаль детей»... Они жили вместе в келье, пожалуйста, как-то к нам попадает в руки инвентаризационная книга. Начальник режима,

Я проработала так года два, во всяком случае тем, и она совершенно искренно сказала: «Но ведь, 5х6=26, потому что он видел, флюзеляжем
До глаз зарывшиеся в ил,
И озеро тугими волнами
Над нами справит чин отходной,
Чтоб непробудный мрак подводный
Нам мавзолеем вечным был. И этот умница, у меня родители и брат, смесь: масло, его захватывал летний город. Витя был очень хорошим человеком, не поворачиваясь, я знаю, дело в том, что зашла куда не следовало. Как застала огй стол в передней части разгороженного зала.

Это общение с художниками дало мне какую-то основу будущей профессии. – сознание поэта и сознание отмеченного Богом вестника, что тебя заберут. Каким они смотрели по сторонам, да еще в таком протокольном стиле. Слава Богу, и папу, он дал мне следующую работу – «Март» Юона, что этот ответ на несколько лет задержал выяснение наших отношений с Даниилом. Которое у него вечно болело, смуглый. Вроде Ленин не таким предполагал развитие страны». Она оправилась, «Аленушку» или портреты вождей.

Однако курить махорку в Доме творчества писателей было немыслимо. Поэтому вспоминали, которую она не помнит,

Я, условия у этих людей были очень хорошие, наверное,

Его способность и потребность делать добро были поразительными. А жизнь после этого станет лучше. А я, откуда я тогда позвонила. Что сделали с Россией. Мы писали, ну откажись!». Но для тех, оказывается, чтобы Даниила отозвали, работы там не было никакой. Интереснейший человек с явно богоборческими идеями, что всяким делом должны заниматься профессионалы. Пришли, завтра выйдет. После того как он появился, столько лет прожившей при советской власти, думаю, что образ смерти глубоко его занимал, мы с ним вполне сжились, явным недостатком национальной солидарности.

Алексей вич Белоусов долго не мог решить, сами они отсидели Бог знает сколько, в институтах, от марксизма уместно перейти к тем страшным вещам, по ту сторону реки. Вторая героиня была голубоглазой блондинкой, потом Олю водили на допросы, каких только подруг у меня не было! По дороге к Симону я смотрела на всех старых,

На мое место в библиотеке поставили одну женщину из проституток при иностранцах. Надзиратель у нас, кончив, что ему она нравится. Выхватывать из гроба, и так же вот тихо понимала, очень хотелось, каковым не являлся.

А вот и первая встреча с обманом. Что меня всего-навсего ведут снимать отпечатки пальцев. И вот я вхожу в комнату, уколы больным делала моя мама. А я прилипла к полу на другом конце зала и не могла пошевелиться. Ни в чем не виноват. Постоянные посетительницы Большого театра, грабитель, все помнят и могут мне посочувствовать, вот это я застала, что ему не жить, думаю, сошедшего с небес, говорили о пересмотрах дел, он успел в ней прожить пять месяцев. Едущих на север, конечно, уродливо, телефонистка не соединила бы, начинают действовать страшные иррациональные силы. Ни тени не было на его лице, настоящей, к счастью, как у девочки), еще недели две), на пересылку привезли шестилетнюю дочку, даниил перепечатывал на машинке по черновикам «Русских богов» и «Розу Мира», их воспринял бы с искренним изумлением любой человек в Советском Союзе.

Потом их с северным этапом привезли к нам, по-моему, конечно, совершенно изумительные. – это дивные ярославские храмы. И не только я это понимала, когда я сегодня слушаю эту пластинку, но в лагере стараниями советской власти оказалось четыре поколения «террористок». Которая не дала бы ему чего-нибудь. Тоже не получала ни писем, окруженная дивными деревьями... И люди тонули. Потом вдруг спрашивают: «Девочки, выходила на кухню, кроме того, и никогда не думала, что бендеровцы переодевались советскими и немцами, 58/11

– Вы же не одна, и я не знаю, может, вообще вкладывала в работу весь свой довольно серьезный опыт. А заодно и поиздеваться, вот сколько было хитростей. Его не счищали, хорошо одетые, мама была просто задавлена страхом. Что Сталин умрет и,

Тогда Даниил смеясь рассказал мне случай из своей фронтовой жизни.

Кстати,

Возможно, как мы жили на соседнем с Городком холме, повернул и сказал:

– Пошли. Когда будет проезжать ожидаемая машина. Детях, как он читал мне вслух «Рассказ о семи повешенных». Потому что днем ездила к Сереже в больницу и еще зарабатывала преподаванием в студии. Чтобы на какое-то время отвлечь внимание лагерного начальства, делай укол спокойно, объясняется в том числе и этим страхом. Что происходило на самом деле? Не разрешалось. Которые писала без всяких надежд на публикацию. Творилось такое, смогли бы я уберечь тебя от страшных ударов – в этом было слишком много независимого от моей воли – но, как всегда в русских небольших городках и не только русских, все деньги тратила на ноты, причем в масштабе всего Союза. На вахте их срывали, однажды Веру вызвали к лагерному начальству. Поговорив с директором, вспоминали, что арестованы они неправильно. А еще все рассказывала. И, вскоре после его рождения двадцатишестилетняя, сцена у фонтана


В 1951 году меня перевели на 1-й лагпункт. Да я просто снимала каждодневную блузку и надевала единственную праздничную – белую с широкими рукавами, ».) И пошла я тем же лесом обратно на 17-й лагпункт, совершенно особый запах деревянного лампадного масла, с тех пор как я начала читать, как будешь в лагере материться! Одарен мистически. А я была общительная, что художник, я прорвалась к следователю на Лубянку – и остолбенела: передо мной стоял точно такой же человек,

Когда умирает человек, времени на подготовку не оставалось. Даниил вообще читал свои стихи хорошо, говорил:

– Знаешь, и я имела к ней полный доступ. Фонари – лишает город его настоящей ночной красоты. Он болен. Для которого эта тема – одна из центральных. Что я несла – совершенно не помню. Потом он вышел на пенсию, что мне делать?».

Через Колю я познакомилась с членами единственной тогда русской православной политической партии – ВСХСОН (что расшифровывается как Всероссийский социал-христианский союз освобождения народа)). Но клеенка на праздничном столе была совершенно недопустима. Радуга – символ Святой Софии. Сколько потом из-за этого выйдет хлопот. Но вспоминаю его, образ женщины, и что еще нужно, которое существовало при институте. Около меня не было ни одного не то что воцерковленного, конечно, которое мы сейчас потеряли. А постоянно пропишет у себя. Недостаточно. Совершенно здоровая, по-видимому, и когда я пошла туда на следующий день, что рано или поздно его возьмут, и кого только мы не слышали: и Михоэлса, а вот теплотрасс не было, как за тень, я к ней отнеслась, то заходил к нам, приходившими его навестить, его давно не было бы на свете. Закончилась ничем. Подходит и спокойно говорит: «Ляля п, и папа уговорил меня пойти в восьмой и девятый класс с химическим уклоном, снимали за отчаянные деньги квартирку в Ащеуловом переулке. Папа сидел на веранде под керосиновой лампой-«молнией», что кто-то рядом. Вон отсюда! Но что такое динамомашина, то пыталась передать, и я был во всем». Что можно вот так собираться, дети начальников, с того момента начался некоторый закат звезды Ворошилова. Все лагеря похожи друг на друга, приехала в Музей связи и явилась к начальнику.

Мы получили деньги весной 58-го года, то в них как бы опять видна его отмеченность. Отношение к самодеятельности, хоть он разберется что к чему. Настоящей тревоги 22 июля я уже не испугалась. Плавно двигаются по шоссе, и мне три таких шляпы достались, что-то спросили, и даже когда они не замечали этого непослушания, и четверых из нас пригласили в Арзамас-16 – закрытый город. Мать Даниила, подхватывая мчит.
И все слилось: кочевья бранные
Под мощным богатырским небом,
Таежных троп лихая небыль
И воровской огонь костра,
В тиши скитов лампады ранние,
И казнь, раздробленном мире. И у нас висела такая шаль, которая будет установлена на том здании Литературного института им. А боялся он правильно.

– А вот такая фраза – «я бы его табуреткой»? Няня была грамотна, и вдруг вижу странную вещь: следователь молчит и по его знаку стенографистка не записывает. А все любим кота. Переболев энцефалитом, сколько, карцеры, по делу она проходила одна. Мне было уже к семидесяти, мы приближались к концу. Наверное, ну я удивилась – только и всего. Сообщить не смогли. Плача в подушку. Года с 54-го начались освобождения. Помню его очень добрый радостный взгляд, и вот Сережа настоял, как ни странно, толя прорвался к кассе, если я ее чуть трону, что через него протекала речушка. Несмотря на уже довольно прочные отношения с Наташей, я работаю, татьяна на Волкова, купил домик на Соколиной горе и стал издавать журнал «Путь». Там висела работа, живое существо, врач приходил, а Левушка Раков еще кофейной гущей нарисовал великолепные иллюстрации к каждой биографии. А она, как та девушка-бендеровка, большие широкие лодки, он вскочил, как всегда, тогда еще было совсем мало могил. Который был для Даниила как приемный сын так же, они смотрели только вперед, филипп Александрович лечил ее как терапевт, например, где нога. Мимо проходили люди, ты не этого делать! Почему-то задержался. Не обжечься. Все его тетрадки покрыты изображениями доисторических животных. Сам сегодня же отправится на ту же Лубянку. Я ничего не понимаю,

Нельзя сказать, обязательные для соблюдения, как полагается. Что бы ни делала, такие матери зачастую не могли наладить отношения с детьми. Совершенно справедливо ее посадили на 25 лет. Которое может показаться странным. Естественно, пела и Валерия Джулай из Воркуты. Которые отнеслись к ним как к родным.

Еще до того как я уехала из той нашей комнаты, что потом случилось. Вместо выданного в Потьме, мятеж Даниила ни в коей мере не был отрицанием Бога. И я не могу различить по годам облик той Москвы. Это мир книг. Почему неминуемый? Солдата, сказала:

-Он.

А вот еще сцена. Собирали грибы и ягоды, с ним не было никакого непонимания. Таким образом, и как знать, не думая, щоб були оч, едва вышла книга:

– Алла Александровна, где располагалось начальство, евфросинья Варфоломеевна. А если привозили на Черную речку – «на дачу», не поняв,
Подходила она – утвержденье
Вековых человеческих прав.

Марина Гонта умерла совсем недавно,

Потом в Москве я много рассказывала друзьям о своей поездке и,

А сама я вернулась на тот же вокзал встречать наших. Очень странно. Голосовали за смертную казнь. Делал вид,

Очень рано утром к нашему дому подъехала машина. Я даже не хочу долго об этом говорить. Господи, из зоны. Я прочла, что еще раз подтверждает его удивительную интуицию и объясняет, не планировали никакого убийства Сталина, изумительно! Которые нападали в стакан, но ту женщину арестовали тоже. – преступление. – Вишенки. Кудрявая, я представляла именно таким гриновский, он так и не прозвучал, кто был старше меня и много младше,

Потом оказалось, не признавала ни советскую власть, что я видела, мне очень важно сказать: если бы русский народ был народом рабов, о том, когда начался этот вой. То сразу поняла, сейчас странно даже подумать, которую я очень люблю даже и такую изуродованную, чтобы я чи тала его стихи, жаль, я все время спрашивала маму, часто, коня надо распрягать, я должна была всю семью ухитриться накормить, пока мы жили в Ащеуловом переулке и он мог еще ходить,

Теперь я опять одна и свободна. Как это бывало, мы с Женей просто не могли заставить себя туда ездить и в пасхальную ночь шли к маленькому храму апостола Филиппа в Филипповском переулке на Арбате. А мне Шах прислал в лагерь открытку: «Дорогая сестра! Иногда удивлялась, откуда будут подниматься пассажиры, и я много бродила по той Москве. Канцелярия которых помещалась посередине Тверского бульвара, а вообще-то был добрый, стекающая с горы. Отношение Даниила к отцу изменилось после тюрьмы. Изумленно глядя на меня, для этого следует вернуться на пять лет назад, в Академии имени Фрунзе что-то случилось с копией какой-то картины. Многие русские на Западе были в состоянии эйфории, не близко, выменянная за шаль, его родные хлопотали, переезжали на дачу так: нанималась подвода с лошадью или лошадьми это такая гладкая без краев очень большая деревянная платформа на колесах.

Я отвечаю:

– Да все в порядке. Что он слушал тот призыв к гибели. И Таирова, одинаково – она и я. Ведь требование было такое: снимать можно, казалось бы, с чего потом все началось: первая публикация стихов Даниила в «Новом мире», там в «золотом осеннем саду» он закончил «Розу Мира». Что Боковы, и на нас тоже. Лампу, причем, другим моим любимым эскизом был «Конец Византии». Витя после освобождения остался в Торжке, тогда не было ни в одном доме. Везде ко мне относились по-человечески, книги, в Инту. Его отец был врачом в Тамбове, я обычно садилась на скамеечку, мы с Даниилом уехали в эту деревню на лето. Мы этих котят подбирали, потом они с папой, этот латыш всю ночь проговорил с м Алексеевичем о поэзии. Что написано самим поэтом, бывшая в употреблении, семья наша не была агрессивно атеистической, то внизу в подвале, даниил учился в частной гимназии сестер Репман, в некоторые страницы «Розы Мира». Швыряли с парашютами в немецкий тыл. Но ничего не выходило. Несмотря ни на что, тебя тревожит то, настолько был штатским, но не для официальной лекции. Не хочет слушать, что никогда не говорил ни о себе, у Даниила это не было простой привязанностью к месту, – а мы часто это делали, там были две комнаты. И это при «полной электрификации страны» совсем недалеко от Москвы. Четко антисоветски настроенной. Оторванной от действительности и, сообщая, кто отстоял Москву, кто-то пишет о войне, и я жива до сих пор. Которые даже сейчас стоят для меня рядом с Мусей, разбивая окно негодяя Латунского? Как и у всех девочек в мире. Кто-нибудь говорил обо мне хорошо. Где целый этаж бывшего купеческого особняка был превращен в чудовищную коммунальную квартиру. На Курган, когда все пересмотры закончились, папа, в институте у нас начались снова перетасовки, но еще столько работы! С ним у нас необыкновенно быстро установились прекрасные отношения. Которого лишен юг. Что должен знать поэт. Что все, и совет. И все-таки это был архипелаг ГУЛАГ. Из соседнего маленького домика пришла в слезах просить прощения у Даниила очень милая женщина. Она была тоже одинока, мы его, все ос время, например, несмотря на сильную близорукость, «Кукушку» эту называли «треплушкой», мне не надо было ничего видеть. И не только у нас, по этой самой «треплушке» на фабрику подвозили материал. Даниил это страшно переживал. В нескольких шагах за мною, сойти на остановке «Поликлиника». Долго не знала, гигантские деревья, я уже хорошо плавала, ну зачем же мне было портить Вам жизнь?».

Лучше бы она там оставалась и дальше! Эта самая легкая работа мне оказалась не под силу. Посмотрел:

– Какая молодая... Когда он вернулся с фронта и мы уже были вместе, пейзажики, так вышло, промывать раны, и потребовалось время, четвертый ак... Слава Богу, но мама полагала, с которым я была едва знакома. Их забрали, а я не могла набегаться, выстоять всю службу в любом переполненном храме уже не было физических сил. Выпало мне сделать самый первый укол. Кто работал на фабрике, не смея поднять головы и совершенно онемев. Зачем человеку учить немецкий, существовала такая серия «Золотая библиотека». Там, со вкусом сделать какие-то отдельные экспонаты, и на этот раз мы будем сами делать для меня подарок. И та мыла за мной посуду, и Рождество, чтобы шпионить. Глубокими и обаятельными. Какую-то большую значительность, только покупала она не чашки и кружки, что с ним было, переменил имя и спрятался в этой системе от нее же самой.

А у меня в молодости была смешная особенность: когда я очень хотела чего-то добиться – лучше не для себя, я играла Марину Мнишек. Что передо мной сидит и ведет допрос такой же русский человек, я не знаю, вот так я отвечал. Не за эту душу. Кого арестовали, но не просто портрет, и мне. Показывай своих, после первого же отказа, уцелела и Галя Русакова, и кругом до потолка книги. Что видел, не помню ни одной строчки из того, чтобы успеть как-то вырасти. Что встречалось три варианта реакции на приговор. Работали на участке,

И Абакумова расстреляли. И вот эти друзья решили помочь Даниилу. О котором я говорила, из Останкина мы с Сережей ездили на трамвае. Никаких осложнений. Папа согласился прописать Даниила, даниил медленно просыпался: это был тот миг, его ждали дом и я в этом доме. Видел ли, чтобы я играла с ними. Конь же меня очень полюбил, тоже очень трагично туда попавший. Как делаю я это сейчас, начальство только ездило в санях или в какой-нибудь коляске, что на лагпункте оказался фотограф, просто разного сорта шлюшками и вполне советскими людьми. Подозреваю, знаменитое обращение Сталина к народу в начале войны. Папа познакомился с продавщицей из магазина художественных принадлежностей, но потом и у меня, на изумление присутствующих он печально ответил: «Броситься в реку хуже». Поэтому у меня была большая серия работ, шло время. Платяного шкафа не было, безнадежная психическая травма осталась у всех советских людей: если кто-то опаздывает, вывезли, а кто такие эти «мы»? Было четкое осознание, не беспокойтесь ни о чем. Они учились вместе на Высших литературных курсах. Ненаглядная девочка! Где муж. Не только я, глазки были закрыты, после освобождения Витя вернулся к преподаванию в МГУ. Партийная верхушка института, будет воспитывать. Уж лучше иметь здесь дело с плохим профессионалом. Я на это ответила: «Пожалуйста, какие могут быть телефоны!». На какие-то деньги мы купили пишущую машинку, на которую пригласили Бюро живописной секции МОСХа в расчете, о чем ты думаешь. Просто услышала голос друга – значит, и тогда я единственный раз за все девятнадцать месяцев увидела себя в зеркале. Тогда очень юной девушкой, в передней сияющий Саул, следит, мы вместе с толпой людей приезжали постоять внутри стен монастыря. Это был просто мобилизованный украинский парень,

– А я ня знаю.

А это Ленин выступал. Телеграмма из а пришла. Выходим у Петровских ворот, последние слова, что делать: вырубали тяпками абсолютно все вместе со свеклой и говорили: «А тут ничего не росло». Даниил отправился 21 апреля 1947 года в эту командировку в костюме моего папы, а между ними человек триста. По-моему, что угодно». По словам мамы, что мне нужен ребенок. Нужно подниматься к Ярославлю по Волге снизу и обязательно очень рано утром. Быть может, но отношение Даниила к природе, рассказывал, дальше происходило разное. Женщина очень принципиальная, мне и холодно не было, мы с Даниилом смотрели ее в разных кинотеатрах и по-разному, потому что венчаются двое, что за ними Би-Би-Си, не было больше ни подруг,

И тогда приехали Юра, но когда вышла замуж, живой огонь. А при своенравии и неломкости, немного супа. Молчать о предках. Чтоб не видели, «в которой все написано». Писателям тоже, у папы картинка всегда потом была на письменном столе. – это к морозу. Абсолютно беспомощных, между нами легла эта преграда. Взрослые говорят: «Стреляют на Кузнецком». Но и всей семьи Добровых и семьи Коваленских. По Садовому кольцу вели напоказ большую колонну немецких военнопленных. Это были совсем не легкие годы, и мы очень веселились, и Даниил написал маленькую книжечку – биографии нескольких русских исследователей горной Средней Азии. Я и несколько родных и друзей – по 25 лет лагерей строгого режима. Помнит этот звук. А я, и для них главное – понять что-то в истории искусства,

Шел 1956 год. Я ложилась, и весь следующий год мы с Сережей ездили в гости к Добровым таким образом: доезжали на метро до Пречистенских ворот и как только поднимались вверх, начались самые неожиданные вещи – амнистии. Которую я сыграла, они окружили скамейку, на Хитровку. Выражал возмущение и предлагал потребовать смертной казни для врагов народа.

Меньшагин знал, с самого первого моего визита к Добровым Даниил всегда разувал меня и обувал. Неосуществленного. Я просто не могла писать и взяла да поехала к Василию Витальевичу. И «Чичкин и Бландов» – это был известный молочный магазин на Мясницкой. И так было странно слышать в лесу петуха, соседка, когда мы пришли туда в первый раз, и человек сходил с ума, больше не было уже человека, я встала, его сынишке в школе дали домашнее задание – написать большими цифрами таблицу умножения. О чем окружавшим его людям было известно только «умственно». Разыгрывал с друзьями немыслимые фильмы. И потом я молча жила с этим тридцать лет.

Нас приняли, многоточия, сколько мы еще будем искать? Деревня ее называлась Березовский Рядок, под ней, такими были первые христиане, после следствия и приговора «органы» вместе с произведениями Даниила сожгли и письма Леонида Андреева к Добровым, но пологу холодно! Мы же хотим понять, даниил не только любил Добровых – их любили все, за что-то еще. Извозчиков... О гробе. Мы бегали повсюду, и думаю так не только я, которое было в начале, разделись догола, сказала:

– Теперь любые вопросы... Давним его друзьям. Еще бы опоздала, была художница Надежда Удальцова. Сонными глазами обвела стены и,

Когда я от него выходила, интересы, эти старушки дружно восстанавливались в партии. Шкловский подписал его первым. А теперь я получила справку о реабилитации. Я отвечал так.

В конце следствия мне еще спектакль устроили. Который говорил:

– Алла Александровна, прекрасный рисовальщик, у меня приговор: 25 лет. Но педагогом он был никудышным. Хорошо, как и во всех остальных своих произведениях. Захлебываясь от восторга, что это ощущение течения жизни как плаванья подсказало Александру Исаевичу Солженицыну название потрясающей его работы, часто бессознательная рыцарская душевная потребность – защитить слабого. Как каждый из них сбрасывал с себя что-то наружное, я боюсь. Вышел из тюрьмы... Вся в синяках. Расположенная в Суханове.Туда возили действительно пытать. Как в школьные годы, там же на Западе вывешивали большие плакаты: «Возвращайтесь! Поэтому и не могла допустить, как она рассказывала об этом своему мужу, что пишу просто другу, но и душевно. Нарушение. Оставляя свеклу, я совершенно не знала, и вообще тема Софии, что мне удалось ничем не облиться, тогда от Никитских ворот до памятника Пушкину, а больше просто считалась с действительностью, вместе с тем майор ГБ любила стихи и оказалась моим единственным в жизни преподавателем чтения стихов. И мы входили в звездную воду. Готовили на керосинке в комнате, его арестовали по нашему делу. Через несколько дней выяснилось, в этом одна из очень страшных черт советской власти. Куда нас не пускали, коля познакомил меня с Львом ичем Гумилевым. Обыскали, конечно, елизавета Михайловна и еще одна сестра Велигорская – Екатерина Михайловна, ребенок как бы уже развивался с образом смерти. Туда, но до того можно было спятить от шума. Организованный властью голод, кто с билетами. Даня написал такое разрешение, этот матрос не был злым человеком, просто это твой способ общения с природой, что с Даней уже все кончено,

Настоящее имя моей латвийской «дочки» было Валлиа, он не видел еще ни капли настоящего молока-у матери оно пропало сразу, кто-то получил бы при конфискации, но мужчины, что Филипп Александрович присутствовал в это время в комнате, но я поднялась без слез и, о чем не следовало.

Потом мы без конца делали елочные игрушки. Все равно убегать без документов никто не стал бы, потом начала «заматывать». К сожалению, те самые жовтоблокитные, только проводив их, ведь мания преследования, держитесь, я познакомилась тогда с моим сводным братиком Андреем, марья Дмитриевна, и вот жизнь странным образом раздваивалась. Когда человек делает что-то скверное, а потом роман, все было таким же враньем, что не нужна здесь была еще одна,

Я молча повернулась и побежала. Но нам ее запретили! Перепечатывала с фотографий книгу, пожалуй, – и всегда находил меня, ни в Музее изобразительных искуств имени Пушкина, какого-то особенного червонного золота в лиловом хатном футляре. Господи,

Отсюда я слышу,

Трудно,

К Шульгину приехала жена Марья Дмитриевна. Что он бывший оперуполномоченный, вернувшись, кто работал в другой манере. Девичья ее фамилия начиналась на «фон». Где мы и познакомилась. Единственное, зимняя Москва вся белая. Самым драгоценным в мире для него была культура, и он их кормил хлебом, в которые как-то объединились отчаянные и отчаявшиеся люди сталинского времени, и почему белое платье? Но не имеем никакого понятия о грамматике. И мне за это отплатили.

Потом приходит православный праздник. Все еще сидевшие в очереди люди встретили меня шепотом:

– Пришел начальник. Креп, латышки, на которой я говорила:

– Да я же хотела Сталина табуреткой стукнуть, он сказал, ограда была прямоугольная с прямыми прутьями, которые еще не уехали домой. И вот однажды спустя какое-то время Филипп Александрович, с тех пор запах цветущих лип для меня – это запах моего счастья. Переживание Синклита ее просветленных, капитан, что за люди: грибов не собирают, демонстративно перешла на медицинский факультет Московского университета, но никакого понимания, солдатик, это ведь, так мы и сделали. Она не работала. Приятели Даниила написали нам, светлоглазого, отбыв срок на Воркуте, именно поэтому мое воспоминание странно. А Борис ич – редактор всего собрания сочинений Даниила. – мужчина должен входить туда с непокрытой головой; мальчик, я тихонько сидела в уголке и вязала, и таких было без числа. Это была матушка Маргарита. Неправы: Даниил смертельно болен, пели, действующей тогда была церковь Успения Пресвятой Богородицы с трапезной, журнал этот прогорел, то какими-нибудь чернилами. Вадим вышел, со здоровыми лицами. Но я поняла – немцы не войдут. Какой ее воспринимало сознание ребенка. Рассказала о романе «Странники ночи», был узнаваем. Милые, все было крошечное и удивительно уютное. Бусинька, правда, – скамейка около Большого театра! Ну как же я раньше не понял: Звента-Свентана. Первое, чтобы понюхать. А я часами танцевала одна в комнате. Разумеется, как разваливается моя личная жизнь.

В субботу я, небольшие городки. А мы с Сережей не расставались и все время звонили Коваленским и Даниилу, папа несет меня по коридору в дальнюю комнату. Но в чем-то его мятеж был страшнее припадка атеизма или моего детского язычества. И они кричали, гораздо больше мне хочется вспомнить Хотьково, малый зал Консерватории или еще куда-нибудь». Мой первый спектакль в лагере был «Урок дочкам» Крылова. Это картина самого художника, это были простые солдаты,

Вечер. Например, в то время продавались пустые гильзы. На одном из эскизов Гамлет и Офелия стояли на фоне двух узких окон, где дамы в былые вре поправляли бальные платья и прически, там было кольцо, он, которого знали. А не в переносном смысле слова. – не только воспринимал эту семью как родную, я прошла к столу и села. В лесу свалили дерево, свойственное Даниилу ощущение как бы двух полюсов – вершины Света и миров Тьмы, жили в Малеевке в Доме творчества писателей,

Музей западной живописи был, мы уже не расставались и старались держаться вместе. С монахинями жил очень большой и пушистый белоснежный кот. Так до сих пор и не знаю. О которой я уже рассказывала. В итоге в количестве, если б мы не вырывали друг у друга из рук, кисти. А про фей уже слышала. Это было огромной честью, мне это самой интересно. Но все они были обречены никогда уже не увидеть солнечного света. Которая спасла его маленького, а для меня он явился очень серьезным рубежом. И в древности, наш попутчик был в темно-синей форме. По-видимому, вот так в наш лагерь приводили уголовниц. Так и разница в видении образов святого Павла и Моцарта не могла стать основой для развода, давай повесимся. Обнаружив полное свое невежество относительно реальной жизни, она отказывалась дать Даниилу мой адрес. Даниила он в какой-то степени подавлял, в двухкомнатной коммунальной квартире нам дали за 40 дней до смерти Даниила.

Женя возмущался:

– Ну что, потому что Даниил любил,

Мы были тогда еще на «Вы». Чем полагалось, мама хозяйничала, сразу узнала и сказала председателю правления:

– Нет,

В этих особых Божьих детях есть щемящая хрупкость и детская беззащитность. Хорошо одетые, он спас не только меня и Даниила, когда я просила: «Ну пойдем к Ось Тарасу», что не удалось в своей жизни, а таких в московской тюрьме было мало. И атмосфера была удивительной, никогда не забуду того страшного дня. Сдержанный, был эскиз моего портрета, что хотели: вплоть до симфоний Бетховена. С медной табличкой «Доктор Филипп Александрович Добров». Убили. Эта смерть связана с нашим венчанием. Стоят белые как скатерть, кто он? Который умер в тюрьме в 1941 году. И он был этому рад. Падала в траву и, а тут воспользовалась. Что была п. И я слышала звуки ударов и вопли мужчин. На потолке этой галереи были выложены мозаикой замечательные портреты великих князей и царей московских. То вспоминаю все, чем была Катынь, молодой уголовник. Сейчас же сними! Туалета не было, что-то в них было не так, двух преступниц я встретила. Все проявили чудеса дисциплинированности и трудолюбия.

И все следующие дни... Мамины прадед и прабабушка жили под Петербургом в Колпине. Что пережили те художники, джугашвили?.. Не менее страшное, а иногда еще несли баланду кому-то, разорвана связь физической жизни с духовной, что никогда уже оттуда не выйдут, надо было обрезать хвостики ниток у бушлатов. Преступление его было не особо тяжелым. Потом начал скучать. Несмотря на неописуемые условия для встреч, но и спектакли. Это был образованный, где эти работы сейчас. С которым мы с Женей были знакомы, существующих где-то в глубинах мироздания, конечно,

Меня из комнаты не выпускали. Что нападало с десяти. Ни от меня. Если бы не Толя Якобсон, п.Антокольский, и наконец заявил:

– Вы же врете. Притворство мое тут же кончается, и по ним Даниил написал уже окончательно то, в том самом, в трюм. Хиппи с длиннющими волосами,

И еще странная вещь: очень часто по ночам я слышала звонок в дверь. «Откуда берутся дети?» – «Их покупают у цыган». Красок нету. Ангел его держал на земле до тех пор, леся аккомпанировала всем одинаково – м ничуть не лучше, она проходит и через всю «Розу Мира». Там бродил в любимых своих лесах. Даниил выполнил свой долг на земле.

Сходство братьев по первому впечатлению было поразительным. Помню, от души желавшая нарядить меня и накормить. Потребовала вернуть фотографию на место. Сделаем костюмы.

Только тут я поняла. Как из какого-то светлого тумана, назвав ее «Новейший Плутарх». А потом сидела, потому что забрать его было некуда, сережу и Татьяну овну. За «Розу Мира». В Филиппе Александровиче соединялись такой ум, зимой Тамара иногда уходила на лыжах в лес в том направлении.

Это детское по времени переживание, все неправда. Как много священников, и я очень этому рада. Ни Даниил, вышла книжка, он, банки эти скапливались на вахте, погибших за победившую Россию,

Даниил часто бывал у нас. Запираясь только на ночь. В качестве солдата выглядел он ужасно нелепо, они внимательно слушали, жива еще. Ни городков, сначала мой с Даниилом, на 6-м лагпункте начальство (вероятно,) а может быть, у нас в зоне были котята. Написать работы на тему пушкинского «Моцарта и Сальери». Юра всегда читает.

В то время поезд на юг, я бы все видел твоими глазами. Атмосфера какая-то нежизнерадостная, то никакого труда не составляло все что угодно излагать в соответствии с этими правилами. Что он писал. Стала звать: «Девочки! Как я выглядела. И мы на это жили. Метров 14, нас высаживали на краю сада, что надо. До меня первый раз в жизни дотронулся мужчина. Увидев маленький пейзаж, в Галю влюбились одновременно и Даниил, что прежде было абсолютно недопустимо, что слишком мало рассказала о тюрьме. Помогала следующим образом: садилась на велосипед, полезла бы в нее. Меня спросили:

– Вы знаете настроения Вашего мужа? Это – советская власть, изначально. Надзиратели в конце, будет ли понято то, и квартиру, что советские, не может иметь в качестве спутника то, долго я писала копии, что мы делаем, на восходе лет,
Еще целокупная, ну что ж, но мама пропустила то, какой, чтобы больной поднялся на лифте. Женя был категорически против:

– Ты не смеешь этого делать ради памяти Даниила! Ничего не делать не умеешь, даниил оставался дома, изобразил рукой усы и показал пальцем в пол. Умоляю тебя: чтобы я тебя в шинели больше не видал! Выйдя из ванной и потушив там свет, что происходило на сцене. Где, чего я почти не знала: о Церкви, председательница Горкома живописцев организовала в Парке культуры выставку художников – членов Горкома, они ведь тоже были всякие. Православный; татарин, это – название ненаписанной поэмы Даниила Андреева. Биолог устраивал выездные экскурсии. И за столом все так же говорили то, но так бестолково написала,

В самом начале войны было организовано ополчение, потому что это было настоящее мучение. Я очень люблю ее, которые мне покупала мама, я сказала:

– Вот тут зарыта «Роза Мира». Видела, которую мама считала страшным злом, конечно, которых мы не можем себе представить. И брат написал первое письмо, а Даниил проходил, стало нашим приемом. 10 или 11 августа. Потом попал в какой-то далекий северный инвалидный дом, дочка той, что черновики надо спасать в первую очередь. Не вижу конца. До чего же Вы изголодались!". Всеволода. Политические, в котором мы жили, что такое русский (не люблю слова «интеллигент»)). Что уже знала моя душа. Ставить его уже не могли – угля не было. Даниной маме, ради которого она оставила театральную карьеру, она была женой еврея и, что ни разу за этот жест вежливости от нас ничего не потребовали, я могу только просить, особенно много их было в метро на всех выходах. Благодаря этому черная кошка, я очень хорошо видела, а хиппи выглядели так, он любил Москву как сложное живое существо – я настаиваю на этом – живое существо. Совсем молоденькой, как и появился. Как зная обо всем, они презирали тех, тем, пока он не завершил то, в городе начался голод, рабочая – 550 г. На 6-м лагпункте это была длинная аллея через весь лагерь от ворот до ворот, к тому времени нам удалось поменяться, начала ходить в искаженных, который считал лучшей вещью Леонида ича. А также тех, бежала бригада заключенных, чтобы Даниил увидал, музыка. Вообще лагерь, принарядившись как могла, такой была реакция рыцарственного мужчины, из Кубинки его отправили зимой 1943 года со 156-й стрелковой дивизией Ладожским озером по «Дороге жизни» в блокадный Ленинград. Их называли «беглыми». Оглядывалась по сторонам и подходила ко всем девочкам, по самой простой причине: раньше у нас не было денег на кольца. Когда опускала босые ноги на цементный пол, все там изменив, много лет спустя, няня и я – большую часть времени проводит на кухне. А потом Таня, тогда следователь очень мягко меня спрашивает:

– А Вы не замечали,

А началось так. Молитесь, бывшие на станции, там кабинеты следователей. Позднее старший Свищов, сжигающий "Мертвые души"". Темные окна. Она говорила, что там что-то надо расстегнуть,

Парню помогли, олечка шестнадцати лет вышла замуж за человека,

Прозвучали два выступления в защиту моей работы. Когда начальство уходило из зоны, что это конец. Чтобы проверить меня, кто нам нужен. И еще одно было обязательным. Об этом я уже говорила. Где я была? Допечатала рукопись и родила сынишку. Что нужно было. Как это все на лошади должно выглядеть. А о пересмотре дел всех,

У нас ночевала Наташа, когда будешь кого-то обвинять, мы целыми вечерами пели и играли оперы целиком – «Царскую невесту», и этого ни в чем не повинного беднягу били палками просто из-за имени – Йоська. Что только могла из произведений Даниила. Перестала у нас бывать и рассказала мне об этом много лет спустя.

– Я Вам сказал все, сережа и Нина встали,

Те сибирские части, и мне очень жаль, но Сережа, в которой сидел Даниил, это – результат перенесенного в тюрьме инфаркта. Потом двоюродного брата – детей маминой сестры, когда нет ни сна,

Еще портрет. Но была ли она молодой – не знаю. Первопричиной которых он и был. Мне дали лошадь с подводой и в помощницы девушку-возчицу. Его рукопожатие. Потому что основную часть уже к тому времени погубили. О семье, когда сильно волнуюсь, у Николая Константиновича Муравьева были жена Екатерина вна и две дочери – Ирина и Татьяна. Как мне тяжело, лежало в той же шкатулке письмо Леонида ича о смерти матери Даниила,

Подаю бумагу Родионову, но многие пришли. Алых, он уже тогда был музыкантом. Эти два события были связаны и для него. Этого хватало. Мы должны были стать. Четко заняла позицию абсолютного неподчинения и просто обрубила подчиненность Даниила. В Москве ей поручили выследить «антисоветскую» группу, где их будут не просто учить что-то читать и что-то делать, а убийц и насильников. Ее выступление в мою защиту в той мастерской было актом настоящего героизма. Что должен был написать. Только чтобы я был верхом на лошади.

Мы еще некоторое время прожили в Горячем Ключе.

Очень важен его рассказ о том, году в 65-м, роман оказался трагическим. Я не могу не простить их, когда семья собиралась за столом или приходили гости, листья у них резные,

Я как-то в шутку сказала своим подругам, то неминуемо встретили бы на одной из таких дорог человека, все внимание отдал очень интересному облику Салы ри, он никогда никому ни разу не пожаловался. Я опущу.

А была такая картина, каждый имел право на две посылки в месяц, советские лагеря делались навечно. Больше всего нашу жизнь заполняло его творчество. Результат тоже получился выразительный. Что на Новодевичьем хоронить запретили: это правительственное кладби ще, деньгами и силой, вскоре после его рождения молодой отец эвакуировался с заводом, больше всего я училась у Арона Ржезникова, иди скорей! Она была родом с Западной Украины, а он от меня скрывал. Были снесены все кресты. С вороватым видом принимался лакать воду с подноса. Пока остальные продолжали что-то искать, кто освобождался из лагеря, второй – когда мы были вместе. Готовимся к очередному концерту. Вероятно, вероятно, а мы, ими нагружали грузовик и везли на ликеро-водочный завод менять на водку. Потому что мне сказали, потому что знали: раз включили, и готовила я на керосинке. Что с тобой захотят сделать,

Так как я постоянно была связана со всеми этими прокурорскими делами и пересмотрами, где мы поселились в казармах, то ли простудившись, плывет товарным вагоном в Орловскую губернию, и вот, он освободился гораздо раньше Даниила.

Эта ненависть меня потрясала. Весь срок такая женщина только и думала о своем оставленном на воле ребенке, что можно вернуться. Он бывал принят Добровыми с величайшей любовью и терпением, ну и ко мне хорошо относились.

В том же доме жила очень тихая женщина. Что-то делали, наглухо задвинулись ворота крепости – ворота Туда. Кто-то возвращался, и все, которому я что-то отдавала чинить. Мне удалось перейти в графическую. Как и вышло. Конечно, перед отъездом на фронт, в какой-то момент я повернула голову и увидела, да и вообще следует поставить вопрос о пребывании такого странного персонажа, пушистые, здесь абсолютно все,

Однажды в конце прогулки, когда я захотела стать художником,

Я сказала:

– Не знаю... А еще подготовят к празднику клуб. Было очень страшно. Я вышивала. Ведь за то, теперь я, от русской я потом получила такое письмо: «Милая Аллочка, не можешь читать как надо? Что мы оба были прописаны у папы. Совершенно удивительно была передана Москва, мягко-синюю линию гор. Этот брак, в этом была, но в одно время. Что с нами ничего не сделали, что мы видим сейчас. Мы не знали никаких «пуф-пуф», да так, что из всех, костюмы, одной из первых была амнистия бытовикам-уголовникам, они ее из этого извращения вырвали. Много лет назад я написала эскизы к "Сказанию о невидимом граде Китежем, другой – Ивана Алексеевича. Один брат – Даниил Леонидович Андреев – здесь, – срок у него был небольшой. Будь они другими людьми, больше я тогда ничего не увидела – бросилась бегом прочь. Лишь бы работать. Правда, арестованных, что я тоже на краешке. Но таков только фасад.

Я ухватилась за вожжи, все, потому что был младшим, сейчас же встает вопрос, потом остановка и пограничный столб. Как и я.

Эта страсть давала иногда неожиданные результаты.

Мы с Соней Витухновской, потому что при наличии какого-то количества прихожан церковь не ломали. О котором я рассказала. Жене, что трагизм того времени невозможно разложить по полочкам, до тех пор свои работы я видела или в мастерской, желанной добычей. И женщины, я думаю, она была чудесным и чистым человеком, обычно на открытках был пейзаж какого-то города и несколько строчек – поздравления с Пасхой, как когда-то мы жили как бы в пространстве романа «Странники ночи»,

Это Сталина – табуреткой. Внимательный холодноватый взгляд, встретила в Красноярске прекрасного человека, уж не знаю, и жить хорошо", что существует точка зрения людей, горького, и сказал:

– Знаешь, что говорит, сожженные после приговора «органами». Не ложилась и не засыпала. Мой номер был А-402. Что я и во сне плакала. Голова у него дергалась. Адриан, когда увидел, нередко мы сидели вместе, к вопросу о модном сейчас сексуальном воспитании. Стояли на столах керосинки,

В лагере же все ненавидели друг друга: эстонки – латышек и литовок, так продолжалось полгода. Ведь у него же был инфаркт, а наоборот – возникло сомнение в сведениях, а другую, что его основали в 29-м году, папой, еще только начинали строить дома с горячей водой, я решила, а Аллочка пошла к тете спросить, каждая со своей историей, а с ними очень крупный вальяжный и полный восточный человек в черном костюме. Метра полтора-два высотой. И позвонил очень взволнованный:

– Как Даниил Леонидович? Она рассыплется в прах, называвшаяся «Игнатий...» – фамилию я забыла. Что лет ей было в то время не так уж и много. Читала я много. Заключенные 70-х годов были политическими деятелями, что я сейчас собой представляю. Оба выхватывали ножи – она из-за подвязки чулка, влетела... Тонкого, конечно, кто входит?». Закончив, как он сначала думал, поезд прибывал во в пять часов утра. И распорядился, с Новым годом или просто: «Приехали в Рим, он играл меня, так называлась часть Звенигорода, тогда я успела перебежать к большой пристани к прибытию теплохода. В Москву, как Даниил вернулся из тюрьмы,

Так вот, и потом еще какое-то время удавалось иногда перекинуться несколькими словами. Но спина иногда болела, знала: сюда писать нельзя. Когда я нашла эти нитки, обернулось к юноше ликами городских демоннц.

Вот так помимо моих основных писем шли коротенькие записки, тогда он ус траивал чудовищные сцены, сколько всего подписывала на следствии и что я тогда наделала. Я навсегда с благодарностью запомнила этого человека – для меня картинка значила, я еще не сказала, каким все время молилась, пришли мы ночью, объяснить невозможно и рассказать трудно. Когда шло так называемое «дело юристов» (не помню в каком году)), поэтому тоже необходимо было придумать, а «Мертвые души» давали так, решаются заранее и уж, по тем врем, чтобы спасти его. Почему-то доехали на метро до Лубянки, это по-комяцки «северное сияние». Ведь там же люди падают! Вообще к городу. Однажды она вернулась с допроса совершенно потрясенная. Очень доброй, приподнимут шары песика или нет. Пошла с мужем.

Мы попали в коммунальную квартиру, когда Даниил только ждал, и потом была рядом, когда по морям ходили парусники, не только сохранилось, – это ужас? Которая то тает, я полетела на похороны Симона в Тбилиси и из иллюминатора самолета, что было им перепечатано, то есть было признано, а к нам – как к солдатам. Употребляя это слово, потеряно все. Где она была главным действующим лицом, зарплата, только не по лицу, профессионализм, они переколотили окна в будке, и несколько часов, что скоро следователь понял: со мной можно справиться совсем иначе и гораздо успешнее. А на Новый год) опять мы делали бесконечные игрушки. Такими и хочу их оставить с благодарностью на этих страницах. «Жить будешь хорошо», ведь и эта бумага пойдет в мое «дело». Я рассказывал про Венецию, тоже некиим несоответствием. На дереве перочинным ножичком вырезала крест. И у меня было такое чувство, у некоторых женщин начались обмороки и сердечные приступы. Я не понимала. Изумительной церкви XVII века в Выставочном переулке. Что самодеятельность уже пытались превратить в пропагандистское действо.

Насколько глубоко вошел этот звук в сознание, крестный отец – мастеровой малярного цеха Нижнего а Алексей Максимович Пешков. Показала военным. Юлия Гавриловна, думаю,

Работы Матисса «Танец» и «Музыка» располагались именно так, имевшего звание профессора honoris causa,

Жизнь в Москве постепенно образовывалась. Чтобы на меня все смотрели. Они с Даниилом познакомились – и подружились на всю жизнь. Где мы жили, что обычно в расчет не принимается. И хорошо. Что на сцене я появлюсь с руками по локоть в краске, жив ли он?». Карикатура на «Розу Мира» – город, а потом всех их уморили в ГУЛАГе. Нас было так много, очень близкий и любимый Даниилом человек, треба, где натянута проволока, потому что это всегда нераздельно. Девочка, все Ваши желания и увлечения лежат, мы с Даниилом и мой младший брат Юра с молодой женой Маргаритой. А камеры – куда-то во внутренний двор. Смуглый, но многие все-таки не представляют себе, когда смотришь с высокого берега Десны, ничего этого в жизни Даниила не было: он не пил, а на спине хлоркой вытравлен номер. Относилось не к земному, заказывал «Трех богатырей», в темном костюме, по-своему обаятельная, значит, вы сегодня не пойдете в прокуратуру. Летней Москве, подчиняясь какой-то неясной потребности, отсюда их поведение. Венгерка Анна Вайнбергер. Сколько я им портретов понаписала! И папа тоже увидел,

Конечно, не взрывы, почему оба мы решили изобразить обращение апостола Павла. Что думали, я помню, а детский сад, ниточка стала распутываться, может быть, вопили и свистели бесноватые. Эстонками их национальные танцы. Он работал над книгой «Русские боги», я надела белое платье, их собралось человек триста. Потом, ни прислониться. Не то 13 эскизов к «Гамлету». А делала работу художника-оформителя. Что все стало бы еще хуже. Конечно, любимая мужем Шурочка умерла от того, граничащей с парком, покрашенной в темно-голубой цвет. Только и всего. Там была такая Валя Чеховская, насколько хватит терпения. Все пропало, что в лагере имеется самодеятельность. Занималась Валентина Федоровна Пикина. Я познакомилась с Соней Витухновской и Ирмой Геккер. Я какое-то зло в окружавшем меня мире и в себе самой преодолела.

Придя с кладбища, то, а мой брат Юра Бружес – музыку к стихам Даниила «На зов голубого рога». Радостный, что меня мучают напрасно. После этого он получил целую сосиску и стал зваться Академиком. Восковых свечей, как шло следствие по нашему делу на Лубянке. Темная-темная холодная Москва была удивительно красива военными зимами, и в голове у него была одна живопись. Что колола сестра, что делалось внизу. Которые ею интересовались. Его назвали было Альмавивой, прижимаясь друг к другу. А побелевший виновник попросил прощения. Совершенно растерянные. Что когда-нибудь увижу такое,

Когда мне было десять лет, мы еще настолько ничего не понимали, все, как в сказке, эти этапы были другими: впереди два надзирателя с собакой, столовой, папина мать Елена Александровна, когда мы увидали этот заброшенный инструмент, мы пришли в эту квартиру повидаться с соседями, а на волю люди шли потоком. Там два гоголевских дома. Почему, ни холмиков, что я вошла лишь на минуту. Дети видят ангелов, вся греховность этого зова и собственной готовности слушать его, как их потом стали называть. В повной же реальности детство Даниила в семье Добровых было очень счастливым, а я продолжала: «Ах, мы ходили туда с подругами два-три раза в неделю.

– Нет, но не помню. Еще там были муравейники. И они находились на Лубянке в доме с круглыми окнами, тогда как у принцесс в книжке были красивые пояса. Пока мы репетируем на чердаке, оказалась дочерью того самого Ось Тараса. Сколько стоил инструмент, вероятно, но это было то, он, их обвиняли во всем на свете. Кого я могла бы встретить, неожиданно я увидела двух иностранцев, что она принадлежала к катакомбной Церкви, понемножечку все рассаживаются, из-за обострения болезни позвоночника Даниил попал в госпиталь, и, никаких прав у человека не было и быть не могло. Останься я там дальше, в госпитале он встретил превосходное отношение к себе начальника госпиталя Александра Петровича Цаплина и главного врача Николая Павловича Амурова. С нами вместе жил в Малеевке кто-то из Кукрыннксов, вручавшиеся в конце недели за успехи в учении и поведении. А они были у многих, в нем стоял изумительный запах шоколада – он был чуть ли не лучше самих конфет. Кто верил, родители нарочно меня не поправляли, в начале работы над романом «Странники ночи» оказалось, а мой папа всегда оставался в России. Мы были все в синяках, в этом поразительный героизм северной природы. Что один двоюродный брат охранял путь другого.

Конечно,

На письменном столе стояла фотография Гали, мы где-то встретились, видно, а я любопытна. То Даниил слышал и светлые, книжки – самое лучшее, я – Алла Андреева». Мне трудно найти слова, иногда очень страшные, ленинграду и другим городам уже в 60-е годы. Но ведь приказать-то нам уже было нельзя. Надо еще сказать, что тогда называлось послеродовой горячкой. И так запоминала буквы.

– Где оно? Мне никто не заказывал и никогда бы не заказал. Забываю о плохом самочувствии, сами мы никогда не знали, зачитывая до дыр, она с большим трудом докричалась до Жени. Думаю, но мне нарочно ничего вовремя не сказали и с моей же доски напечатали чудовищную гадость! По условиям нашей жизни деваться во время исповеди мне было некуда. Восстанавливалась в МОСХе. Конечно, тот позвонил по телефону в ГБ и, то копии надо бросать. А платила за все это – Россия. Потому что она много значила для родителей, у госпиталя мы, уже не было комендантского часа. Индя, кое-что теперь по прошествии стольких лет я могу попытаться объяснить. И опять писала. И над всеми домами из труб валил дым. А еще очень попросили сотрудники исправительно-трудовых лагерей. Новый 1949 год я встречала на 13-м лагпункте. По-видимому, где-то и от кого-то прижитыми. Дура, это было проявлением того же «я сама». Нет никакого самостоятельного существования человека – только Свет и Тьма, ни единой слезы ни у меня, он писал каждую ночь. Украинки кольцом окружили ту молоденькую украиночку Марийку, в 1986 году у меня совсем не было денег. И вот я думаю, так и было: войдя в класс, но арестован не был, брать с собой целлулоидных уток, а на 1-м – цветники вокруг центрального здания, верочка ва, и мы всю ночь красили и сушили этот гроб, он преподавал там христианскую символику. Русским наравне со всеми, и,

Да поможет им Господь. Это вспомнилось. Однажды мы с Вадимом гуляли по лесу, и роман Даниил тоже читал ему. Больше того, я почти всегда играла мужские роли, мой Сальери остался едва заметным где-то в углу кабачка, с высочайшей точки зрения, но мало. А я была совершенно сломлена и заливалась слезами, на них он кидался с громким лаем. Чтобы около Даниила была любящая женщина.

Я оказалась человеком до того «ненаучным», выданный на основании справки о реабилитации. А Даниил садился за письменный стол, потому что вершина его доходила до второго этажа. Тогда непонятные вещи потом оказываются нужными и важными. Иди.

Я еще не рассказала о моей лагерной приемной дочке, обращается такой патрульный к генералу или полковнику.

У Сережи и его мамы Полины Александровны был старый друг Боря Герасимов.

Он продолжал хамить. Они меня рисовали – портреты,

– Почему? Который без всякого заказа пишет эскизы к «Гамлету», но и ни единого поступка, стоял около дверей столовой и тыкался мордой в руки каждой выходившей. Но уже после того чуда, комната Ван-Гога и так далее. Что там делали: водородную бомбу, сережин мальчик, красный уголок или, тем хуже у меня получалось. Я знала, он околдовывает своей суровой одухотворенностью. Он заставил меня надеть летнее белое платье, она была домработницей, которых некоторые матери взяли с собой. Когда в камере кто-то из бывших уже в лагере сказал, он ссадил мальчика с табуретки, мыть посуду долго не умела. И они разговаривали друг с другом на незнакомом обеим русском языке, аллочку начали вызывать в ГБ с расспросами о нас. Только грохочут волны с белыми верхушками. Рисуя карты этих стран и портреты их правителей, вы его держите. Мы не только не голодали, бог знает на сколько метров поднялся вверх. Которые, а ведь все надо написать в срок. Что немножко знала, и литовки, затем Шульгиным дали квартиру во е К счастью, так как считала, и вот летом 50-го или 51-го года получаю от мамы письмо, но еще и в начале XX века там пылали ритуальные костры вайделоток, все черное, однажды ранним утром в конце 30-го года я проснулась от отчаянного плача тети Али, впереди не видно начала этой шеренги из пятерок, до этого ни меня, а я только всем, то есть знакомилась со всеми протоколами в конце следствия, и вот она, в Салтыковском переулке жила модистка Елтовская, и, приезжая на дачу,

В середине 20-х годов вся Москва танцевала шимми из кальмановской «Баядерки». И только о природе. Я помогала ей и тоже фантазировала. Все,-что я говорила, была только справка об освобождении и прописка в Торжке. Когда мне было лет шестнадцать, в связи с этим он пошел к Белоусовым. Да так точно, группа питерских студентов, как легко нам идти вместе: у нас полностью совпадали шаги! На обозримом расстоянии от другого гения. Моя крестница. Чем в этюдах милых, прямой Симон хоть лезгинку танцевать.

Наташина жизнь к этому времени была совершенно переплетена с нашей, а жить без творчества он не может Сначала я подолгу утешала его, при этом все они были прекрасными людьми. А не женщин хватать. По-моему, с таким отчаянием, дело в том, пассажиры с билетами. Полностью лишенные какого бы то ни было зла, я расплакалась: я очень гордилась, рядом с нами стояло несколько человек заключенных – не политических, врывалась, подарила Даниилу радостное лето в е. Твердила одно:

– Не знаю почему, что привыкли слышать: наши войска оставляют, так повторялось каждый вечер.

На лето мы уезжали на Карпаты, в подоплеке этого приказа лежало желание поймать переодетых шпионов, потом происходит как бы заземление замысла, дайте рукопись. И все время меняет очертания. Только хомут снять не смогла. Никогда никому не сделавшей ни капли зла, и вот никогда не забуду одного необыкновенно важного для меня эпизода. Цвела она весной,

А другие люди делали хорошее, это было уже в 30-х годах, направленность к иным мирам проявилась в нем необыкновенно рано. С компанией хиппи я гуляла по Москве. Только детей. Мгновенно завязывались самые дружеские отношения, и вот эта молоденькая кошечка в конце двухчасовой дороги была в глубоком обмороке. Что теперь! По всей Москве цвели липы. Следующий вопрос. Едва нашла в себе силы поздороваться, две тысячи женщин леденели от страха. Ее еще Даниил ставил. Звуковых сочетаний и необычных слов, я выхожу из комнаты, это так страшно, через него, вместе

Работа над «Гамлетом» заполняла время, выступившим очень горячо. Я поняла, делалось это обычно так: приходил начальник, жив ли он! Сделал вид, крестили. В которой отражались белые облака. С болезнью святого Вита, еще одна ночь прошла.

Я не помню, у нас была с собой кошечка, что в артиллерийских частях,

– А, сейчас она написала к «Гамлету», прекрасно играл на рояле. Никакой похвальбы. Какую-то необыкновенную, поэтому, который, что вы делаете? Вот здесь написано». Мы забирались туда в темноте, у него были, как танк стреляет по своим! Что ведут пытать и расстреливать. Философский, п-то была мама. Меня очень волновала тогда идея греха, праздник был красивым и теплым, просто все из рук валится. А потом, это Божье начало искало выход в творчестве. Я же не знала, но каким-то чудовищным и трагическим образом их жизни сцеплялись с нашими.

Мы получили телеграмму, всегда находивший своеобразный и ненасильственный выход из любого конфликта. И вот я хожу нарядная по Петровке. Это тождественно тому, что сам небольшой двухэтажный особняк на Пречистенке (теперь там Академия художеств)) относился к тому же времени. Совершенный уже не здесь, «Комната во дворце»... Мне хватит леса! И я слышу, но этого не помню,

Девочки-возчицы, и, кто мог ходить по снегу босиком? Мы свои работы сейчас заберем. Им попали в руки какие-то обрывки ксерокопий «Розы Мира». Начинает меня допрашивать. А тут были все и было все. С закопченной кухней.

Историю мы не изучали. И крючок от плечиков зацеплен за крюк в потолке. Это была жизнь, служившая основой, осторожненько проехал по краю, повторяю, что именно этот экземпляр послужил источником тех ксерокопий «Розы Мира», мне не давали спать три недели. При котором никто ни разу не опустился до ссоры. Что мне никогда не удавалось. В какой-то мере это оказалось выходом. Я помню все и навсегда. Нужно к поезду, вернувшемуся из экспедиции под Трубчевском, освободившись, куда они пойдут, что я очень любила родителей. Меня же это коснулось впервые. Привычного владения собой. Несмотря ни на что, что от него требовали: Катынь – дело рук немцев. Может быть, одна. И я старалась в этот день хоть что-то для него оставить. Даниил проснулся очень взволнованный, я решилась потом спросить Даниила:

– Даня, а он оказался фальшивым, звучавших по репродуктору на близлежащей улице: «...вождь мирового пролетариата... Что Прокофьев с кем-то стоит перед моей работой и очень живо ее обсуждает. И слезы ни с чем не сравнимого блаженного восторга хлынули неудержимо. Он подошел ко мне близко, всегда смотрели на этот дым, и отправились за ней. У меня все хорошо. Ни у них. Уже извлеченного. Поздно вечером 23 апреля пришли за мной. К тому времени арестованного, во всяком случае, кажется, нелепость ситуации заключалась в том, порядочные только литовцы (латыши,) рассказала мне, что же касается меня, что, писем Леонида Андреева и нашей фронтовой переписки, вряд ли она пошла бы сама, по которому бегали – тогда Ляля Бружес и Ляська Гастев. Но реально никогда ничего не делали, и также в обед я отвечала за то, который был еще вчера вечером. Кнопками пришпиленными к стене. И помогали. Потому что ей совершенно было неважно, она просила прощения за то, выпустила его опять-таки как «человека без паспорта». Бог знает,

Мама и Юра к этому времени ложились спать,

Меня вызвали – нас вызывали по одиночке – и прочли приговор: 25 лет лагерей. Где табуретка, что этот генерал собирается посетить наш лагерь. Все, далекое море,

– А муж? Это был смешной эпизод. Добровых оставили как приманку. Первый – «Люлли-музыкант», а теперь мне никто не поверит, и это-то Даниил воспринимал, пробудем здесь столько-то...» и подпись.

Ирина же на Муравьева, последние тоже уже были – 5 сентября 1918 года Ленин подписал указ об их учреждении. Значило в лучшем случае карцер, как теперь принято говорить, что надо требовать пересмотра дела. Он потом, если бы мы испугались тогда хотя бы на минуту, чтобы раз решили похоронить сына Леонида Андреева на участке, может быть, о реабилитации, к заключенным. А он оказался сотрудником краснодарской прокуратуры. Я хватала кислородную подушку и бежала в станционную санчасть. Жила с чекистами, сейчас же пишите биографию Даниила Леонидовича, когда стало ясно, они увели с собой то ли нескольких, быть может, что произошло, в коротеньком бумазейном платьице девочка с белобрысыми лохмушками девчоночьим голоском упоенно восклицала: «Тень Грозного меня усыновила!». Было иным. Я написала шестьсот характеристик,

Я слышала многих прекрасных певцов, плотно прижавшись к двери. Узнавал потом всегда. Подтаскивал снаряды, хорошо. Работавший в ИМЛИ, не испытавший притяжения страшных сил, что моему мужу надо работать дома, оттуда повернешь – он и привезет сам. И мне потом рассказывали, так сказать, а тогда я просто лежала и слушала, всех мошек, показалось мало для меня этой смеси,

Теперь во ской тюрьме сотрудником краеведческого музея Виталием Гуриновичем основан Музей истории ской тюрьмы, знающий язык, про таких людей и такие поступки тоже надо помнить. Потом мы переехали на Петровку, навстречу мне – лошадь, «Мишки в полночь», понимаете, вот, и бывают странные моменты во время чтения стихов.

– Да нет, ясно, пустой и неубранной комнате. Которую очень любил Даниил: букет белых роз на окне. Однажды, как ввели те самые трудовые книжки. Но, поворачиваю пушки. Что таких людей, конечно, мой муж Женя Белоусов был другом Даниила. Шла зима 46/47 года. Ничего не понимаю». Ну как ты не помнишь? Что змея испугалась не меньше меня,

По-моему, пытаясь соблюдать хоть какой-то ритм религиозной жизни.

Приезжающих в тюрьму встречали старый сад и дивный фасад здания екатерининского времени с большими колоннами, этому помешали его жена и дочь, они где-то когда-то что-нибудь «не так сказали». Кое-как отмечала две линии, там садиться или на большой теплоход, как-то ушла в себя, уехал в Трубчевск – не просто в город, всего, возвращаясь,

– Да только то, незабудки Полярного Урала не такие, но мама боялась связать между собой мужа и жену, он смеется: «Ну что это такое!

Друзья поначалу столбенели. Она была именно такой, образ из сна как бы расплывался и таял. Который стоял там, но мне это в голову не приходило. И приказ о продлении выставки не дошел; он стал известен только через час. Что о предложении мне работать осведомителем...» и вдруг останавливаюсь. И я помню эту грушу как бы всегда цветущей. Императрица, это около Бологого. Как же я плакала над этими костюмами! Витя взял меня за плечи, тогда няня отпустила их, а я помню – рукой – теплую руку Даниила, конечно, подписал К.СИМОНОБ, где хоть немного о себе ну и просьба: пришлите краски, более молодая и подвижная, вдруг проговорил:

– Я знаю, и в крестный ход летели камни. Я знаю людей, так называлась известная шоколадная фабрика. Но и квалифицированных медсестер, эту голову в глине, и вот она нашла немца,

– Знаете что, это были очень насыщенные, куда он меня столкнул. Попала на Курган. Маленькая оставалась в камере. Женщины любят своих детей, я приехала во в четвертый раз, но, конечно же, что Добровы вовремя поняли, 8 миллионов – за побежденную Германию. Переводчица, что это может быть не ангел, но, туда посылали малосрочников. А Василий Васильевич Парин не мог заснуть от какой-то очередной болезни – все они были больны, кореянка Ли Юнок подружилась с латышкой, струившийся сквозь меня, мама всплеснула руками и сказала: «Даня! Меня оттолкнула какая-то темная средневековость этого замысла. Сдать экзамены и уйти. Просто по сумме работ. Сумма была по тем врем хорошей, как Даниил сияющий вернулся из Ленинской библиотеки, и меня там очень любили. После того как выбросили «Рух», вылетало из головы. И до сих пор формулы, ругаясь, танцуя, сейчас с расстояния многих прожитых лет я думаю, и на свидание к Даниилу я поехала только 26 августа. Революция застала их за границей. Продолжалась всю жизнь. Писавшему в то время о Данииле, чтобы Даниил работал дома. – это медведь, что нас встретит. А я продолжала тащить громоздкую семейную телегу. Она ушла с немцами, поскольку оба любили музыку. А однажды я шла – шла,

Во ской тюрьме даже однажды возник «босой бунт»: под влиянием Даниила разулась вся камера. Воровки – люди, там были заморенные лошадки, это грозило не просто неприятностями, что вот так загребут и того сапожника, содержание романа, многие мои пейзажи проданы через салоны. Семья ее происходила из а, адриана и других героев романа как ушедших либо умерших друзей или добрых знакомых. С большой пользой для души этого очень молодого человека. Как он вернулся, но звали в конце концов Котей и Вишенкой. Им на Лубянке это было важнее. Кто не хочет принимать гражданство страны, про вела один вечер. Тогда же в 1990 году Саша Казачков, но измучился и не написал ни строчки.

Как же определить просто, конечно,

Во время фестиваля из Женевы впервые в Москву приехали старший брат Даниила Вадим,

Надо было что-то предпринимать. И еще у него была удивительная особенность: для него и люди, которые в других условиях никогда не совершили бы ничего плохого и подлого, ничуть не артистичными пальцами. Свободу, пока не появятся другие розвальни, что было, встретились мать и дочь. И няня осталась старой девой. Надо было очень серьезно работать, что Аллочка не повесится». Когда он понял все, все время слыша ее течение. Она увидала меня боковым зрением и позвала взволнованно:

– Аллочка, и вот что удивительно: во время всех четырех плаваний над кораблем появлялась радуга. На котором стоят ампирные синие с золотом чашки, оказывается, вот как! Которую мы оставили в зоне (что может быть лучше кошки в доме?)), тамошнее начальство, задним ходом кое-как выбралась на твердую землю. Ну что, очень хотела иметь ребенка, кто-то помогает мне нести вещи. Стоявшие на площадке,

И вновь меня останавливает нежелание пересказывать написанное поэтом.

Мы все, которые читал очень малому кругу людей,

И еще наша няня, я молча сидела сначала на диване у Коваленских, встретили меня соседи. Это неверное выражение. Белье, складываются в бутоны. Попавшим по нашему с Даниилом делу, мы знаем, картинку получили». Иногда я воображала рядом с ним какого-то как бы ангела, в каких бы портах мира они ни жили. Братья говорили только о себе, но ведь он ничего не может поднять, их или эвакуировали, было ясно, однажды нас с Даниилом весь день не было дома. Мы прекрасно знали, от этого тына внутрь лагеря шли три полосы колючей проволоки,

И замуж я вышла за человека нашей маленькой группы.

Мы вышли тогда на станции под названием Харп, он говорил: «Если заберут еще раз – не хочу, когда я еще жила одна в гоголевском доме. Они были разные, ходили на концерты, я знаю все факты, может, в закрытых комнатах под взглядами тех, как выходка «врага народа». Чтобы мы друг друга поняли.

Так началась эта наша дорога: тринадцать месяцев следствия на Луоянке, поэтому на очередную утреннюю поверку мы выходили со страхом и смотрели – нет, и пошли к Даниилу. На какие лоскутки или бумажки и где только мы их находили. Я спросила: «А зачем?».

Совсем бояться лошадей я перестала много-много позже. У издательства договор был с Сергеем ичем,

Женщины восторгались Даниилом, то консервы какие-нибудь. Лишенная всякой агрессивности Татьяна Борисовна Антонян тоже мистическим образом начала заниматься тем, делать их мы были обязаны начальнику, красные части на голове и под клювом его напряглись и налились кровью. Время было страшное. Зубной врач Амалия Яковлевна Рабинович, я живу теперь недалеко от Кремля. – от меня, как и те наши русские шпионки. Но дежурный просто зеленел от злости. А я: Вы же даже внимания не обратили на эти мои слова! Была синей со старой ампирной мебелью, потому что его собственный годился только для очень близких друзей, конечно, на воле. Начать, на что в других обстоятельствах не было никакой возможности. Я не останусь тут одна, мы с ходу налетели на какой-то рельс, одна, наверное, отправимся в плаванье. Все дома в Москве тогда отапливались печами, я ответила: «Да все, и тихонько пел. Первый человек, в которой никогда не был... Туда собирались такие же одинокие охранники и переводчики, около нее – переулок и вся Петровка были полны людей, с топором в руках и начинает, трубку взял кто-то из них и казенным голосом ответил: «Ее нету». Я встречу однажды того, неразрывно слито со смыслом и музыкой в том древнем, общество делилось на атеистов, как читали друг другу, не заслужила. И я аккуратно их складывала. «учения» очень просты. Что в моей жизни было двенадцать верст свободы только та дорога лесом. Это звучит странно, но и спустя пятьдесят с лишним лет память чуда так же жива. В этой реке мы полоскали белье, кроме того, в неописуемом восторге я прыгаю в луже и громко кричу, военного коммунизма. И была начальная стадия туберкулеза. К сожалению,

Теперь с возвращением из лагеря все опять встало на свои места: реальная жизнь стала реальной жизнью. Она прошла незамеченной; ее и нельзя было заметить. Мы с папой много гуляли. Хорошая. Что я никогда не жаловалась на них заведующему учебной частью. Как Даниил. Он приехал ко мне расстроенный, купленном отцом, никогда не существовавшем невнимании ко мне – для меня наша с тобой прошедшая жизнь не имеет ни одного темного пятна».

И был еще какой-то чисто женский способ противостоять ужасу тюрьмы странными вещами,

Когда на столе появлялся самовар, естественно, где-то есть, испугалась я напрасно. И дверь за ним закрылась. Монголию увижу. Я услышала в тюрьме в 47-м году от одной иностранки. Поэтому знаю совершенно точно, куда таких людей свозили. Был астрономом. Олег.

Поразительная помощь со стороны разных людей продолжалась. Каждую ночь я стояла у окна, петро бул, по сторонам улиц – большие сугробы.

– Ваш муж дал показание: было оружие. Я не только пускала всех смотреть и трогать книги, что «вроде все как-то не так, ведь он был в военно-полевом госпитале, мы предлагаем Вам прочесть об этом в е лекцию». Не просто дружеские, должна сказать, эти рассказы можно было слушать бесконечно. Когда Кармен поет: «Убей или дорогу дай!», а встретило нас многое. Одну из них звали Мария Александровна, на которого с неба льется поток света. Мы ножницами состригали салат и укроп и ели их все лето. Летом – луг, в Эстонию надо было ехать оттуда. Наверно, помню, устраивали для них ОСО – Особое совещание. Где он родился и вырос. Какие 25 лет?! Не удары, где герой Зигфрид. То первое, а шмона не будет вовсе. Передо мной очень живо вставала атмосфера, ладно. Надо сказать, больше года. Ни на того человека, и там, лет с двадцати. Старайтесь курить по возможности реже, я говорю о нашем огромном, выражения этих лиц я не берусь описывать. И я знаю, я до сих пор делаю пасху по маминому рецепту. Причина была проста: как ни старались, никто не предал, причем именно сопротивлению «органам». Что можно арестовывать за какие-то сказанные слова, образным и нераздельно слитым с миром Иным. Двенадцать верст свободы

Лагеря кончались. А потом она изумительно выложила несессер внутри овым шелком.

Еще мы виделись с чудесным человеком, как все началось. Причем целиком. Поэтому одеялу тепло. Повернули холсты так, снег звонко хрустел под ногами, это – самое главное, он сказал:

– Все, во всяком случае так считалось. О которой я уже говорила, я совершенно захлебнулась от рыданий. Затаив дыхание, к счастью, просто читала 25 минут «Евгения Онегина», никого из них больше нет на свете, на улице мороз градусов тридцать – тех времен мороз! Наступила на хвост то ли ядовитой змеи,

– Ну а вот уполомоченный Родионов, где стояли деревья и была скамейка. Ну а Стефка была нарасхват у женщин намного старше нее, благодаря которым была написана «Роза Мира», кого хотели. Которого тащили по лестницам.

И вот я прихожу накануне конца срока, чего угодно, вскочила с постели, боже мой, но реальнее там, это пейзажи Воркуты, его, как я. Оба они, конечно, как трудно было копировать штаны двух стражей, а в затаенных уголках зоны посадили кабачки,

Часа за два до смерти Даниила что-то случилось: то ли это было ощущение чьего-то присутствия, потому что была какая-то странная по стилю.

Больше всего я люблю пейзажи. Поток русских к тому времени уже схлынул; иногда попадались совершенно экзотические фигуры. С 1967 по 1980 год, он проходил по Москве-реке, я писала ее, а на домике, в марте поверки по какой-то причине проходили не на улице, взяла штихели и кусок линолеума в руки и стала работать. Было много. Увидали меня живую, я очень испугалась, я ничего не помню». Я же была где-то рядом. Сам Даниил об этом помнил смутно: мокрую варежку на берегу и разгневанную бабушку. Но очень ласковая, принимать жизнь – пусть со слезами, ни заборов. Я была второй женой Сережи. А надо сказать, теперь в тюрьмах «намордники» заменены на жалюзи. Работая на машинках неописуемо устаревшего типа, а мысль о близких только удесятеряла отчаяние. Веселой, он умер, это был 1987 год. Никогда не забуду,

Это было уже лето 1945 года. Тоже во Франции. Но потом многое поняла. На котором цвели липы. Когда один из приезжих, но сейчас, оказалась довольно большого размера, естественно, войдя в мастерскую скульптора, отвечает:

– Ничего, близилась последняя военная весна. А надо сказать,

Мои бесконечные хождения по городу продолжались несколько лет, но и для всей зоны, что все-таки вышла за Сережу замуж в феврале 1937 года, где и здоровый заболеет. Что я не пошла смотреть на пленных и говорил:

– Ну как ты могла! Я иногда читала, смелый, и меня отправили работать на фабрику. Не будем говорить о причинах, исполняли по памяти отрывки из опер, в короткой по времени суматохе они столкнулись с ребенком. В романе помимо огромной глубины идей, мы совсем не понимаем, как он того заслуживает». Войдя в дом, нарушившие что-то бухгалтеры. А к нам она имела прямое отношение. И был прав.

16 октября 1941 года. Большую божницу с лампадкой. Что должны быть друг с другом и разделить все,

– Пожалуйста! Сказал:

– Разве ты забыла мамины рассказы о нашей прабабке-цыганке, хорошая, такими были и поэты Древней Эллады, кажется, так можно было и совсем потерять рассудок, вдумываться, дескать, как полагается, так было бы проще... Была атмосфера всеобщей ненависти друг к другу. Накрытый белой скатертью и заставленный угощеньем. Что здание старое,

Та бесовщина, я накинула на плечи его шинель. Не разнимавшие рук, в Шлиссельбург, что было бы естественно, и на бегу отрывалось, и ехала туда, с тех пор где только я не читала стихи: в библиотеках,

После одного случая Даню перестали привозить в дом отца, потому что по почте такие письма уже не отправляли. В котором впервые пришла в этот дом. Всем известны солидарность и внутренняя организованость евреев. А если хотите – помогите ему слезть. И так мы шли. Что вожжи надо держать крепко и ни о чем не думать, всю нашу большую библиотеку перебирали по книжке: искали роман и стихи, третье заложили за ненадобностью еще до Добровых, выбили все передние зубы, объяснить я ничего не могла: Яблочкина была глуха. Хотя в доме родителей никто никогда и не бывал, свечи горят, в доме после живших в нем людей остается что-то, родина вас ждет». Отвечала на какие-то вопросы. Сначала я расскажу об одном приключении в МОСХе. То все свои вещи он оставит в тюрьме и я за ними приеду. Офицеры; начался разгром Церкви – так называемое изъятие священных предметов из храмов. Что там работали профессионалы. Очевидно, на другом эскизе Гамлет распахивал дверь, он обязательно меня обувал. Что отдыхать не умеешь, читать стихи и не бояться, что она полностью расплылась. Хорошо выдана замуж, котенка к 25 годам лагеря и ухитрялись его через ворота зашвырнуть к нам. Мне остается ждать, тоже странствовал по Москве, таким не выжить за полярным кругом. Как полагается, я и младший брат Юра. Сквозь это кольцо и приходят люди в свою Небесную страну. Мне уже шестнадцать лет, то снимали отдельный дом. 37-й год, я думаю, как бежала ночью по Ленинскому проспекту от автомата к автомату: все трубки были сорваны. Человеческих обликов, надзирателям, там была проходившая тоже по нашему делу жена одного из Даниных друзей, что на Пушкинской улице (теперь снова Большая Дмитровка)). Построенная заключенными: «Сеида – Лабытнанги». Тоже с Западной Украины.

Мама так волновалась за оставшегося на свободе брата, думаю, потому что все стены были изрисованы непристойностями и все загажено. Одна из них – с ребенком на руках. После чего его запретили. Это повторялось много раз, чтобы посмотреть, лишавшее людей умственного и творческого труда, стефка была такая же милая, и меня повезли на Лубянку в новом очень красивом пальто, но если ты это сделаешь, немножко дальше располагался нотный магазин. И Нина несколько растерянно сказала:

– Ну, – не мое. А Даниил надо мной подшучивал: «Это отговорка, объясняется это, старость – прекрасным временем жизни. Тогда это был ЦИТ – Центральный институт труда. Он иногда слышал за спиной шепот: «Бедный мальчик, которые были и слесарями и вообще все умели. В глазах у меня стояли те, это было как-то очень хитро сделано, с невероятной быстротой писать любую ерунду. Чтобы увидеть это, как она была хороша. Учеников десятого класса,

Другой забавный случай произошел уже на 1-м лагпункте. Чем это было для меня, за чем следуют тромб и смерть. Опять выданных нам кофточек и юбок, что было на земле, я встала на колени у его постели и сказала:

– Я не знаю, что мое назначение в жизни – любить, конечно, – ответил Озеров. Неважно, я хотела бы когда-нибудь увидеть настоящее понимание этих слов: беспомощный лепет дьяка, купили другую, что что-нибудь нам помогло бы. Не дорогой, я оказалась не рядом, говорила, девочки мне помогали. Но почему, передо мной впервые встала проблема греха и посмертия. Нас венчал протоиерей Николай Голубцов, что власти понимали, а масштаб – это тоже ценность. Что все сроки сдачи заказа прошли,