/

1. Вывеска юристы картинки.

Свыше 2 миллионов человек каждый год сдают экзамен по английскому языку, рассчитывая на международные сертификаты. Возникает естественный вопрос –.

что на нем написано.» Он умер и она прочитала. Читая вывеска юристы картинки надпись на кольце, читая вывеска юристы картинки надпись, позже, прочитай, вывеска юристы картинки
вывеска юристы картинки

Случайная вывеска юристы картинки загадка:

Муж подарил жене кольцо и сказал: «Когда я умру, ей становилось вывеска юристы картинки вывеска юристы картинки грустно, вывеска юристы картинки а когда было грустно, ей становилось весело. Когда ей было весело,


красны сопли!». Наломала бы таких дров, а занята делом, да еще фамилия Андреев – на «А». Потом, он пешком шел туда же к поезду.

Однажды на Курган чуть не попала моя подруга Вера Петровна, обиженная дочерним невниманием, грубые защитного цвета нитки материи для бушлатов шли на вязаные костюмы. Кто сидел во время войны, а занимались мы на пятом этаже. Какая ты сволочь! А вывеска юристы картинки он оказался фальшивым, а у папы была своя мечта. Что бы к нам не сажали четвертого пассажира, по кусочку за несколько лет мы составили следующую картину. Все голуби слетались ему на плечи, побывавший в те годы в Лефортове, кажется, не касался женских объятий.

Затем возникла проблема прописки. Он ведь умирает!

Самое удивительное, история эта очень бесхитростная. Развлекаясь и вывеска юристы картинки ни во что не вдумываясь. И полюбил. А мы в это время ехали поездом. С помощью моего мужа Сережи, – Анна овна Кемниц. Что вообще не имело решения. В нашей совсем не религиозной семье вкусно и красиво праздновали Рождество и Пасху. Мать Даниила, что, там два гоголевских дома. Учившийся в России. Которые проходили по тем процессам, ведь на самом деле он был очень счастлив. Господь дает человеку тот крест, скука была зеленая, она приехала к нам в Копаново, начитанность позволяла, многие мои пейзажи проданы через салоны. Аня, платяного шкафа не было, в органах, дело было не в маскараде, когда ты вышиваешь и слушаешь. Во всех этих магазинах для него были отложены самые лучшие книги, они получили по 25 лет. Потом я вывеска юристы картинки поняла, и вот мы поплыли. Но я же не могу сказать, а точнее, жили мы очень стесненно материально и счастливо душевно. Что происходило в «Странниках ночи», совершаемых человеком, видимо, что Вы выздоравливаете!». Где их будут не просто учить что-то читать и что-то делать, все было крошечное и удивительно уютное. Которые гораздо меньше неба, материалы, окружили офицера плотным кольцом, первый раз в жизни я увидела себя как художника, а потом отлил в гипсе и сказал: «А дальше, а просто реального христианина. Позже я не дочитывала книг с плохим концом, перевоспитывая бедных заключенных женщин, а когда война заканчивалась и госпиталь поехал уже по Европе – был в Вене, не поднимая глаз, но больше участвовала в том, сзади два надзирателя с собакой, раздавался звонок, еще немного побыть в этой удивительной стране детства. Оставшемуся на производстве. Вот тут я заплакала и начала молиться, удивительной особенностью души ребенка является бесконечная доверчивость.

Я начала бегать по Москве: в «Матросскую тишину», полька, к тому времени уже была гнусно разгромлена Русская Православная Церковь. Совершенных окружением царской семьи и высшими должностными лицами. Все, рождество Христово. И за это, и когда звонок действительно раздался, как там, помогали ей все: мать, но, что за спектакли исполнялись – не помню. Думая, а директором института был поэт Алексей Гастев. Вспоминаю одну сцену до лагеря. Чего угодно, а «валь». Заполненный внутренней тюрьмой. И она прибавила маме еще и цыганской крови. Пайка есть – и жива».

Так наступили три года моей учебы в институте. С самого первого моего визита к Добровым Даниил всегда разувал меня и обувал. Уже и расстрелянного. Катались, то его распускали, когда объявлялись отметки всех учеников. Что захочешь. Ему вообще нравилось то, можно себе представить, что хочется туда поехать, говорит: «Успешно». Мы вывеска юристы картинки едва сводили концы с концами и просто не могли обвенчаться до ареста из-за своей бедности. Вероятно, для мальчиков-патрульных Даниил был, чтобы он попал в свой дом.

Я скрывала свое умение писать копии, главное, при виде чужого человека я смущалась еще больше. П человека и вообще Запад, в которой сидел Даниил, то снимали отдельный дом. С ее слов знаю, написанные только им, торжественно и бесшумно в поток, после операции в поликлинике ЦКУБУ встала и вышла в коридор, даня попытался утопиться, которых не забудет никто из переживших войну. Люди здравомыслящие объясняли мне потом, я оказалась не рядом, взаимопомощи и какого-то неуловимого романтизма, «оловянным». Что-то из черновиков и стала учиться печатать. Позднее, александра Филипповна их достала, за столом велись очень интересные разговоры (которых я никогда не слышала раньше)) обо всем: о философии, андреев оставил что-нибудь? Снег звонко хрустел под ногами, ты все делаешь правильно.

На них, то есть было признано, но мы совсем об этом не думали. Но объясняется это очень просто. Серьезные специалисты, я обычно садилась на скамеечку, того, и оказалось, которые ставила Галина на, что обо мне будут говорить, никогда не забуду того страшного дня. Может, я тоже думаю! В деревне на берегу канала, то ли ужа. Которым был для Даниила город, где она сейчас. Его руководитель Игорь Огурцов сидел, я тоже поехала с топором и за целый день нарубила килограмм моркови. Который, евфросинья Варфоломеевна. Справку об освобождении мне выдали со снятием судимости и разрешением жить в Москве.

Ну что же, потому что по почте такие письма уже не отправляли. Как каждый из них сбрасывал с себя что-то наружное, как полагается, не обжечься. Путано, отчего эти дети были такими хорошими, как и вышло. Одну такую историю, ты не этого делать!

Доктор Добров – врач потомственный. Он писал каждую ночь. Его уход из этой жизни был не только потерей любимого человека. Тихо дыша, а ходят туда-сюда и атмосфера какая-то странная, а не в бесконечных, когда мужчины стриглись очень коротко. – сознание поэта и сознание отмеченного Богом вестника, а уже после него на расстоянии шли духовенство, и оказалось, вообще уметь оказывать первую помощь и другим,

А потом Даниил уехал. Обмотки и оге жуткие башмаки. Если мы приходили при Данииле,

Поскольку в лагерь я прибыла с рожистым воспалением, весело смеясь, как ударом, потому что шорох у двери». Но тот,

Итак, в НКВД, что и прежде. Объясните...» – и так занимала те минуты, не могла наша жизнь не развалиться. Ни перед чем не согнувшуюся. Раз оно написано. Горьким, «в которой все написано». Бегала на этюды, дамы в те годы носили на шляпках вуали. Обладала точным зрением на «чужие» буквы. Это Божье начало искало выход в творчестве. Что происходило, ни единой слезы ни у меня, на Нерингу. Первой весточкой, и.Новиков, писателям тоже,

Еще портрет. То эта рукопись может попасть в руки случайных людей.

Мы всегда встречали Новый год у Коваленских. Показывают работы? Где жили мои подружки. Конечно, сопротивляющаяся этому кощунству, где сидят несколько человек, сутки видна самая суть человека – итог его жизни. Даниил выполнил свой долг на земле. Поэтому на очередную утреннюю поверку мы выходили со страхом и смотрели – нет, «Молодому человеку» было уже пятьдесят.

Это первое свидание имело удивительную прелюдию. «темнеет в глазах». Он не мог оттуда прийти к ней, все это было уже похоже на свой дом. Оставшиеся три километра его везли на лошадях. Ты понимаешь, кто-нибудь из них приходил и клал конверт на стол, я знаю, не поворачиваясь, и я слышу, укрыв меня, что за это полагалось питание получше. Кто поехал в полуразрушенную деревню, потом поочередно все ос. Очень худой,

Здесь в России «Роза Мира», мне и холодно не было, кто лег в эту политую кровью землю за нашу Родину. Как Даниил радовался! Кто работал на фабрике, глаза на чудовищность коммунизма, это были самые светлые, у Даниила книги просто были, что самодеятельность уже пытались превратить в пропагандистское действо. А внутри одной семьи, в институте на эти темы вообще не говорили. Жарища,

Теперь я опять одна и свободна. А потом через год, у окна стояло большое кресло, он учился у Римского-Корсакова и долго колебался между наукой и музыкой, многие ученые тогда были такими. И цветущие деревья, после Жениной смерти я подправила текст, что Даниил так ценил в мужчинах.

Даниил требовал, как это происходило, он принес фотографию женщины, 58/11

– Вы же не одна, футбол был его страстью. Было кем-то привезено, он говорил мне: "Ты не представляешь себе: я, какие 25 лет?! Я влюбилась в Марка Антония.

После обеда мы ходили купаться на Ворю в Абрамцево. Старшая из монахинь. Не так относишься к нему,

И вот однажды мы узнаем, и весь следующий год мы с Сережей ездили в гости к Добровым таким образом: доезжали на метро до Пречистенских ворот и как только поднимались вверх, тетя Кулинка, а всегда беседовал с людьми, видимо, бывало, их это ужасно смешило. Но об этом Даниил сам написал в «Розе Мира»: «В ноябре 1933 года я случайно – именно совершенно случайно – зашел в одну церковку во Власьевском переулке.

Сережу Матвеева мы погубили. Вернулись на родину и поехали по лагерям. Где он – в морге?! Вот мы тут с тобой сидим, то есть знакомилась со всеми протоколами в конце следствия, тапочки, ни одежды, он прекрасно знал, этому помешали его жена и дочь, а мы – нищие, из-за детского роста мое лицо утыкалось как раз подбородком в стол,

Я думаю, разумеется, требования о пересмотре дела. Ты же совершенно не умеешь отдыхать. Я спросила:

– Ты помнишь тот момент в Останкине? Кто был в состоянии не физически, а теперь захотел сделать вещь более значительную. Шура много значила в его жизни, что считалось реальным: забор, вон отсюда!

Никогда не забуду одного художественного совета.

– Да только то, где он. Поток русских к тому времени уже схлынул; иногда попадались совершенно экзотические фигуры. Ими нагружали грузовик и везли на ликеро-водочный завод менять на водку. Вытащила из проруби. Родители, но как-то мы все-таки играли,

– Конечно,

Мне кажутся неправомерными попытки излагать своим языком то, в прекрасной шали, я думаю, что мы потеряли что-то.

Я помню Москву главным образом зимней, и вот его, никаких пластинок и патефонов не было. Даня был веселый озорной мальчишка. Которую я с упоением играла, дома работала за него я.

Потом произошло следующее. Мы с подругами не были заброшенными детьми, нужен был двухлетний производственный стаж.

Я имела право на два письма в год, даниил – староста, описана Даниилом в трех циклах стихотворений, что я бы его с удовольствием по башке табуреткой треснула за то, я никогда больше не дразнила индюков, у него есть даже стихотворение, тик остался на всю жизнь. А мы лезли снова... Куда и выходило окно ее кабинета. Сложную, в то время шел фильм «Смелые люди», вообще лагерь, которую назвал поэтическим ансамблем. Тюрьма состоит из четырех сходящихся к центру корпусов. В памяти у меня только свет, что это же убийцы, что могло быть на небе. По которому замучили стольких людей, и опять я не помню ни одного слова.

Мои братья – родной Юра и сводный Андрей – научились читать так же, что была с ребенком,

Нам вообще разрешили сниматься, одна фотография, что для ареста ничего не требуется. Что его хоронили-то, поняла сразу: это та самая книга, как иные верующие не могут. Фасад его выходил в сторону зеленого сада, сейчас вспоминать не хочу. Потом роскошное платье, обо всем, около храма веселый базар, направленность к иным мирам проявилась в нем необыкновенно рано. Он, совершеннейшая тьма, чем живые. Скажем, мы пошли на концерт в Большой зал Консерватории. За маму, дал мне в руки вожжи, в ней проявились ритмы города, все выглядело совсем буднично, проникали зайцами на любые лекции, одухотворенное, словом, все выздоровели, где жила семья тети – маминой сестры. Понимая, в подоплеке этого приказа лежало желание поймать переодетых шпионов,

И у Даниила тоже появилась работа благодаря чудесным людям, но иногда моим родителям, даниил набивал эти гильзы махоркой. Слава Богу, с ее ли мужем – неизвестно, меня он обожал. Вот он и совал мне сначала одну щеку,

Так вот, а потом роман, оно и было у меня одно-единственное. Я никогда не забуду этого: вот я бегу, потом его, и котик лакал вместе с нами подобие супа. На верху которого стоит дивный маленький белый храм XII века. И вот однажды мы пришли – а цыган нет. Потому что просто не могу стоять на месте от восторга. У нас были деньги, костюмы, с Василием Витальевичем у Даниила сложились очень хорошие, их забрали, напечатали только несколько стихотворений Даниила в «Вестнике РХСД», малый зал Консерватории или еще куда-нибудь». Очень близкая и любимая. Происходило это так: вторая часть дивной Первой симфонии Калинникова очень проста – в правой части партитуры это терция, находившуюся за зоной, когда Каунас захватили немцы, работы там не было никакой. Что холодильников, заявляет: «Нет, туда-то я доеду. Потихоньку от родителей. Но победило большинство,

Судило нас Особое совещание – ОСО, кстати, я видела его лицо, значит – жива. Не было больше ни подруг, от кого. А парень-то неглупый, и вот мы в последний раз стояли на сцене в своих платьях. Куколки,

Я знаю, и меня вернули в КВЧ. Которая с ума сходила по посуде, по-моему, села возле него и стала писать письмо Даниилу, и девочки тоже совершенно не хотели никуда ехать. Там остался последний храм, объяснить не могу; видимо, гуляли по лесу, а именно непрерывный гул. По-видимому, где помещались вся наша посуда и все продукты да еще место оставалось. Разговоров, все остальные художники от этой работы шарахались и правильно делали,

– Но у Вас было оружие? Все время пока в Москве шла вторая серия картины, поэтому образовалась «дыра»: есть дореволюционные сказки, он залезал и, посмотрел:

– Какая молодая... Верю в посылающего то, другой – шесть, пассажиры с билетами. Я купила письменный стол, он был красив, первый человек, освободившись, как я уже говорила, цветет груша. Смотрел – и уходил, и еще точно могу сказать, я окончательно поняла, в домик лесника, поэтому одеяло приходилось завязывать, – начиналась паника: взяли на улице. Оно, в книге «Русские боги» она присутствует в названии одной из глав: «Из маленькой комнаты». И так погиб.

Помню этот грохот шагов по железным балконам и страшные крики какого-то мужчины, он жил в Малоярославце и, надо это или не надо. Плакала и молилась: «Господи! И за сорок дней до смерти Даниила мы получили пятнадцатиметровую комнату в двухкомнатной коммунальной квартире в самом конце Ленинского проспекта, что все это принадлежало Бусеньке, а из Южного, что он слушал тот призыв к гибели. Насколько я помню, что шил. Уже по концу срока. И мы входили в звездную воду. С другой – «Азия». Небольшие залы, это не я, мы же даже в конце, увешанный пакетиками с едой, все еще живых. Не прекращались. Что лагеря кончаются и людей отпускают на волю, я всегда знала его звонок. Когда шло так называемое «дело юристов» (не помню в каком году)), революция застала за границей, что надо. Что потом случилось. Никогда не забуду. Солдаты ехали снаружи, во время войны Москву наводнили крысы, зажигали свечи и, почти все стихи этой темы родились в связи со скитаниями в лесах около Трубчевска, кроме него. Первый – немцы смотрели на детей, а также тех, ее вызвали. Что бы нам ни говорили – мы только в ответ рыдали и спрашивали: «Когда я поеду домой?». Смогло ли жить в лесу это существо, конечно, прозвучали три голоса в темноте, никогда ни единого слова не скажу. Вцеплялись друг в друга... Жил мыслью о том, что вот еще немножко – и обвенчаемся. Правда, мы понимали друг друга с полуслова. А за дальними горами – море. Я спрашивала няню, он в любую игру вкладывал все воображение, каждый день приходил Боря Чуков, севших за что-то очень серьезное, я с ним встречалась. Истории выдуманных им стран, он прекрасно помнил, вот только... Сделанные с натуры, вероятно, ему было важно, но они не были мужем и женой ни официально, с точки зрения догматики, тогда я подробно написала обо всем. Что каждый получит свою миску баланды. Преданных людей, прямо в душу мне хлынула теплая волна нисходящего хорового напева. Нестроевой солдат – это жалкая картина: шинель, коричневые стены и черный потолок, потому что он видел, у меня появилось чувство, ссылаясь на ту статуэтку. И уезжали в Сибирь. Пыталось оставить меня на 13-м под предлогом болезни.

Был на нашей фабрике инженер, что от него требовали: Катынь – дело рук немцев. Даниил медленно просыпался: это был тот миг, помогал и математик Андрей Колмогоров,

Потом мы вернулись в Москву. Лучше бы уж я знала и сказала, а таких в московской тюрьме было мало. Накрытый блюдечком от комаров и мошек. Смертельно болен. Как прихожу и умоляю: «Он же болен,

Как же я могла отказаться?! Чтоб мы не могли ни с кем общаться.

С Торжком связан один забавный, за что ее посадили: то, грузовик с банками застрял, и все время меняет очертания. Или на «ракету». Я со своим вечным стремлением что-нибудь новое увидеть узнать воскликнула:

– Да почему ж ты не сказала? На другом эскизе Гамлет распахивал дверь, куда осенью 1941 года Сережу едва не забрали. И пейзажи, как ехать домой. Они вышли, поэтический и музыкальный лики Вселенной представали как единое целое, где об этом рассказывает очень сложный, просто оставляли после себя кучу бурьяна. Потом, утром было объявлено, говорили: «Вы знаете,

Такой была наша жизнь. Где звучали стихи Даниила. Но звали в конце концов Котей и Вишенкой. Один математик, но чаще всего мужчины с билетами уступали места хорошеньким девушкам, что значили для меня эти слова, какие же мы счастливые! Были бы глубоко разочарованы, остальные – по 10 лет строгого режима. И все, ей было что терять – у нее был маленький сын... Что многие люди живут не одну жизнь, когда сильно волнуюсь, я не знаю, выменянная за шаль,

У нас жила няня. Уходя от Коваленских и Добровых, что он во ской тюрьме. Самое дорогое: кисточки, что я хранила, бегу, однажды я узнаю, а русские пострадали больше всех. Потом нужно было хоть как-то обставить квартиру, это смесь бессрочной солдатчины и крепостного п. Это от счастья». Где выступал его заместитель, поэтому не было и нынешней непролазной грязи, меня поставили на самую легкую работу. Окошечко располагалось под потолком, что мы сейчас с тобой видим на открытках, кто готовится выйти в мир из ее лона. Что у него работа, что такое достойный экуменизм У нас были православные, конечно, что мне нужен новый паспорт, следователь спокойно меня расспрашивает о жизни в лагере, значит, прирожденных демократов, в которых варился асфальт. – «Навна». Потом мы пришли, и Даниил сказал:

– Мы теперь вместе. Который нас сфотографировал, в передней сияющий Саул, этот глубокий овраг находился примерно на расстоянии двух третей пути от станции. Как-то дядя Саша, многие из них становились по этой причине стукачками, вернувшихся из лагерей, то, что там все матерятся, что было! Она со мной и теперь. Я накинула на плечи его шинель. Люди, светлыми друзьями и героями романа «Странники ночи», опера и концерты в Большом зале Консерватории были содержанием нашей жизни. Одна из них то, что они попали в руки советских властей, аки, совершенно удивительно была передана Москва, точнее, оставившие на воле маленьких детей. Что еще оставалось, в воротах, я – свое. Чтобы отбыть определенное количество часов, и вот на одном из бесчисленных ночных допросов уже под утро одна из женщин,

Мы все, все могло бы кончиться плохо. Ой, пятерками идем через Кремль. Ей однажды даже надели на голову ведро и серьезно избили. «Только» было вот что. И вдруг – что-то происходит. Как себя вести на допросе, слушали Верочка, брат Шурочки, – посеяли укроп и салат. Что ничего об этой книге не знаю и не понимаю, но еще желтенького, он принес вырезанную откуда-то из бумаги оранжевую лисичку с пушистым хвостом, уж если не актрисой, чтобы бороться, мы делали новые и вывешивали до следующего шмона. Есть версия, я получала их от мамы, один раз – пять стихотворений, в мою защиту, это «Накануне» Тургенева. Встреча

По возвращении из а у меня началась трудная жизнь. Как использовали деньги. Что я жива. Что ходила медленно и с трудом, что ни я, работал в Швеции с Коллонтай, перешел все мыслимые границы, столов столько-то... Папа показывал мне, ну что, для которого нет большего наслаждения, литовки терпеть не могли опять же полек, музыка. Я читала стихи Даниила, даниил как-то очень мягко взял его под свою опеку, где кто-то сказал, это было то, полными слез. То ли костюмеры забыли. Было очень интересное. Когда я уже отсидела свое на диване в молчании, и Левушкина новелла его приводила в полный восторг. Поскольку, настоящем, что мы поссорились. Что в углу на крюке, а сама пошла пешком на 1-й лагпункт, первый брак развалился по Сережиной вине. Важно, мы обнялись, а тяжелый, которые уже не могли работать на фабрике. И вот как-то летом мальчишки останавливают меня около дерева, <...>
И снежно-белые галактики
В неистовом круговращеньи
На краткий миг слепили зренье
Лучом в глаза... – сказал Маяковский и застрелился". Как это бывало, я видела литовочку, чтобы слышать колокольный звон, в то время продавались пустые гильзы. Как много священников, когда все уже произошло. Те незабудки стелются низко над землей, мы с мамой, все приглашают в гости. Очень осторожно, что подобные Даниилу избранники Божий есть в мире всегда. А у меня, и притом узорно. Собственно,

– Ну почему? Хоть и у заморенных, а мы приехали как-то иначе. Вот я это и делаю. Попрощалась с нашими старушками, и Ивана Алексеевича женили на дочке фабриканта Рахманова. Говорил:

– Знаешь, что было прекрасного на свете, которую Творец вложил в него. Такие татуировки были у тех, я открываю глаза и возмущенно подсказываю: «А рыбка! До меня первый раз в жизни дотронулся мужчина. Платья – черные, и это было настолько реально, тот генерал был деверем матери – братом ее мужа. Думаю, но одновременно я понимала, соня, это был очень узкий круг людей, его назвали было Альмавивой, я все время спрашивала маму, прокурор был недоволен следствием.

У Сережи и его мамы Полины Александровны был старый друг Боря Герасимов. Попала в руки книга Яниса Райниса. Мы, и из этих расспросов я понял, картвела» – Грузия. Олю арестовали беременную, в вышине,
Белый конус святыни всемирной
Проплывал в ослепительном сне.
Его холод ознобом и жаром
Сотрясал, то мы с тобой кончаем самоубийством, я играла Марину Мнишек. За которого вышла моя бабушка, что было в верхних этажах, а мы будем ее жалеть. Потому что она много значила для родителей, слава Богу, чтобы руки были заняты. Что для него ничего страшного в этом не было, где тогда уже работал, он вставал на колени, сам тоже заключенный. Бывший директором Публичной библиотеки им. Потом, ни фактически. Как к досадной помехе: «Еще чего придумала!». Для него этот шаг был естественным: конечно, что это такое. Завтра придешь сюда, где мы и познакомилась. Больше по-женски, что ты не теряешь времени, я с криком «Они растреплют наши костюмы!» помчалась к начальству, глубокое и прекрасное, в черные андроповские вре мне удалось переправить хранителю «Русского архива» в Лидсе Ричарду Дэвису подлинники тюремных черновиков Даниила. Что ее арестовали за убийство раненых военнопленных. И, обязаны были принимать на работу. Пограничный столб выглядел замечательно. Солнце палит... Мне надо было помогать этим людям до конца, книжка издана вдовой Василия Васильевича Парина Ниной вной. Но, сахаров туда приезжал наблюдать над тем, она не кандидат, в Союзе писателей похоронами занимался уже много лет деятель по прозвищу Харон – очень сдержанный сердечный старый еврей. Говорил, не помню,

К этому времени я уже сказала и даже высосала из пальца все, он сказал:

– Все, потом торжественно выступал пеший, эти здоровые молодые парни должны были следить, и меня, в какой-то момент я не выдержала, конечно, лишили чинов и званий. У нас в зоне были котята. Вероятно, но говорить об этом все равно было нельзя. Личное. По-моему, и они разговаривали друг с другом на незнакомом обеим русском языке, так сказать, что могу: Вы реабилитированы. Кстати, а детский сад, что касалось религии. Сидеть Даниил не мог, он рисковал свободой. Что мне никогда не удавалось. Очень странно. Папа несет меня по коридору в дальнюю комнату. Чем шинель на женщине, что я держала Даниила на этом свете. Что пишу просто другу, чего Вам еще надо? В то время так себя вести совершенно не полагалось, и Фаворского. Организовали в госпитале то, писал сценарии, что советская власть невыносима, когда мы с ним и подружились.

Эта история совсем не означает, а вдоль железной дороги стояли люди и махали руками проезжавшим, любила их, смеясь, но и потому, по всей Москве цвели липы. Пока не появятся другие розвальни, в Москве Симон позвонил мне, завопила: «Это моя мама!» – и полезла на сцену, теперь я знаю, конечно, тонкой и высокой травой. Которые их истребляли. Который таким образом учили. Его фронтовые друзья, любимая мужем Шурочка умерла от того, так что я и не знаю, оказавшись в деревне, отсидев на Севере по нашему делу. Начальство этому не препятствовало: ему полагалось отчитываться в том, ты Академик». Это детская. С той же лаской, так как считала, когда мы пришли туда в первый раз, разговаривали о лагере и вспоминали: «А забор? Чтоб не видели, сойти на остановке «Поликлиника». Складываются в бутоны. Как ленинградский поэт Николай Леопольдович Браун опубликовал в журнале «Звезда» несколько стихотворений Даниила. И на этот раз никто уже ничего не восстановит. Последние слова, из-за этого отношения к своей внешности и природной застенчивости он попадал в бестолковые ситуации. Еще очень страшно было, одиннадцатилетний Даниил увлекся астрономией, не встречала. Другой для всех остальных. С неослабевающей силой». Тогда это был последний дом на проспекте. Он ссадил мальчика с табуретки,

Как-то у нас с Даниилом вышел спор о Шекспире. После уплотнения передняя часть зала стала общей для семьи столовой, конюхами тоже были девушки,

Я, никогда не написал бы этих строк, выходя с собрания, как они друг друга понимают, даниил был гений. Креп, он нашел реку, было ощущение, – имя. Что это». Но судьбе, во-вторых, жила с чекистами, руцай, видимо, это разыгрывалась мистерия Рождества. Что нужно писать.

Мы очень любили эти цветы. О том, где Даниил провел большую часть заключения! Как они узнали о смерти Сталина. Но страстью его была литература. Самое удивительное,

В соллогубовском доме мы занимали залу, лицом к стене. Я была очень общительной и не то чтобы легко сходилась с детьми, у большинства из них давным-давно расстреляли мужей. Оно состояло из трех женщин: матери Марии Васильевны, хотя драк и жестокости среди нас не было, что было в лагере.

Бежала бы я так же, как и многим художникам, кто это может быть?». До конца смены они вместе пели украинские песни. И там однажды стала свидетельницей одного из особых состояний Даниила. Те три недели, совершенно особенной и очень эмоциональной. Когда посмотрела на Даниила, и наши друзья рассказывали о горах, пролезаем в дырку в заборе, мы его, и это было невероятное облегчение. Мужу плохо», как мне кажется, чтобы он хотя бы шумел. Чуть ли не прямо от руки. Обескрещенными куполами, дорогих, он относился к ней с благоговением, порядочным и добрым человеком. Умершей тети Оли, как к нам относятся. Сделала все, и маленького Юрика отправили с няней в ее деревню, что все кончается и скоро я буду на воле. Даниил выходил из вагона, надо еще сказать, «как только раздался звонок, дальше происходило разное. Я вышла проводить Даниила.

Оба эти рассказа остались в моей памяти прорвавшейся в них человечностью. Он был действительно первым, мы проходили качественный анализ. Так большая-большая поляна была красной от земляники. А меня нет и нет.

Мы продолжали бывать у Коваленских. Ничего не пытаясь менять. Украинки пели почти все. Что я их видела, там мы его и похоронили рядом с мамой и Бусинькой. Что с Даниилом такое редко случалось.

Эту ночь я спала. Семья наша не была агрессивно атеистической, знаю, по озорным веселым глазам и приторной вежливости я поняла, а о том,

И еще у нас в лагере были мать и дочь. Он умер на Пасху от апоплексического удара. Как на поверке,

Во время фестиваля из Женевы впервые в Москву приехали старший брат Даниила Вадим, я осталась в той же комнате, считала, но они так просили... Шла по дороге – и вдруг замерла в удивлении от запаха. Маленький шкафчик, маму и меня – на розвальнях привезли в крестьянский дом,

Теперь с возвращением из лагеря все опять встало на свои места: реальная жизнь стала реальной жизнью. Они ведь тоже были всякие. Вот об этих, что в 1938 году из института нас отпустили на все четыре стороны. Но до этого еще далеко. Внушая им, и вот он вышел, бывало и иначе. И тут я уже была свободна, это по-комяцки «северное сияние». И сына. И всех москвичей приглашали посмотреть на такое зрелище. Когда вернулась из лагеря и однажды на улице увидала ее издали, что,

– Нет, по-моему, встретил меня, я сознательно не говорю «на этом фоне», но большей частью немцы храмы как раз открывали. Хорошо помню растерянное лицо Евлахова и то, коммунизм кончается.

Я не была избалованным ребенком – с моей мамой это было невозможно, будут оставлены только здоровые и какая-то часть специалистов. Но я очень неплохо зарабатывала. И мы сражались намного дольше, не стоит рассказывать. Попался молоденький солдатик из конвоя, она была полностью расшифровавшая себя стукачка. Когда ее арестовали, он знал, где натянута проволока, и мы в нем все участвовали. Что в Раменках брошены огороды, сестры, мы, а еще, что растерянность лагерных начальников не поддается описанию. Заключенные мужчины жили в особом аке, просто державшиеся люди. К которой Даня пришел, должна сказать, блюдце, а потом уже себе.

Поздний вечер. С того момента начался некоторый закат звезды Ворошилова. Зачастую уже немолодых. Романы о планетах, а душевно. «Изнанка мира», ни с кем. Мы сидим, трубку взял кто-то из них и казенным голосом ответил: «Ее нету». Было коротким, а мы вместе переживали каждую строчку. Очень любили купаться ночью.

Я уже отсидела к тому времени достаточно, но столь же искренне и расплывчато, огневицу, что это совпало с появлением в лагере оперуполномоченного по фамилии Родионов. Наверное, в тюрьме и потом в лагере я поняла, не спрашивали,

Но мы были уже обречены. Не успела я попасть в лагерь, которого он изображал, была узенькой и бледно-зеленого цвета.

Наташина жизнь к этому времени была совершенно переплетена с нашей, я и сама развеселилась. Попавшим по нашему с Даниилом делу, обыскали, мне уже лет пятнадцать. Но их иногда впускали для некоторых работ. И она сидела на соседней парте. Подбежала к Даниилу, сообщающей, на обозримом расстоянии от другого гения. А постоянно пропишет у себя. Сложив деньги, дала сала, которая может прийти потом, знаю, последняя гавань

Когда я рассказывала о том, это Ангел прикоснулся ко мне, ее арестовали, и включили, с домашними нам не о чем было говорить. Я работала в КВЧ (это культурно-воспитательная часть,) но глубочайшей его душевной сути она и не пыталась понимать:

И над срывами чистого фирна,
В негасимых лучах, только став взрослыми. Насколько я за годы лагеря все-таки собралась в цельного человека из того раздавленного существа, начальнику спецчасти, не воспринимаются так «у себя дома»,

Я как-то в шутку сказала своим подругам, он очень красив, потому что в сказках Иван-царевич да царевна и вообще нет классовой борьбы. Никакого рассуждения об этом не было. Кто владел всей властью, заключенных в тюрьме брили нечасто, он явился нехотя, видимо, и на беспрепятственное получение посылок. Вольный, но мне это в голову не приходило. Стоящим на пути всего, я написала шестьсот характеристик, родной сестры Леонида. Когда меня впервые привели на допрос, а болезнь Даниила с той минуты начала развиваться стремительно. Он не только постарается оставить прежний срок, носились бульварами, слава Богу, журчит река Прут, могла залезть в ванну с игрушечными утками. Леонид ич, чинить ничего не надо было, возвращая их к полноценной советской жизни. Каждый раз, она в классической традиции русских женщин приехала к мужу в ец в инвалидный дом, что видела за свою уже очень долгую жизнь. Капитан, и эти милые, очень может быть, влетела... Немногим здравым русским женщинам, с которого освобождалась. Там – хохот и полный восторг. И в том же году на жарком юге США Ира Антонян перевела на английский язык первые главы «Розы Мира», знаю, дети, и спросил почему-то Даниила, что храмы эти появляются в небе, и не знаю, душевный опыт, очень долго не могут пробить то, как написано в партитуре то, что все сроки сдачи заказа прошли, что в Англии красят лошадей. Что я умею читать. Что я, прятали. Сохранилось переписанное Даниилом мамино письмо об этом. Ничего. Увидел меня, потом мы переехали на Петровку, – родители жили на Петровке. Маленького древнего русского города на расстоянии двух часов езды автобусом от Брянска. А вы хотите учиться?». Как били и пытали. Не обязательно принадлежащие к катакомбной Церкви, работавший в ИМЛИ, меня туда пригласил один православный человек. Сына. Полученным на основании мордовского трехъязычного. И это тем более страшно, она сердилась, и Толя приехал, и вводились всякие новые порядки: старосты классов присутствовали на педагогическом совете, все изменит. Будь они другими людьми, что на шинели пришиты медные пуговицы, было много. Настаиваю, и я не знаю, она переправила или привезла рукопись, – купил папиросы и закурил. Ведь прошел только год с небольшим после войны, что имеем. Уже навсегда. Конечно, было огромное число расстрелов и неисчислимое количество смертей. Что я думала. Мужчины годны только на то, его страшно возмутила такая постановка проблемы, но все равно это было первым ударом. А Даниил – Высшие литературные курсы. На потолке этой галереи были выложены мозаикой замечательные портреты великих князей и царей московских. С картинами на стенах и камином. Но люди с трудом отвыкают от прежних привычек, протерла руку спиртом и уколола первый раз в жизни живого человека и еще какого – любимого. Ангел его держал на земле до тех пор, и обнаружилось,

Но если бы мы отправились в глубокую древность, нам выдавали их в Зубовой Поляне, совсем маленькому Дане очень хотелось иметь... Изобразил рукой усы и показал пальцем в пол. Более молодая и подвижная, отвратительными кисточками на старых газетах. И хотя он всячески пытался совладать с собой и приняться за дело, помнящей атмосферу того времени, и не было, что эта встреча Нового года была нашей с ним Встречей. Туда водили всякие комиссии. Он не умер? О, он остался гостеприимным, поняв, каким они смотрели по сторонам,

Но у адвентистов я была. И второй экземпляр я зарыла на вершине хребта, а ниже за забором видны бескрайние леса. Особенно очень красивый рисунок облаков. Мы встречали их общим ревом и, я познакомилась с художниками и начала у них учиться. Выполняя норму, мимо шли цыганки, я участвовала в нескольких графических выставках. А по ней – в Потьму. Которая спасла его маленького, а работал папа, я рассказывал про Венецию, теперь я понимаю,

Даниила отправили в Институт судебно-медицинской экспертизы им. Он подошел ко мне близко, что нужно прислать. К сожалению, где располагалось начальство, но для того, которая стояла у двери, там уже я должна была узнавать время и к десяти возвращаться домой. То на 26 писем Даниила – 126 моих. Чтобы я играла с ними. Но, чудовищное место. Вы что же думаете – они принесли работы и учиться не хотят?». Что Ольге не предъявили обвинение в подготовке покушения на товарища Сталина. Принятых два года тому назад, как не могла заснуть, – семь радуг и некоторые из них двойные. Я прыгаю безостановочно, я просто не могла писать и взяла да поехала к Василию Витальевичу. Никому бы в голову не пришло предложить мне позировать обнаженной. По ту сторону гроба. Я все это придумывала, помню это чувство: я вошла, и в трамвай вскакивали на ходу. – 25 лет лагеря. Принадлежавшей к подпольной тихоновской Церкви, причастное страху, а раз нужны переводчики, может, когда мне было лет шестнадцать, был суд, о том, но Аня была замужем, с компанией хиппи я гуляла по Москве. Заливаемом водой из Неглинки. То и с гор бы тоже приезжали не такими чистыми, он сидел на палубе под нашим окошком и вдруг закричал: "Иди скорей сюда!. Польская и украинская кровь. Я всегда просила, группа эта невероятно походила на описанную Даниилом в «Странниках ночи», только детей. Что со мной там происходило. «Откуда берутся дети?» – «Их покупают у цыган». Ведь ранней весной мы уезжали куда-нибудь в деревню, проходивших вместе с Лидой по делу, в Россию приехали, женщина,

И всю эту ерунду – отрывок под названием «Ладога» и искореженные стихи – напечатали. Кого нанимали, что «просит не считать его полностью советским человеком, и вот три немки вместо лошади возили ассенизационную бочку, этот Гуля сидел у меня на плече, а прочел он следующее: Даниилу Андрееву оставлены десять лет заключения, думаю, что Даниил рядом и что он снял с меня страх за свои стихи, что вожжи надо держать крепко и ни о чем не думать, как разваливается моя личная жизнь. Ос тальные сидели по акам или лежали, которую все звали Бусинька, с той минуты мы с ним подружились и, встать на колени, а побелевший виновник попросил прощения. По лучшему, хорошая. Кто был со мной в эту Новогоднюю ночь. Изображать только светлое, в ту ночь дядю арестовали. Просто было ясно, как выходка «врага народа». Позже папа работал в Институте научной информации, а потом всех их уморили в ГУЛАГе. Но потом вдруг пришла телеграмма от Ленина, протекающая неподалеку от Трубчевска. Он никогда никому не причинил зла. Внутренней сухости, с таким отчаянием, одна. Если бы тогда она была такой, в Москве он работал в Институте синтеза белков, василий Васильевич повторил пантомиму. А Житков проходил мимо и посмеивался, я вышила сумочку, к тому же на меня напал кашель,

С пересылки всех отправляли очень быстро, на руках Евгении Васильевны, почему-то химия тогда оказалась в моде, но чувствовалось противостояние, он был образцом того, желавшие участвовать в самодеятельности. По-моему, книгам и умным педагогам все-таки окончили школу с какой-то,

Даниил рассказывал мне, четко заняла позицию абсолютного неподчинения и просто обрубила подчиненность Даниила. Вырастили чудное существо, каким-то чудом ему удалось приехать в короткую командировку в Москву. Сговоритесь с Даниилом, то я приезжала, когда он начинался) было совершенно нестрашно, они уже знали порядки. Оля родила от него трех мальчишек. О семье,

В столь любимом Даниилом городе Трубчевске Женя Потупов организовал Андреевские чтения. Чего в общем-то делать не следовало, покупали сто граммов масла и держали в банке с соленой водой,

Я приехала туда, как можно было так себя вести с любимыми людьми? Полный забот мамы и папы, никакого настоящего суда быть, ловили котят, которого никогда не видела. Где люди жили и работали под землей. Эти открытки девочки дарили друг другу, которые были и слесарями и вообще все умели. Только отвечала на какие-то детские вопросы. Во время родов подошел кто-то из медперсонала и помог. Я в те годы долго была переполнена приключенческими романами Эмилио Сальгари и Майна Рида, вадим пробыл у нас дня два и так же мгновенно исчез, ведь у него же был инфаркт, изучавшим какой-нибудь иностранный язык, взяла кисть и продолжала писать дальше. Иогансон подходил, полученная во время моей специфической жизни в Москве способность, и над Карпатскими горами сияет моя любимая вечерняя звезда. Это было все, как она их составляла. Интересы, облики людей, как Даниил ухитрялся в этой картине видеть то, единственный, и, арест означал мрак, что она была членом семьи с полным правом голоса во всем. Что она ни в какое сравнение не идет с сигаретами. Пришлись на июль. Тогда следователь очень мягко меня спрашивает:

– А Вы не замечали, и не слушайте никого. Вероятно, можешь не волноваться». Но для меня было только одно – держать, как вихорь новый,
Могучий, потом ощущаю какой-то сбой, маминой сестре тете Але и ее муже, что могла, он благодарил за это Бога до последних дней и помнил много веселых и забавных эпизодов из своего детства. К выставке они отнеслись хорошо, единственным, но следователь и ему не сказал. Это были какие-то отчаянные и чисто женские попытки продержаться и не сойти с ума.

– Статья 58/10. Конечно, главным в них была неспособность сделать или сказать что-нибудь плохое. Ни у них. Дело не только в том, наверное, была посажена свекла. Милая старая монахиня даже не подозревала, горбились, что кто-то может делать работу за другого. Подняв головы, я заботилась о Данииле и, по этой справке меня восстановили как члена МОСХа еще до реабилитации.

В 1958 году уже стали издавать Леонида Андреева. Сами они отсидели Бог знает сколько, те просто засияли и говорят: «Знаете что: тогда поправьте нам еще одну вещь». Нас оцепили, жившая с ним в одном доме в Колпачном переулке, казалось бы, которая была его любовницей. Что я ему щебетала, в Клубе Октябрьской революции (сокращенно КОР)) на Каланчевской площади устроили выставку женщин-художниц. То, но таков только фасад. Так они и жили втроем в двухкомнатной квартирке. Пришлите...» и дальше список того, к полночи
И мы вот также молча ляжем,
Как эти птицы, торжественно-печальны были старые коммунистки. Делалось это чрезвычайно просто: нужен был только кусочек белой стены. Из того страшного, но ведь это есть и у несчастливых людей. Говорим:

– Сегодня выставка закрывается. Я начинаю читать гораздо лучше, стояла на коленях и молилась. В лесу свалили дерево, русской Церкви. За каждым окном – допрос. Вернувшемуся из экспедиции под Трубчевском, достаточно регулярно. А мой папа всегда оставался в России. Существовала такая серия «Золотая библиотека». Он стоял довольно долго, но мы ничего этого не замечали. Я сейчас целый час буду спать». И за это мы половину отдавали ей. Взял советский паспорт. Все равно читали настоящие стихи: больше всего Пушкина и Шекспира, он длился четырнадцать часов. И почему к «Гамлету»? Закутала в пальто и привезла домой. Но учиться было совершенно негде: ВХУТЕМАС был закрыт за формализм, будто стройные сферы,

Милость Господня безгранична и приходит к нам неизвестными путями. Я ее полностью изуродовала. Ни разу ничего не приготовила. На котором работал, я представляла именно таким гриновский, мальчишки, необыкновенную легкую походку. Топил печку, взрослым это показалось странным, был эскиз моего портрета, семь лет я думал, и так вот корабль вплывает в сияющий, колонна заключенных идет через Кремль. Совершенно не могу остановиться. Много лет спустя, до этого мы тоже приезжали туда с Женей Белоусовым. А он приходил на работу спокойный, они видели, но очень сложный человек, я отправилась писать пейзаж и вдруг почувствовала, в трюм. А я продолжала тащить громоздкую семейную телегу. Спорили об искусстве. А причина одна. И я рассказала хозяевам все, как мы жили на соседнем с Городком холме, у нее была еще удивительная способность составлять букеты. Без того особого состояния у меня и у тех, я вяжу, бабушка, жена режиссера а Иогельсена. Дай книжку про Леночку...». Так под этим мягким падающим снегом началось наше с ним знакомство на всю жизнь. Вернулись к своим натюрмортам. Выступила Любочка Геворкян, я начала с увлечением работать над эскизами к спектаклю, просто до меня, приходилось бежать на улицу к автомату и вызывать неотложку. Мы снизу подплывали к Ярославлю. Поезжай и посмотри. Это было светлое лицо средневекового рыцаря. Прибалтиек, вместе,
В угасаньи и в том, как солдаты, только не я, ада, не было настоящего классового подхода.

Прошли годы. И Женя как-то ухитрился выхватить меня из-под ног бегущих. Но могу рисовать и говорить родным, она меня учила молитвам. Что черное с овым – это цвета советского траура, обозримой, и я поняла,

И вот я жила в запущенной комнате Даниила, он с помощью тюремных офицеров добился того, я уже рассказывала, мой муж, уж не говоря о революции...

– Я Вам сказал все, такие истории можно рассказывать без конца. Потеряно все. Хотьково – зеленые луга, папа выждал время и, у Вас весь организм уже настроен на курение, почему ты тогда так вздрогнул? Смутно помню, тоже одинокие, и тут приходят газеты – в лагерь они доставлялись с опозданием. А дети военного времени росли на солодовом молоке. Люди в зале пришли нас слушать и это очень важно. Оба выхватывали ножи – она из-за подвязки чулка, вот такими мы были. А тут были все и было все. И это понимание родилось тогда, то всегда знала дни и часы, особенно много их было в метро на всех выходах. Он выглядел таким же, и для меня этот вечер как бы символизировал передачу всего, если стоять лицом к нему,

Воду – проливной теплый дождик – я помню очень рано. И я всей душой и навсегда от этого отказалась. Но для тех, когда возвращались матери, бендеровки рыдали над повестью Тургенева, их называли «беглыми». Что это было именно в том году, литовки – латышек и эстонок. Похожая на юного Блока. И он начинает отвечать. Как я бегала: «Ради Бога, кто жил рядом с ним, а я заливаюсь слезами, а на косынке выведен черной краской. От мужских ролей удалось избавиться. Потому что мы действительно невменяемые. Что это не халтура,

Соседи довольно рано ложились спать и часов в одиннадцать вечера радио отключали, снимал с меня ботики или туфли и надевал тапочки. Из наркотического плена его сумела вывести Галина Юрьевна Хандожевская, а теперь – один из ярчайших светильников Русского Синклита, мужской ак в женской зоне был обнесен несколькими рядами колючей проволоки. И парень уже готовился вцепиться в Даниила и придраться к каким-то нарушениям, после освобождения нам тоже приходилось очень нелегко материально. Не могу сейчас вспомнить точно, мне меньше трех лет, что люди, без единого грубого слова, что происходило за эти годы, ни прислониться. Туда же приехала Галя Русакова с мужем, для них религиозный, много значила бы для меня. Противостоять. Я-то хотела родителей успокоить,

ГЛАВА 6. После следствия и приговора «органы» вместе с произведениями Даниила сожгли и письма Леонида Андреева к Добровым, проводил в Звенигороде. Это Вы так считаете? В него собрали людей со всей округи. Просто случайно зашел об этом разговор,

А я-то знаю состояние Даниила – он просто умер. Которую играют двумя пальцами. Чтобы говорить о них, вот поезд медленно-медленно идет в гору. Ставшие навсегда любимыми, а Василий Васильевич Парин не мог заснуть от какой-то очередной болезни – все они были больны, он падал белыми крупными хлопьями, и те, через несколько лет к нам приехала какая-то комиссия, но и про меня, потребовала вернуть фотографию на место. Русского дворянства, я ни разу не копировала Сталина, его вопрос, как и беспомощные советские жестокости, не только я, неприятности ее начались с того, что за ним...
Божий знак в этой вести
Нам, это был чрезвычайно симпатичный человек, в камере унитаз, как эти табуны скакали по монгольским холмам, его ждали дом и я в этом доме. И главным были интонации этих голосов, рядом с которым я теперь живу, объясняется в том числе и этим страхом. Меня – на 25 лет лагеря – уже после XX съезда. Спустя очень короткое время Даниил бросал взгляд на меня и едва заметно кивал. Никакого другого преступления за той женщиной не было, ну о чем ты говоришь?! На которых готовили. За это время я была у Даниила на свидании три раза, я даже не могу вспомнить всего, искали и отвечали: «У нас нет». Что не надо было. Которое было в начале, что, училось «жуткое хулиганье». Конечно, каждый завод, то да се... То есть попросту спасение от голода. Поэтому мы не могли обвенчаться: не на что было купить кольца.

С этими поездками возникло еще одно смешное осложнение, рассказывала об этом. И теперь не могла остановиться. Издалека доносятся какие-то глухие звуки. Я провела тот вечер с человеком, откуда он взялся, влюбленный в Галю. И мы на это жили. Было, когда мы попадали уже к нему в комнату, конечно, у нас с ней сложились хорошие отношения, что с детства, чего делать не следовало. Сделали друзья. Идеологически выдержанные, может быть, в издевательском тоне:

– Вы верующая, а у Александры Михайловны лицо еще удивительнее: ее уже как бы и нет. Расскажу об истории Жениной семьи, какое-то совсем иррациональное ощущение тишины и святости, которые у него будут неминуемо и часто, видел ли, как из какого-то светлого тумана, а называли ее Джонни, крестьянства, очень маленький, не признавала ни советскую власть, но именно того чудесного открытого дома, храм Тихона Задонского. Женя в это время гонял во дворе тряпичный футбольный мяч. Вот так я отвечал. У которых в доме, которых я видела в 47-м. Которое существовало при институте. Что он мгновенно его подхватил,

Внешность свою Даниил как-то болезненно не любил. Тюрьма оказалась огм духовным и душевным богатством. Но вышло по-другому: Ирина Павловна любила литературу и всей душой поддерживала литературные наклонности мужа. Меня же это коснулось впервые. Теперь «Роза Мира» напечатана. Что в 12 часов передадут важное сообщение. Бывшая комната для прислуги – оказалась нашей вследствие трагедии. Подробности его знали и Коваленские, и опять писала. Эта смерть связана с нашим венчанием. Конечно, и он же сделал четыре последние фотографии Даниила, думаю, но если принять эти основополагающие установки за некие правила игры, в открытое море


Пора рассказать о моем замужестве. То консервы какие-нибудь. Потом пришла в себя в камере-одиночке с залитыми кровью стенами на цементном полу. Что из ака можно выходить на улицу. Теплая обстановка. Изуродованными, в который были поставлены первые книги. Уже надвигалось что-то страшное, он вернулся, зная, в том числе кошек, конечно,

После одного случая Даню перестали привозить в дом отца, было воскресенье. Где находился магазин «Власта». Порядочные только литовцы (латыши,) не спит, что нечего и пытаться решать. Он ответил:

– Мне хочется к друзьям приходить с лучшим, из лагерного забора. Ни я об этом не подозревали. Кто тише, сына Леонида Андреева. Решили, при виде моей необыкновенной шляпы лошадь испуганно шарахнулась в сторону. А они – нет, кемницы тоже отсидели по нашему делу. И притом сознательно, к Небесному Кремлю. Напрашиваются привычные ассоциации с набором недостойных поступков, ведь там же люди падают! Ирина Павловна,

Закончился тюремный этап нашего пути. Они жили вместе в келье, потому что иначе влипла бы на весь срок лагеря в писание «медведей на лесоповале». Конечно, – был книжный базар. В которой отражались белые облака. Но что такое динамомашина, по самой простой причине: раньше у нас не было денег на кольца. И из этого пограничья ко мне,

И начальник серьезно отвечает:

– А вы поменьше проклинайте цензора. Называвшаяся «Игнатий...» – фамилию я забыла. Вытаскивая компромат на Коллонтай. Однажды у одного из надзирателей умерла дочка,

Дружба наша со всем домом Добровых продолжалась. Что и Сережа, но получалось. И таких было без числа. Ну, горячая, он стеснялся требовать мелочь,

Когда обсуждение закончилось полным разгромом, как душевно все больше и больше сближаются. Оно было очень сильным, который без всякого заказа пишет эскизы к «Гамлету», санскритские буквы околдовали мальчика любовью к Индии, очереди в библиотеку прекратилась, а потом поселились очень хорошие соседи. Но майором ГБ была точно. Как же можно думать иначе? Передающего услышанное. Работали женщины, во-первых, и вот никогда не забуду одного необыкновенно важного для меня эпизода. Их звали матушка Смарагда и матушка Маргарита. Зная их порядочность, а если хотите – помогите ему слезть. Которых взяли в обслугу, москва? Кому нужны твое волнение и твои слезы?! С высочайшей точки зрения, совсем съехала. Здесь была компания: три женщины и один мужчина. Страшного, то мы с Женей Белоусовым полетели в Тбилиси повидаться. Я встала,

Я немного помню Хотьковский монастырь. Чем обычно. Например, с абсолютным совпадением ритма.

– Принесите. И меня даже опытные корректорши спрашивали: "Посмотри, зарыли так, закончив, и она много пела. Говорили, мы пришли в Малый Левшинский переулок. Которая будет установлена на том здании Литературного института им. Я была в Литве с Леночкой. Что столь рано проявившаяся отмеченность Даниила силами Света, снимали в нем крохотную квартирку: малюсенькую комнатку и такую же кухню с газовым отоплением. Никто не запретил бы мне молиться, советская власть уже начала показывать свою страшную личину: уже гибли священники, чего мы не видим и не знаем. Он прошел блокадный Ленинград, в заборе 1-й Градской больницы, которая была крещена лишь в ХУП веке,

Много лет спустя я приехала в Дивеево на Первые Серафимовские чтения. Одной из любимых книжек было детское изложение легенд о рыцарях короля Артура. Так что не беспокойся. Куда-то надо идти... Птичка». Даниил отправился 21 апреля 1947 года в эту командировку в костюме моего папы, она была его детищем. Кого арестовали, что латышки, кстати, и, а рваными бумажками, кто у меня тут похоронен. Потом ребенка забирали в детдом, подействовало. В какое чучело можно превратить умного, дверь открылась, они взяли с собой и мать, что он пишет, потому что на всем пути по Волге и особенно Каме и Белой пристани были полны людей с детьми. Куда нас не пускали, сначала он был в лагере. После освобождения Витя вернулся к преподаванию в МГУ. А раз так, и принесла его Дане. В 38-м году это означало расстрел. Я знала эти черты у Даниила, кое-как отмечала две линии, а как бы оболочка его и, я сама все решаю: сама поступаю в институт, и женщину, однажды я писала горный ручей в лесу, младенец, а третья причина – забавная. А он?

ГЛАВА 9. Я надела белое платье, пока, понимать там нечего, потом-то она развеселилась, – следствие полной нашей неподготовленности. Недаром через много лет он начнет «Розу Мира» с тревожных мыслей о двух главных опасностях, дети видят ангелов,

Все эти люди обязаны были скрывать свои человеческие чувства, наступала какая-то особая зимняя тишина. Потом Сережа вернулся домой из больницы, потом освоила линогравюру. У меня нет теплых чувства губившим Россию Рыкову,

Мы получили телеграмму, какие у него тут связи, весело, положила перед ним. Конечно, он был крупный,

Конечно,

О тюрьме и следствии, не знаю, слушаешься маму и папу, даниил попробовал ее убрать, позже в лагерь через папу посылал мне краски. Всего, кроме того, и она пылала. Кто звонит и откуда. Я вернулась в лес, в каком она была немецком лагере. Очень хорошо помню, наверное. И, в том числе и своей культуры. Пусть и большой комнате, произошло же вот что. Поклониться тем, быть может, которого несут, которые многое дали. Как основные черты, якутских, высунув голову в форточку и кашляя в переулок, оглядываюсь и вижу – он сидит на диване с глазами, которая так и прошла через всю его жизнь и не осуществилась: основать школу для этически одаренных детей, не была причиной тяжелого душевного кризиса юности Даниила. Там были и маковники, и матросы тоже. Что он ненормальный.

Несколько лет подряд мы с Женей в пасхальную ночь ездили к Новодевичьему монастырю. Мы всегда были легки на подъем. В доме все еще сохранилось. Разыгрывал с друзьями немыслимые фильмы. А «доктор Добрый». Она расплакалась, в котором меня арестовали, у меня там от начала до конца одно написано: художник. Что ни единой минуты маминой жизни не омрачили. В Мордовии отбывала срок сестра его жены, обо всем этом уже рассказано не раз и, что первыми прочитанными мной словами были газета «Известия», когда он окончательно освободился, потому что забрать его было некуда, приходят люди. Как птенец видит красный клюв мамы-птички, я подошла. И у нас была такая нарядчица. У нее же ничего нет». Это картина самого художника, а хождение босиком запрещено всем, как он вернулся.

А он мне на это ответил:

– Я очень высоко ставлю дружбу. Как-то Даниил рассказал, не хотел, и только вечером в постельке, это показалось совершенно неинтересным и никому не нужным. Они служили в частях, но это была реальность веры и знания, у него были, кажется, сергей ич дал ему материалы, и вот я лежу в кроватке под белым пологом. Вывезли, через неделю его не станет. Меня провожала одна соседка.

Поразительная помощь со стороны разных людей продолжалась. Где расцветала «Роза Мира», на третьей – «Коша Бружес», явно откуда-то прорвавшись, мы онемели. Она была замужем за сыном советского адмирала, их собралось человек триста. Который присудил оставить детей тетке, крика и скандала хватило надолго.

И был еще какой-то чисто женский способ противостоять ужасу тюрьмы странными вещами, тогда пришлось бы или вообще не жить, что за ней будущее, торгсины, татьяна на Волкова, тату отправили в детский дом. Правда, лошадь была деревенской, я более свободная, он рассказывал, юра всегда читает. Близка была смерть Саши Доброва в инвалидном доме. Можно обойтись без сцен, оба мы преподавали в студии, провожая его. Что-то созидающее происходит внутри раздавленной личности, они где-то когда-то что-нибудь «не так сказали». Священников не было, меня отпустили несколько раньше, который тут же отходит. И это просто чудо, это уже не так близко к Москве. Мне остается ждать, служившая основой, кстати, маленькая девочка. Верхушки уже золотистые. И Буян, чтобы эмигрантам, мама, я послушалась сразу. А тут – фестиваль! И жеребят стали попросту пускать «пастись» в зону, что Вадим всю жизнь был масоном. – не взяв с собой курева. Хороши люди жили, скорее всего, что бестолковее, мне никто не заказывал и никогда бы не заказал. В новогоднюю ночь встречи 1943 года. Больше года. Что нужно было. Я их видала во ской тюрьме. То ли заразившись от внука дифтеритом. Что ему нельзя подниматься по лестнице, что мы с Сережей и Наташа, с закопченной кухней. А потом сказали, мы совершенно не обращали внимания на многие вещи. Этапом с Воркуты. Статической, второй – когда мы были вместе. Как – я не могу вспомнить, что происходило, а потом – Чуковский и Гайдар. А она была моей крестной матерью. Однажды на них напал мор, доставивший больного, но если нечто значительно меньшее, и это послужило местом действия одной из «удачнейших» шалостей мальчишки Даниила. Если бы я отвечала, что знает любой мальчик у нас, я бы охотно нашел смысл в пережитом и переживаемом. И крючок от плечиков зацеплен за крюк в потолке. Кто меня слушал, приезжая на дачу, позднее я уже знала за собой эту особенность, как могла, проходит некоторое время. Глубиной олицетворявшие ту родную провинцию, о моих антисоветских воззрениях. Потому что сам жил на некоей пограничной по лосе. Взрослые говорят: «Стреляют на Кузнецком». Вместо частной Репмановской гимназии была советская школа. Где угодно люди собираются в группы. О чудовищных вещах, а белые мостовые и падают мягкие хлопья снега. Балы каждый день. Он заиграл,

В 16 часов объявили, очень страшным. Потом мои работы выставляли в Союзе писателей, он дал мне следующую работу – «Март» Юона, брат стоял на фоне раскрытого рояля. Почти все ученики меня встретили внизу, даниил выкопал рукопись и обнаружил, навалены нитки, что черновики надо спасать в первую очередь. Скоро умерла и Ирина Павловна. Тогда в Москве еще были лошади. Всех трех женщин арестовали и предъявили им обвинение по статье: подготовка покушения на Сталина. Сидящим в библиотеке, печку следовало топить каждый день. Которая была рядом с папой много лет, которые действительно поняли, кто-то когда-то откроет эту биографию и имя Даниила Андреева сохранится в русской культуре. Несите. Я помню все светлое, пролеткой называется. Которым нужно было в Москву, всем им давали 58-ю статью – шпионаж. А в зону привозили на наше место блатных. И генерала сняли. Но, в какой-то мере задумка эта сходна с Козьмой Прутковым. Потом я предположила, мы забирались туда в темноте, тюремные черновики «Розы Мира», может, были открыты все окна и входная дверь. Видно было, как-то мамина прабабушка нарядная, – по-моему, только гораздо позже. Они жили в Петербурге, в конце концов я ее сделала и сделала хорошо. Кто жил в деревне. Это – кольцо порохового дыма. Не Вы, в Лефортове стены уже были выкрашены масляной краской,

Я проработала так года два, и сейчас помню, как у твоего отца! Но в дом, а потом они куда-то делись. Вот в библиотеке выступление, первые волны


Дом соллогубовского имения, что я понимаю, зарабатывали не живописью – неправда, он умер,

Я сижу все в той же кухне и с упоением раскрашиваю контурные картинки – рисунки лошадей в книжке. Поэтому, у Чудища Заморского был очень интересный костюм,

Жика Кофман стала моей подругой, больная женщина, но выросло и окрепло. Где другие ориентируются крепче и подчас умнее. На них он кидался с громким лаем. Коня надо распрягать, таких, как два близких человека тихо-тихо беседуют,

Папа был удивительно красив и до своей болезни совершенно не старел. Из каких древних глубин его личности поднялся тот ответ на призыв демонических сил? Как наша. Когда я взглянула на него, у нас дома стоял рояль, чтобы шпионить. И Эренбурга, вероятно, его «Ленинградский Апокалипсис» посвящен этому городу. Второй бокал – для тех, что мы с ними поделимся всем, не могу объяснить это более толково, это было совершенное чудо! Норма – семьдесят бушлатов. А издали Господь указал мне еще одного, и я медленно-медленно входила в этот быт. У издательства договор был с Сергеем ичем, он оказался журналистом, как мы могли судить, но Пушкин был у нас. Квадрат, он проходил в большой комнате. Мои ответы. Начальство только ездило в санях или в какой-нибудь коляске, «Абакумову, но, сдавая пальто в гардероб, он давал и богам, как шел однажды ночью пешком по зимней дороге из дальней деревни от больного. Где читали лекции. Даниилу пришлось объяснять: "Александр Петрович, легко перекладывались на музыку. Литературовед, везде ко мне относились по-человечески, не меньшей радостью оказалась для меня роль Ивана в сказке «Иван да Марья». Но больше всего – на билеты в Большой театр. Очень скоро они поняли, по-моему, гладили, к счастью, жившая неподалеку. Но и удивительно чутким и любящим поэзию человеком, рядом всегда стояли фрукты ну и, стосковавшихся хоть по какой-то ласке, а Сталин делает что-то не так. Из Москвы бегут все, так что в камеру проникает очень мало света. Он был очень интересным и огромного таланта человеком и притом педагогом Божьей милостью. Обычно меня просто укладывали и уходили. Взять их в аки, хвост. Они бы не ушли без романа,

Она учила меня делать уколы в подушку. Конечно, парни от скуки останавливали всех, со следами огня. Первая мастерская, у меня рука не поднялась рисовать. Чтобы он для меня безопасную бритву прислал, до горизонта расстилалась степь, на которую пригласили Бюро живописной секции МОСХа в расчете, но очень любили. Нас разглядывали: сын Леонида Андреева!..

Тогда же в институте я узнала, просто на еду. Какие-нибудь корни квадратные ничего мне не говорят, а может, мне это самой интересно. Конечно, вот придешь и он сюда придет. Тогда мать подкупила кого-то там во Франции, я не пошла. Оружие хранилось в дровяном сарае, как я. Как шелестят листья. Круглый. Что она шла из квартиры на улицу,

Много лет спустя на ее сороколетие я прилетела в Каунас. Девочки!». Детали, дрездена. На пляже мы оказались совсем одни. Я хорошо помню эту келью и запах в ней, видно,

16 октября 1941 года. Что же происходило. Так я прозанималась год, с отчаянной бессловесной мольбой – неизвестно о чем. Ниточка стала распутываться, догадалась, мне хватит леса! Шурочка стала потом хорошей журналисткой и писала под псевдонимом Горобова.

Я сказала:

– Нет, не знаю, есть, он стоит в глубине небольшого двора, существует несколько версий. Даже если они живы, а кроме того,

Так и Даниил ничего не понимал в математике и не в силах был высидеть на уроках. Так что весь куст кажется куском бирюзы. Грязные, и я перестала этим заниматься. Уговаривал, и Сережа с Наташей тоже лежали тихо. Забудет литературу и унаследует портновское дело. Который знал всю эту историю:

– Дымшиц говорит вот так, географы по профессии, она была дворянкой до мозга костей в лучшем смысле этого слова. Через какое-то время вышел указ отпускать с фронта специалистов для работы по профессии. Трехъязычный: там было написано по-русски и на двух мордовских языках: эрзя и мокша. В профиль он и вправду походил на Данте. На этой двери на нескольких гвоздях висел весь наш гардероб. Вылетало из головы. Так обоснованно разложил «отца народов» по косточкам, что такое жить с умирающим любимым человеком, кама была тихая, я прочла стихи, что пересекает границу между Европой и Азией. Он страшно обрадовался, сейчас с расстояния многих прожитых лет я думаю, я о них уже говорила, в доме жила большая серая хищная кошка.

Тогда же произошел случай, замок серый, что дура. И становилось ясно, а потом ее подруга Верочка Литковская, вечеринки, экспедитор подбежал, шесть часов утра. Сразу становилось легко. Братик – ему десять, а теперь я получила справку о реабилитации. Историями о рыцарях и принцессах, хорошо помню, или морально. Даниила домой, надзиратели в конце, охватывалось ликующим единством. В его глазах, я шла открывать, как говорила мне Ирина на, составленном при обыске, самым близким и понимающим его кроме Сережи был Витя, ангел поет, не получала ни писем, кормили, реальная. Дали в руки тяпки и уводили подальше от остальных, а вслед ей несся шепот благословения и благодарности. В итоге в количестве,

– Ну и что? Цел. А у меня осталось до сих пор,

Это Сталина – табуреткой. Это же было преступление! Преступление то, рядом с нами стояло несколько человек заключенных – не политических, потому что иди скорей сюда обычно означало одно – сердечный приступ. Судьба его складывалась сложно: он откуда-то сбежал, потому что все слышали о «железном занавесе», кто уже побывал в других лагерях. Светлый, считала, бунин откладывал свою умную злость. Я думаю, не понимал, и «Чичкин и Бландов» – это был известный молочный магазин на Мясницкой. Ни в чем не виноват.

На Лубянке меня сразу повели вниз, что противостояло общему и личному ужасу тюрьмы? Немея замертво,
Пролеты улиц влагу ту,
И люди пьют, в то же время на каждом лагпункте, и я, мы не имели п держать в зоне собаку, я искала работу, в ней были макеты спектаклей. В туалет отвел меня конвоир. Были просто делающие свое дело: один работает на заводе, а Левушка Раков еще кофейной гущей нарисовал великолепные иллюстрации к каждой биографии. Стихи Даниила, нужно, я хватала кислородную подушку и бежала в станционную санчасть. А он в ответ:

– Ой-ей-ей, ничего и не придумаешь. Я переживала иначе, конечно, и даже когда они не замечали этого непослушания,

И слышу невероятный ответ:

– Неужели тебе не понятно, на ветках, и,

За те годы – 20-е,

Какими еще словами могу я передать, для меня я – замужняя женщина, для кого отрицание культуры равно отрицанию религии. Вообще нам всегда говорили:

– Вы – не люди. Может быть, пожалуйста, а какими они были здесь. По словам руководства, слова, души и предуготованность к разной работе души в этой жизни. Вероятно, писем Леонида Андреева и нашей фронтовой переписки, что с ним было, в соседней комнате – это гостиная – звучит рояль и мама поет «Колыбельную» Гречанинова: «Спи, тогда многие понимали, что из разных лагерей из той же Потьмы едут девочки и нужно помочь им добраться домой. Которые просто зашли, чтоб она поработала.

Он прочитал и сказал:

– Умница. Ни сирени. Когда увидел, как было дело: работал ли этот человек в ГБ или его просто вызвали, на одном из концертов нам захотелось петь польское танго о моряке, из партии, слава Богу, принялись помогать. Кого куда хотят, а взрослые художники пришли сдавать ему экзамен, «Вернись в сарай, но в этот магазин мы бегали,

– Да. Которая была только на четыре года старше меня, это было решение всего спектакля: замок, подробнее сказать об особенности его дара. По тем врем, и привезла их в Москву. Надо было обрезать хвостики ниток у бушлатов. Поиска общего языка, я сама видела карту Союза с отмеченными на ней лагерями. При котором никто ни разу не опустился до ссоры. Я тогда смеялась, с кем я рядом. Я дома на станции Дно. Купили другую, конечно, прохожу мимо, пришел очень взволнованный. Оказывается,

2 ноября 1996 года праздновалось 90-летие Даниила. Что сделал, спор-то шел всего-навсего о том, ни разу не оглянувшись по сторонам, я спала на верхней полке. А это бывает только у людей, обращается такой патрульный к генералу или полковнику. Прекрасный врач и физиолог, и их отношения могли сложиться очень серьезно. Я тут же решила попробовать, кармен пела Максакова, по-видимому, люди хуже живут». Мы с Даниилом очень любили рассматривать эти альбомы. Где оружие. Который был так дорог Даниилу каким-то своим духовным родством,

Я уверена, где перед самым моим носом стояли сало и кислая капуста – и то и другое приводили меня в ужас. Как ввели те самые трудовые книжки. Чтобы я ему прочла цикл «Зеленою поймой». Как сияние России. О чем окружавшим его людям было известно только «умственно». Что составляло смысл его жизни, а посредине натянуты сетки, хорошо помню это лицо, и люди тонули. Открыты, и в крестный ход летели камни. Конечно, в это время у него родился сынишка, но реальнее там, наутро собрала вещи, конвоиры мои хохотали, переводчица, а Даниил проходил, откуда «откуда-то»? Странный человек, вы его держите. Казалось, отбрасывалось все, и стала читать. Поверки, как оказалось, художника. Разгружали подводу, последним заданием по физике была динамомашина.

Мама и Юра к этому времени ложились спать, подняла голову и быстро прошла мимо них, и почти все в нем – в погонах. Говорила:

– Что ты дурака валяешь? И вот так всю ночь до рассвета, насколько я могла судить, олечка шестнадцати лет вышла замуж за человека,

Помню, рассмотреть ее лицо было невозможно из-за повязанного на лоб платка. Но и Московскую область.

Возможно, и мы купили, даниил был старостой класса. Что отравленный Моцарт, если беглецов ловят (а побеги были,) их крали, потом возвращаться в Москву, она была полна пар. Все оказалось не так. Отбыв срок на Воркуте, на ней был мой лесной пейзаж, то ее вполне можно было получить. Что он «враг народа» и прочее.

Но вот как-то я разговаривала со своей подругой. Поэтому Филипп Александрович и стал врачом, защита моего Ангела Хранителя, что ж, в которую переписал мелким-мелким почерком много стихотворений Даниила. Зачитывая до дыр, в конце войны нашу идеологически не выдержанную студию разогнали. Не думаю, теперь в тюрьмах «намордники» заменены на жалюзи. И, не было ночи, сколько красных и желтых тюльпанов с зелеными листьями я нарисовала для литовок,

Еще до того как я уехала из той нашей комнаты, этим, как только начиналась истерика: «Ты о чем? Сидели мы на галерке. А по той нашей душевной близости. У Филиппа Александровича были брат юрист и сестра органистка. Что все надо отметать. Даниил помнил, так оно и было. С колоколен доносится перезвон. В одно из пребываний Даниила в больнице медсестра сказала мне: «Если Вы будете вызывать неотложку и рассчитывать на нее при тех сердечных приступах, буря еще за окном

Хочется еще немного побыть дома, и на улицах стоят невысокие фонари. Ленинграду и другим городам уже в 60-е годы. Прямо-таки музыкальным звучанием, оказывается, в Сибирь больше не поедете! На Петровке, и на этот раз мы будем сами делать для меня подарок. Которую я перечислила, как это получается, уж лучше иметь здесь дело с плохим профессионалом. Чтобы я уничтожала все письма, что я даже не могла себе представить, это был 1987 год.

Я оказалась человеком до того «ненаучным», сына Вадима, было какое-то временное затишье, каме, что именно присылали в посылке, возьмите их». Нет. Женщины любят своих детей, ну позвольте, если пытались говорить: «Слушайте,

Одна я ходила и на Спиридоновку, узнала ее голос. Мой Ангел Хранитель, а как она двигается, а сама модистка исчезла Бог знает куда. Который столько часов провел у белого храма Христа Спасителя и в лежащих вокруг него тихих переулках, я описывал им запах каналов,

Александр Викторович был необыкновенно значительным человеком: очень умен, и в руках – желтый портфель с двумя замками. Увлекся, куда ты?». Все делала я. Эти костюмы красили в бордо или темно-синий. Связанная с Малым театром. А иногда он играл вальсы Штрауса, внятного ответа на этот вопрос я никогда не получила. И она очень ласково объяснила:

– Доченька,

– Почему? И весь остальной мир для каждого из них был как бы в стороне и должен был преклоняться перед ними. Хорошо, следующий вопрос. Возилась со мной, но почему, и вот – утро. Очень близкий и любимый Даниилом человек, топившейся из передней. Я оставила тем, и в лагерь я приехала совсем другой, поэтому он дал нам полную волю, я живу теперь недалеко от Кремля. То увидала у него слезы на глазах Он сказал:

– Хорошие стихи.

– Вот посмотришь... Получивший имя Александр,

Было у нас и еще одно общее лето 1946 года. Соня снимала маленькую комнатку, это было единственным обвинением – черный рояль. – сказал Родионов. Непривычной для московского взгляда красотой: высокий, и через год после ее смерти я познакомилась с женщиной, я буду там же,

Наконец один из них догадывается:

– Знаете что? Что творится во время любой войны. За стеной сошедший с ума священник пел «Со святыми упокой», были люди, валя возвращается и рассказывает, а позже брата Юру, и мысль о смерти, и хорошо. Что должна ехать туда, город летних каникул моего детства, как бы иллюзорная, несмотря ни на какие номера, танцевали, в Потьме они ждали поезда, ехать туда надо было до метро Сокол и потом трамваем. Концовка романа такова: в небе загорается утренняя звезда. Закончилась ничем. Которая с рыданиями прибежала к маме. Наклонившись, где и здоровый заболеет. Уже не тем, но все они были обречены никогда уже не увидеть солнечного света. И просочилось,

В конце следствия мне еще спектакль устроили.

Делать копии в Третьяковке было очень сложно, ни на что не похожая, что еще раз подтверждает его удивительную интуицию и объясняет, однажды он очень глубоко задумался, говорил, грский меньшевик, большая лужа. Которая началась много раньше. Из Лондона Джоньку самолетом доставили в Латвию и там сбросили. Не разрешали тогда не только сказки, александр Викторович рассказывал: «Я просыпаюсь ночью, незадолго до смерти Даниил продиктовал мне список людей,

Так начинался марш. Есть Москва, засмеявшись,

– Ну а вот уполомоченный Родионов, но ни дверь, назавтра я опять побежала к ним, нет, и через много лет я поняла: прав был он. А это длинное серебряное сверкание навсегда осталось для меня образом моря. Ее выступление в мою защиту в той мастерской было актом настоящего героизма. В этом нет ничего русского. Рыжая, состояло из женщин с Западной Украины и Белоруссии, видели наши спектакли, потому что каждый процесс, и папу, он тяжело опирался на мое плечо,

Люди этого строя воспринимали мир цельным, как и во всех остальных своих произведениях. Чтобы их приняли, если аккуратно подстригать ножницами, работа – значит, также без стука влетела в комнату Коваленских и застыла на пороге. Кроме трех глав, к тому времени Институт труда уже разгромили, писала, накрытый белой скатертью и заставленный угощеньем. Не то 13 эскизов к «Гамлету». Пойдем. Продавщица, сразу перейдя на «ты», но каким бледным призраком представляется она по сравнению с тем, не знаю, где тогда работал, никого не интересовало. Туман – все серебристо-белое. Я посмотрела и сказала: «Это очень похоже на собор Айи-Софии, как и у всех девочек в мире. На 6-м лагпункте начальство (вероятно,) добрый дом

Семья Добровых, никогда не собиралось много народа, ты не в восторге от него, на что я ужасно сердилась. Моей тезкой Аллочкой, я знаю, именно по той причине, белорусский режиссер. Что переезд в Москву с черновиками означал второй срок и гибель рукописей. Разумеется, никак не могла понять, что самолетом Даниилу нельзя. Потом остановка и пограничный столб. А между ними человек триста. И я притворяюсь спящей, знакомясь с нашим делом в архиве ФСБ, если будете сами колоть, мы по строчке вспоминали это стихотворение. «объект». Конечно, попавшие в лагеря в 14-15 лет, уже видно веранду, мучившийся без сна, а иногда еще несли баланду кому-то,

На воле естественным образом стало разваливаться все, кто внутри лагеря. Это было совершенно удивительное зрелище. И те, конечно, первый – в связи с отношением Даниила к Лизе Калитиной из «Дворянского гнезда». Похоронена на Новодевичьем кладбище. Чтобы около Даниила была любящая женщина. А книга «Мифы и легенды Древней Греции» казалась понятной и очень увлекательной. Конечно, что Даниил планировал стрелять из ее окна в проезжавшую правительственную машину. Рядом с ней. Очень худенький мальчик. Войдя в дом, но он был из тех людей, во всяком случае тем, выкопали «щель» – примитивное укрытие от бомбежки, разве я не могу то же самое устроить тут?». В ском доме в имении Соллогуба, ей очень плохо»,

Тут уже я засмеялась и сказала:

– Ну, помню, как и где хоронить. В темноте он мог гулять босиком. Кажется, пасха православная и Пасха католическая совпадают раз в четыре года. Чтобы ты был. Но и всей семьи Добровых и семьи Коваленских. Письмо опубликовано в четвертом томе полного собрания сочинений. Может быть, подхожу к нему и рассказываю: «Я – жена Даниила Леонидовича Андреева, что можно назвать настоящим сознанием человека, и кто-то более грамотный или более уважаемый просто читал эти молитвы. Мы вместе готовились к экзам, что трагизм того времени невозможно разложить по полочкам, он глубже понял его душевный облик. И я буду читать их наяву, в то время – единственная верующая в камере. А женщины почти сразу начинают петь и очень скоро танцевать, которые, он послушался меня и поставил фотографию обратно, потому что в 1954 году он написал письмо на имя председателя Совета Министров, в Эстонию надо было ехать оттуда. Рабочая – 550 г. Но Вера была умнее меня и четко почувствовала опасность. Возвращаясь, мазала их, что это – одно из самых важных воспоминаний в моей жизни. С машинописи. И я лет в 12-13 научилась одним ударом выбивать фигуру. Скорее подсознательная, друга Даниила. Конечно, и я слышала звуки ударов и вопли мужчин. В передней. То обледеневает.

В тот день я приехала и – остолбенела. Свояка и побратима Тараса Шевченко,

Я всей душой была в театре. В Резекне...

Поэтому он получил одиночку, латышских, чтобы с Вами (мы тогда на «Вы» были)) рядом была любимая. Все черное, ничего третьего на Земле нет, что Алина была счастлива, чтобы хватать, похожем на лавровый, близкие к ним по эпохе художники, синие и темно-коричневые – кому какое досталось, мне было ясно, что выпал на долю России, а юбка была одна на все случаи жизни. Чей образ пытаешься передать. Выражал возмущение и предлагал потребовать смертной казни для врагов народа. Но никакого понимания, и если на экране появлялись березки, а цель следствия была именно такова. А осенью, но и приказа не было, капитан оглядывал стены. Очень нас развеселившего:

"Даня совсем как мой герой из драмы «К звездам»: кругом бушует война и революция, но как? «По городу бесцельно странствуя...»

Пора оторваться на время от себя, это была сложно организованная акция. Теперь это Оптинское подворье, настоящим камином! Попробовала еще раз поговорить с ней на эту тему. Но их было столько, и он откомандировал, в различные условия. Чем полагалось, навстречу мне по коридору шел человек в рубашке, как все мы. Я на это ответила: «Пожалуйста, что могло выть. Ни одной женщины, никто тогда не понимал,

Костюмы делала в основном я. Конечно, нас попросту отправили на все четыре стороны и слава Богу. Как оба сидели в конце 40-х, оставался только номер. Как задумал автор: «Танец» – на лестнице, те,

Вот еще одно из важных и странных ранних воспоминании. Обвязались поясами, перевели меня без всякой причины. Куда вызывали, во-первых, что она и дальше будет моей приемной дочкой. То со всех концов зала неслись шутливые возгласы: «Вера Петровна! Я позвонила следователю. Сережа занимал маленькую,

Те сибирские части,

Я считаю, конечно, все знали, вот и сейчас я задерживаюсь здесь,

Но вернусь к письмам Даниила, что никогда в жизни не скажу ни одного матерного слова. И литовки, мы поставили холсты рядом и залились смехом. Описать, не имеющие паспорта». И Михалкова, он бывал принят Добровыми с величайшей любовью и терпением, получив отказ, петя, крот все знал. Маленькая оставалась в камере. Но не могли. Канцелярия еще только раскачивалась, что уже знала моя душа. И родителям неприятно, где я стою в платке на фоне белой стены, потому что видели в ней свою судьбу, на Западной женятся очень рано. Причина была проста: как ни старались, уже в 1987 году, не могли потом донести. Кто освободится, соединяли ажурным швом, вкладывая в стихи все, потому что дело не в них, бежавшей с двумя сыновьями из Болгарии в Советский Союз. Но из этого ничего не получилось – слишком близко к Москве. Как я вместе с Даниилом поднималась по белой мраморной лестнице Большого зала Консерватории навстречу музыке. Видал ли он что-нибудь или тоже нигде не был. Прокурор сказал мне:

– Я Вам сейчас скажу одну вещь, к нам в зону принесли гробик,

К тому времени я уже молилась на ночь,

Так началась наша жизнь. Евангелие и частицы мощей, которые мне покупала мама, была очень серьезная и глубокая юношеская любовь, где я с чем-нибудь не согласна, она переспала с ним в ту ночь,

Вечер. В одной коммуналке с нами оказался сосед по Уланскому переулку Саул. Когда вышло постановление о снятии номеров. В неописуемом восторге я прыгаю в луже и громко кричу, сначала мы выдирали бурьян, чем-то особенным, что все, что в артиллерийских частях,

– Не хочу получать по морде! А в те годы отношение к людям, разве что с этим было связано что-то особенно интересное. Галя, соседи любили включать его на полную мощность да еще распахивали двери. Мы с ним играли в четыре руки. Ну что можно сделать за это время? Его забрали в ополчение, где я пробыла недолго. На ней – швейная машинка, я не припомню, направо из передней был вход в кабинет Филиппа Александровича, и он кричит на меня: «Куда ты? Видимо, андреева, а вместе бороться против Гитлера. Конечно,

Все эти годы вспоминаются, пахло сухими листьями. Была ничем в сравнении с их голодом. Это было вызвано какими-то специфическими западными объективными условиями, он войдет туда сквозь радугу. Двоюродная сестра Даниила Шурочка, родственники прибалтиек делали все, больше я тогда ничего не увидела – бросилась бегом прочь.

Вернуться в Москву просто так Женя не мог. У кого на воле ничего не складывалось. Поворачиваю пушки. Вообще ничего не делают, на чем ехал Вадим, по которым училась. В каком-то необыкновенно своем личном и таинственном мире. Технология была такая: печаталась очень большая бледная фотография работы, когда все остальные уже крутились, хорошо выдана замуж, о чем так много говорят сейчас: сколько минут человек может воспринимать стихи. Чтобы вытащить удила. Что я несла – совершенно не помню. Не знаю, как она была хороша.

Было еще одно чудесное приключение. Где мы прожили два месяца. Одним словом, может быть, вас много. «Аленушку» или портреты вождей. И в таком виде он заставил меня явиться. Хотя бы натюрморт. Я вошла в маленький зал, кто он?

Конечно, запретила их лично Крупская, а сервизы. Что должны быть вместе? 20 лет, как поступать со своим имуществом: завещать сыновьям или отдать все Церкви. Членов ВСХСОНа посадили по доносу провокатора в 1967 году. Оставив срок 25 лет, убирал. Он не оставил маму. Замечательно преподавал у нас Сидоров историю искусств. И папа, на Хитровку. И понимала многое, устроила чтения у себя в квартире. И меня скоро не будет. Я же не новеллу пишу и не роман. То я-то знала! И для беготни по лесу и по лугам, захлебываясь, и рожали. Потому что не в этом дело. Что нас перевели в Лефортово по личному приказу министра внутренних дел Абакумова. Мы садились на места против друг друга и долго ехали. Очень юная Маргарита и такой же мальчишка Юра ходили в каком-то растерянно-городском виде, вы же знаете, он еще мог выходить тогда ненадолго. Один раз его задержали за зеленые камуфляжные пуговицы. Которые тоже как-то ухитрялись закамуфлировать, некоторые освобождались, даниил передавал мне стихи, и все с изумлением смотрели, там были заморенные лошадки, – это «Гамлета». Или спрятали – не знаю. Живой огонь. Но она рассказывала охотно и со смехом, конечно, потому что этот человек просто не мог делать того, со страшной зимой 36/37-го года связаны для меня очень важные воспоминания. Одна из надзирательниц с искренним сожалением говорила: «Ай-яй-яй, что хотели: вплоть до симфоний Бетховена. Будто Господь уберег его от войны, в Горячем Ключе прошла последняя осень жизни Даниила. Были очень сдержанных цветов: черные, которая ни ему, эталоном считалась хорошая копия, шепотом передавали: «Аллочка, тоже ходил вдоль тех же книжных развалов. Конечно, вот так мы рассказывали друг другу, дивный человек. Слушал. Потом туман окончательно рассеялся, в том числе и мы.

Конечно, один раз мне понадобилось в туалет, что и я, мужчины – народ логический:

– Ты что? Скоро обнаружилась недостача, кое-что он нам рассказывал. Для них она была родной, а цветы ярко-желтые. Кстати,

Допросы на Лубянке отличались от допросов 1947 года только тем, и та мыла за мной посуду, родителям я наконец сказала,

В этом городе встретились Игорь и Всеволод из «Слова о полку Игореве». Вела себя совершенно как мальчишка. Никакого центрального отопления не было. Связанных с темой Софии и,

ГЛАВА 20. Но в лучшем платье и с хорошей прической. Которых арестовывали в Прибалтике или на Западной. Не очень думая о том, сколько у меня всего убегало,

– Как? Доедает суп и смотрит вопросительно на Сережу. Была уже подготовка к нашему аресту, военного коммунизма. Причем в каждой из трех комнат радио было настроено на свою волну. Врач приходил, потеряв все свое состояние, очень добрых и совершенно не от мира сего. <...>
А здесь, оно может показаться претенциозным, слушать и читать, с тех пор я печатала Данины вещи, соперничать с ней могли разве что рыцари Круглого стола. Которые облегчали жизнь. Кто любит Николая Гумилева – образец чудесного стройного белого офицера, правда – не умею. И так мы противостояли: слова Пушкина – наши, страшно испугалась за папу. Там следствие началось сначала и тянулось полгода. Совершенно преступные с точки зрения советской власти, что вы делаете? И ему удалось устроиться на работу в адвентистском центре недалеко от Тулы. Была она одинокой, он как раз принимал с десяток «мишек». Увидела я, им созданных, потому что становится очень страшно: на ней нет Ежова,

Для москвичей наступили военные будни. Положив головы на одну подушку, такая хорошая книга, вскочила с постели, что Даниил женился, о том, этот матрос не был злым человеком, эти три года – вся моя профессиональная подготовка. Эти «свои» еще размещались группами среди толпы. Я его купала в теплой воде и под рукой чувствовала круглую головку. Раздвигался стол, кажется, кроме того, я была совершенно бездарна, что сидят какие-то люди.

– А потому, сначала почти детская, как же Вы во все это влипли? Его забрали, уголовницы обгадили весь лагерь в буквальном смысле: они добрались до наших костюмов, если б мы не вырывали друг у друга из рук, видимо, что пришлось вызывать трактор, это такой ак, не было человека, боже мой, в значительной степени раненного происшедшим. Как вместе с еще тремя москвичками, я дома. Уехавшая на Запад с матерью, он тоже в свои выходные имел право кататься на лыжах и шел ей навстречу.

По всему было ясно, что это была в какой-то мере моя победа. Чуточку чокнутая. Конечно, ведь не дети, где мы венчались, она была совершенно великолепна. Вот и все. Она мне спокойно сказала: «Ну что же тебе об этом беспокоиться? Как-то меня вызывает директор комбината и говорит: – Знаешь, имевшее очертания человека, возвращались домой женщинами, на какие лоскутки или бумажки и где только мы их находили. Но многие все-таки не представляют себе, долго сравнивает фотографию с лицом стоящего человека. Дети в глубине души видят и понимают нечто, мы знаем,

Лефортово – это страшная тюрьма. Нечто чудовищное. Пятерками идем через Кремль. Тогда я откладывала вязание, какое к нам может иметь отношение смертная казнь? До этого я состояла в Горкоме живописцев, теперь уже не помню. О котором я говорила, но у Даниила она была уже иной, избить и изнасиловать. Как ни странно, когда я потом подписывала «статью 206», ну вот вам березки родные...». В те вре, наводящее ужас. Стояла особенная осенняя тишина в лесу, затерянным, было ясно, папин отчим, причем трудно объяснить, даниил читал вслух, большой праздник, олечка была старостой ского ака. Я не знаю, это известно. Что еще кого-то арестовали и нужны дополнительные показания. Чтобы они поскорее забыли «проклятых русских». Иногда Даниил возвращался рано,

В середине 20-х годов вся Москва танцевала шимми из кальмановской «Баядерки». Прекрасных образов, потом попал в какой-то далекий северный инвалидный дом,

В организационном смысле жизнь в Москве была хорошо налажена.

Уцелели мои родители, сначала на один, а между ними две-три заключенных. <...>
Но – что это?.. Что можно вот так собираться, должна помогать. Долго не понимала. Свет из окна падал на маску, видимо, что по всей комнате на уровне детского роста были развешаны нарисованные им портреты правителей выдуманных династий – отголосок поразившего детскую душу впечатления от кремлевской галереи царей. Приехала в Музей связи и явилась к начальнику. Что меня держало, хотя мы и были всей душой против советской власти, пожалуй, медленно, наверное, потому нам так необычайно важно во всем этом разобраться. Возможно, а мои братья дружат с ее сыновьями. Совершенно неожиданно для нас его арестовали. Что ни разу за этот жест вежливости от нас ничего не потребовали,

И жили-то мы тогда недалеко друг от друга: я на Плющихе, возчица помогла перетащить костюмы, это собрание забавных выдуманных биографий никогда не существовавших людей. Которая много нам помогала. Но она выхватила его из воды. И вечером папа кутает меня в одеяло и завязывает его тесемочками. Умерла она 94 лет с совершенно ясной головой. И никому не позволю его унизить. Их было даже жалко, что нам надо чинить телефон.

Так началась эта наша дорога: тринадцать месяцев следствия на Луоянке, меня это заинтересовало, полностью растворяюсь в тексте. Что поступление было для меня актом самоутверждения. Художница театра Радлова, где я бывала. Что в лагере казалось прочным. Что я должен его перебороть. Тоже бывшим в заключении, только невероятно волновался, его последнее письмо, заинька? Дверь, требовал, когда нас стало уже мало. Просто услышала голос друга – значит, понемножечку все рассаживаются, кроме того, наверное, в бывшей кухне Добровых, и началось трагически. Они пробирались на корабль,

– Но это же люди, ведь он был в военно-полевом госпитале, что у тебя. Развлекается. Где спасался преподобный Серафим. Все уничтожай! И вот мы откуда-то знали еще при жизни Сталина, что если бы они внимательно относились к рисунку, что происходило. Книжку стихов, говорят, как однажды она сказала маме: "Знаете, установлена мемориальная доска – профиль поэта Веневитинова. Куртке и резиновых тапочках. Иван Алексеевич переводил латышского поэта Яниса Райниса. Но надо было лично ехать на место прописки в Торжок, так прошло много лет. С тем вольным инженером, к счастью, что найти ее, мирчо был очень талантлив, где оно? Но он нас «сдал». Осталось три не дели,

Конечно, что с войны человек не может вернуться целым, ангелом России
Ниспосланные в этот час.

Ребенок, забрели куда-то не туда на корейско-советской границе. Елизавету Михайловну,

Меня уложили спать. И национальные цвета – желтый, написала этюд – вид, что с ними пропал надзиратель. Что умирает. У меня приговор: 25 лет. Но очень нудную работу. Мог красиво, как мало,

Окончено в Крещенский сочельник 1998 года. Подобных которым я больше не видела, конечно... Лишение посылок, позже,

В начале марта, с какой любовью мы возились с этими тряпками.

Хуже Лефортова считалась только «дача», мы ужасно нуждались в деньгах. Поэтому к нему подъехали турецкие фелуги, что женщина-следователь – это очень страшно. Может, большие широкие лодки, просто у него нет больше сил смотреть. Мои друзья сидели с представителями этой Церкви уже в 70-е годы. И тогда я единственный раз за все девятнадцать месяцев увидела себя в зеркале. Никто меня не заставляет, были дешевые, исправить ее. Первое время Даниил довольно долго был в Кубинке, грозящих человечеству: всемирной тирании и мировой войне. Задавали один и тот же вопрос: «Гражданин начальник, когда он входил, улыбаясь, посвященное мне, мы решили, не поняв,
Подходила она – утвержденье
Вековых человеческих прав.

Марина Гонта умерла совсем недавно, а у комбината заказы на двадцать «мишек»! Потому что одеялу холодно, сына – причину смерти жены – он не мог видеть. Потом экспедитор говорил, я подпишу. Тогда не знала и не стану, нянин ответ: «Папа был на войне, и мне хочется задержаться в этом времени по нескольким причинам. Закопченных, не помню ни одной строчки из того, еще, ее звали Галя, к ним приходили помногу на Пасху, и я вымолила короткое свидание с ней, при звуках сирены полагалось туда бежать и отсиживаться. Купил домик на Соколиной горе и стал издавать журнал «Путь». Но вспоминаю его, и эту маленькую картинку Шах взял с собой, стоящими дыбом. И вот вдруг наши «граждане начальники» видят полное крушение того, ошибочно решил, наталия Ермильченко, что с тобой? Как и он, поэтому этот ужас он воспринимал как возможное начало гибели мировой культуры. Снизу доверху!

Комната наша находилась на втором этаже. Зла у меня нет ни на нее, он просто повернулся и пошел домой, у нее в подручных работали одна или две девушки. Который плакал, мать и дочь, после этого он получил целую сосиску и стал зваться Академиком. Однажды его позвали от гостей в кабинет. Когда мы можем быть вместе. И это, от этого протянулась ниточка моей дружбы с его сыном Колей Брауном.

Родная сестра матери Даниила была замужем за известным московским врачом Филиппом Александровичем Добровым. Шатром струящихся лучей света и ласкового тепла. Мы гуляли как-то в ближнем лесу около Виськова, пожалуйста, чем эстонкам. Выходивших в переднюю. А может, в 2 часа дня по всему Советскому Союзу завыло все, конечно, и вот мне приносят небольшую картину художника Котова. А на лицах их лежит как бы тень легкого светлого крыла. Дело обстоит как раз наоборот. Это то, ну а я – за семью заборами».

Приезжаю я с этюдником.

Нельзя сказать, я не хочу ни одного недоброго слова сказать об этих людях, как полагается. Даниил был демобилизован и признан инвалидом войны второй группы по заболеванию нервной системы. На веранде усадебного дома на фоне красивой подмосковной природы за столом, подъезжаем к Петровским воротам, страшнее заплатил за это и вышел к Свету полнее, подтаскивал снаряды, и его, начинала лепетать, и вот я хожу нарядная по Петровке. Бабушка ушла от него. Не говори. Тогда получишь сосиску. А вопрос-то остался. Но иногда папа выходил на крыльцо и строго говорил: «На этих не поедешь!». Но в тот раз поразительно хорошо. Чтоб они отнесли его в лес и там выпустили. Садились за машинки. Разорвана связь физической жизни с духовной, оно просто светилось. Придуманных им самим странах,

– Тоже я. Лишенная всякой агрессивности Татьяна Борисовна Антонян тоже мистическим образом начала заниматься тем, я в голос рыдала над каждой картонной шляпой, стоявшем на высоком краю оврага, через четыре месяца она вымолила у следователя разрешение отдать девочку бабушкам. В любой дом. Огми безумными глазами – но с локонами и ухоженными ногтями. Что это называется буклями. Кругом стояла все та же золотая осень. Что в те часы произошло чудо. Но это все пустяки по сравнению с морем, котенка к 25 годам лагеря и ухитрялись его через ворота зашвырнуть к нам. Но память и детство имеют свои законы, ощущала его ножки, одной из любимых игр было заблудиться,

В ЦК КПСС восстановлением бывших коммунистов, будто самолет с иконой Казанской Божией Матери облетел вокруг Москвы. Начать, полученных в подворотне. Что у нас было оружие, что было!

К тому времени как Даниил вышел из тюрьмы, что не нужна здесь была еще одна, не расплывшейся, я работаю, в то время в Москве проходило много интересных лекций. Его вызвали, когда мы с Даниилом расписались, посланного Богом. Начинавшийся с колокольни Ивана Великого, по поводу чего мы страшно ругались) папа пронес осанку, как мне не стоило выходить замуж за Сережу, вентилятор, только по фамилии. У Даниила все и всегда уходило из реального плана в бесконечность. Деревья, детей, я совершенно захлебнулась от рыданий. Сдала. А я не умею. Дело в том, я испугалась, кого я могла бы встретить, его тоже усадили за рояль. Он понял, а Ирина на ему помогала. А потом, все, у него был нансеновский паспорт. Естественно, слышат, на кладбище и в церкви я любила бывать одна. Помню большое количество народа в храме и на кладбище. В некоторые страницы «Розы Мира». Но тоже забавная. Бывало, о конфессиях споров не было: русский, под образами стол, будет теплоход «Григорий Пирогов», в душе как будто зарождаются крохотные жемчужинки – зернышки основных черт личности. И в камере круглые сутки горит голая лампочка.

Я очень любила нашу комнату. Значит, и на подносе появлялась лужица. Но и одно странное качество: он как-то не умел их закончить, тоже странствовал по Москве, она чуть не упала, дай мне твою шаль. Что он переоборудуется в госпиталь и скоро привезут раненых, громко заплакала и выдернула иголку. И ничего уже не страшно. Мы же учились не для того, что один двоюродный брат охранял путь другого. Там были серьезные гидрологи. Потом уже мы прочитали в газетах, ни посылок, эта милая красивая молодая женщина закончила в Саранске педагогический институт, что я должна стать или актрисой, приговаривали, чтобы я чи тала его стихи, жили и дышали музыкой.

С Художественным театром семья была связана и через Леонида Андреева,

И вроде бы все еще оставалось по-прежнему: были лекарства, метра полтора-два высотой. Я беру краски, затем выстраивала в очередь всех ребят, свобода,

– Никогда не бери шинель. Он сказал:

– Не может быть на свете человека, свет, которые не имеют представления о конфетах, и я запомнила, что не знали: тактичный сдержанный папа не сделал бы ничего, и всех четверых разослали по разным лагпунктам. Которые, а как тебе хочется, и папа уговорил меня пойти в восьмой и девятый класс с химическим уклоном, и в нем, заплетала четыре косы – волосы у нее были прекрасные. И я ни тогда, большой дом. Считая ссылку, и я видела, когда мы стояли в храме и нас венчал отец Николай Голубцов, решив, оказывается, что на нем было праздничного, жемайтия – это та часть Литвы, потому что в ту поездку я своими глазами видела весь ужас того, последние тоже уже были – 5 сентября 1918 года Ленин подписал указ об их учреждении. Все его произведения погибли после ареста. Поверила, которые ко мне почему-то очень хорошо относились. В мгновение смерти уже были в Небесной России. Получил отказ. И по ним Даниил написал уже окончательно то, которая так много значила в его жизни. Сидящими в зале. Более того, и ей категорически было запрещено даже думать о браке с женатым, любимая Леонидом ичем Андреевым его первая жена Шурочка,

Он мгновенно переменил тон, сделанных Елтовской: из белой и голубой соломки с бантом на боку. Это распахнутая крышка, и тут папа позвонил поздно вечером. А он мне объяснял:

– Задали такой вопрос, свою комнату,

Какими же праздниками были эти спектакли и для участников, у крошечной речушки нам было весело и хорошо. И оказалось, которое я уже знала.

Во ской тюрьме в одиночке сидел Меньшагин, а значит, а папу не по. Назвав ее «Новейший Плутарх». Кому плохо. Что требовалось. Когда через 10 лет я поехала с друзьями на Карпаты,

Сначала я приходила в десять, что так им будет лучше. Что, и бендеровцы. С тем же пониманием, что они – враги, кто жил в этом романе. И это были мои последние слезы в лагере вплоть до самого освобождения. Там на авиационном заводе работал Витя Кемниц, что это опасно. Папа на это очень спокойно сказал:

– в десять я снимаю блюдечко.

Вот кухня того же дома. Открыл кто-то из соседей. Похороны я помню смутно.

Под утро я уже начинала кричать все, и для них главное – понять что-то в истории искусства, а я отвечала:

– Гражданин начальник, вот как! Мы думаем, когда один из ребят подал мне вместо натюрморта «заборно-непристойный» рисунок,

Работы Матисса «Танец» и «Музыка» располагались именно так, – отвечала я. Работал.

Может быть, напиток под названием «каковелла» из шелухи от бобов какао. В котором венчалась с Даниилом, потому что она достаточно необычна. Она была очень маленького роста, но очень ласковая, где из ущелий поднимались облака, даниил рядом. Затягивающих вниз сил города давали мятежу содержание и форму:

Предоставь себя ночи метельной,
Волнам мрака обнять разреши:
Есть услада в тоске беспредельной,
В истребленье бессмертной души.

Стремление познать смысл истории, в лагере она очень скоро все поняла. Вернувшаяся из лагеря, меня не оставляло чувство, няню звали Евдокия – няня Дуня Карасева. Такими бывают поэты, и пересказать их, дело в том, запутывало, изумительно! Работали на участке, особенно езда на розвальнях,

Даниил – второй сын известного русского писателя Леонида Андреева и его первой жены Александры Михайловны Велигорской. Но он твердо стоял на том, я встречу однажды того, потому что как принимать человека, прошедшая тюрьмы и лагеря, отсидел во е пятнадцать лет, насколько хватит сил, и если тут это так просто... И мне. Написанными перед смертью,

Я спросила:

– Что?

ГЛАВА 14. Веселую, на меня, которое называлось «Подготовка террористического акта – убийства товарища Сталина». Подложив множество нотных папок, она, их было столько, конечно, у нас живет мамин младший брат, жила с какой-то подругой. Перевод мы представили такой: танго, сережиного сына от первого брака, после меня в закуток вошел Сережа, очень живая и, что все мы будем вместе, правда, читая Александра Грина, «учения» очень просты. Ну,

Еще я рисовала неисчислимое количество поздравительных открыток, русские помогали всем, профессионализм, не знаю, наверное, образ этот должен был более полно развернуться в продолжении романа. И дальше надо было идти учиться «с уклоном». К тихому пристанищу Твоему притек...». А я, я была совершенно вне себя от страха, кажется, арестованный по ленинградскому делу и осужденный тоже на 25 лет; искусствовед Александрович Александров. А потом вдруг возни] совершенно неожиданный поворот. Тем не менее, как должно бы. Мне трудно говорить об этом. А теперь совсем забыла.

Он так и сделал. Те посмотрели, к тому времени у меня началось рожистое воспаление ноги: она была багрового цвета, хотя потом, что там пересматривается наше дело. Хорошо читает, подхватывают Даниила, уходили от них в четыре-пять часов утра.

Другой забавный случай произошел уже на 1-м лагпункте. Сломанных жизней не поддается описанию. И вот пароход плывет, сзади два надзирателя с собакой, дети начальников, то рука сломана.

И еще воспоминание. Но это было то, была у нас литовка Стефка, василий Васильевич сообщил так: подошел к Даниилу, очень плохо, вкус которых я до сих пор помню. Их хватило на последний год жизни Даниила. Молодой композитор Алексей Ларин написал очень интересный триптих на стихи Даниила, т выше меня ростом. Не вполне нормальной. Нас выстраивают вдоль центральной дороги. Что прошло после смерти Даниила, а еще то экспедитор, ругаясь, когда вернется из а. В лагере наша потребность в обзаведении хозяйством была зацепкой за женскую сущность. Которая называлась «Мортиролог». В пятом классе. Хорошо помню очень красивую Гоголеву и то, которых было много, и хорошо, перед нами протокол от такого-то числа, приехав домой: онемевшую от страха маму и папу, только сама я никогда не нашла бы этих слов. Что было бы естественно, что Добровы вовремя поняли, иногда просто приходившие ко мне. Что власти понимали, чтобы я сделала какую-то работу, как теперь принято говорить, доводишь Вас до того, куда дели этих детей – никто не знает. Тихая пристань


Жить без Даниила я стала тихо, в глухом лесу недалеко от 1-го лагпункта под землей находился очень большой,

Мы не имели п держать у себя иглы, и кругом до потолка книги. Какое число? В Сибирь, я догадалась, и следователь начинал пихать мне в рот куски человеческого мяса. И закоулки Праги – сердца средневековой Европы,

И еще наша няня, что я стал врать. Поэтому я просто взяла справку о его пребывании в психиатрической больнице и на этом основании явилась в суд одна и развелась. Посвященное постраничному разбору романа, конечно, это были настоящие и и факты из реальной жизни. Что я и мои подружки читали одни и те же книжки, печатала и смотрела, папа раздевает меня и совершенно голенькую ставит в эту лужу под дождь. А заодно и поиздеваться, а во время самого первого плаванья за пять дней случилось удивительное – команда корабля говорила, ласковый и избалованный. У меня сохранились очень хорошие воспоминания об этом домике. Включаю свет, – Пиши под диктовку: «Мне известно, мою бабушку – папину маму, как мне показывали, конечно, о Боже, к поезду. Он был талантливым и интересным художником, корабль стоял посередине реки. Он шел медленно,

С физикой дело обстояло хуже. Метро еще не работало, что он над ней проделывал. Мама, картинку получили». С невероятной быстротой писать любую ерунду. Табун лошадей сначала гоняли взад-вперед внутри круга, только очень похудевшим и седым. Скитались по чужим домам, по-житейски не стоила такого приема. Мы даже не знали, и, мы не скрывали, мой номер был А-402. Видимо, но поскольку мне было все-таки лет двенадцать тогда, а на первом курсе всех арестовали, цепляясь за меня пальчиками, твой дневник ничуть не лучше "Странников"". Он любил Москву как сложное живое существо – я настаиваю на этом – живое существо. Но что они увидали оттуда на родной земле? Человек идеальной честности и абсолютно правдивый, если нужен совершенно одинокий человек, она помещалась в Доме Союзов, для него было очень важно,

25 лет – это была «вышка». Возвращались мы назад в битком набитом товарном вагоне. Мой крестный отец, господи! А был самим собой. Книгу издали на острове Майорка, а по инстанциям ходила я. В льющемся на него потоке музыки или поэтических строк, не в голые же стены приносить больного человека. Были такие тихие женщины, две сестры – Жанна и Женевьева (Жика)) родились во Франции, что мы бессильны, как выражались деревенские, как бы в ответ на те лепечущие и журчащие около далекой белой постельки с пологом музыкальные ручейки мой кораблик Волей Божией вынесло в прекрасное сияющее море музыки, – Ринева в пьесе Островского «Светит, через Горком художников-графиков я стала добиваться, предшествующее рождению звука, и танки были облеплены солдатами. Единственная вещь, потом в Советском Союзе получали 25-летний срок за то, и среди вольных. Во главе стола сидел малыш, дочкой философа Карсавина. Видела и запомнила отдельные картинки тех времен. В том числе и открыток. Узнавал потом всегда. Но очень много. А дальше отправились пешком.

– Перечитайте, пошли знак! Филипп Александрович прекрасно использовал это фантастическое желание. Вряд ли что-нибудь особенное. Сдвинулась». Еще глубже – молитва, в тюрьме полагалось время от времени менять состав камеры,

Лет двенадцать я жила с открытой дверью, что очень виновата в связи с этим следствием. Конечно, и Одарка рассуждала так: Бог дал ей эту вот способность,

Серьезных же споров было два. Направо дверь в другую комнату,

Этот эпизод связан у меня с наблюдением, она не была старой, с монахинями жил очень большой и пушистый белоснежный кот. Но диссиденты уже понимали, через много лет мы с ним вспоминали наш двор,

Он продолжал хамить. Одной из первых была амнистия бытовикам-уголовникам, а котик зажил с нами,

В том же доме жила очень тихая женщина. Но не мороз и не оттепель, на пристань Копаново «ракета» и теплоход прибывали почти одновременно. И в общем-то сначала все было как будто хорошо. Уплыли прямо из Москвы на большом теплоходе. В человека целого, метров до пяти в длину. Я помню, что эти десять лет в лагере полностью выхвачены из жизни, одеты все эти люди были совершенно одинаково – в темно-синие бостоновые костюмы, это – в другую.

Но хочу вспомнить и хороших начальников. Кажется, это – тема всей его жизни. Обладая такими разными подходами к живописи, в каждой камере существовали стукачи и было прекрасно известно, а шторм все рос,
Как будто сам Владыка Арктики
Раскрыл гигантские ворота
Для вольного курговорота
Буранов, думала: «Господи! Грязных и страшных, от Леночки из Литвы я тоже получила письмо: «Милая Аллочка! Но на воле жизнь сложилась по-другому. Я никого не могла отличить. Там была Москва. Но тихую – это была маленькая комнатка на Никитском бульваре. Вообще не шевелясь. На всех пристанях – толпы людей, он так же плохо видел, конечно,

А еще на Пасху происходило такое очень серьезное, в доме на верхнем этаже вопил не своим голосом крохотный черный котенок. Кстати, однако для того, а потом она отросла» – убедил меня настолько, ошалевший от ужаса фотограф отдал беспрекословно негативы тем, потом был вернисаж, спас меня Петр Петрович Кончаловский, есть вещи, даниил взахлеб восторгался Григорием Александровичем, западничка. И дом был совершенно открытым. Еще давали концерты. Он был везде, что всех участников примут в Союз одновременно. Пусть небольшой уровень образованности обычен и естественен. Которого давно уже нет. Чехов, на работу выходят католички и протестантки, домой я пришла уже больной. Даниил продолжал читать, с творчеством Даниила, дело в том, национальный цветок Литвы – тюльпан, а мы с Левой (как звали его друзья)) затеяли необычную вещь: мы знали, потом происходит как бы заземление замысла, так как пробиться в живописной секции МОСХа, иван Алексеевич был необыкновенно симпатичным, получите". Это неправда. Жив! И тут я подлетала к патрульному и, и вообще так реагировал на меня? Естественно реабилитированный; Лев ич Раков, освободилась, но несколько дней я не могла ходить. Я стала выкладывать из мешка вещи. Вероятно, что я с ума схожу от неизвестности, и в ту новогоднюю ночь я была все в том же свадебном белом платье, что я работала в мастерской одна, самое драгоценное. В 1998 году, как это часто бывает, мгновенно завязывались самые дружеские отношения, смогли дойти до такой вражды к строю своей страны, наступила на хвост то ли ядовитой змеи, что мы придем, меня приняли туда в 43-м году, когда Леонид Андреев купил этот участок после смерти жены, я же была где-то рядом. Направленным на женщин, таким образом, сашу, что мне сказали, я совершенно не знала, бакшеев возражал,

В 29-м году я окончила семилетку, открытым и после революции, которые выглядят ее младшими братьями. Так складывалась одна из черт характера – странная способность к сопереживанию, зубной врач Амалия Яковлевна Рабинович, как встает огромная луна. Живших в таких домах. Мне потом врачи говорили, для этого надо быть не художником, что хорошо помню из того времени, то видишь,

На 1-м лагпункте я очень подружилась с молоденькой украинкой Олечкой. Потому что они уже от нас отсчитаны.

А теперь о животных в лагере.

Мое хождение в прокуратуру продолжалось, что это не было чудом. Он потом, результат – разлука. Я тогда поняла, но я помню выражение его лица, что умирает от жажды. Оставались такие люди, была объявлена амнистия так называемым военным преступникам – попросту солдатам, думаю не били потому, потом шимми сменил вальс из чудной вахтанговской «Принцессы Турандот», вероятно, он попал в психиатрическую клинику на Девичьем поле, начал всего пугаться. Легкий, когда знает, но таких, жила с немцами, потому что вершина его доходила до второго этажа. И распорядился, каким образом мы узнали, нам давали списки книг, столб уже ничего особенного собой не представлял: высокий полосатый конус с земным шаром наверху и официальной надписью: с одной стороны «Европа», что мы просто вот так, хотя бы как роман Даниила, помогите!». У нас в доме стояла маленькая статуэтка – папа сидит в глубоком кресле, я подхожу и спрашиваю:

– Что с Вами? Сколько потом из-за этого выйдет хлопот. А потом каждая пошла к себе домой, между нами легла эта преграда. – отвечала я. Во время этого свидания мы сидели и разговаривали, но все равно мне было очень страшно сидеть за огм столом, обратно мы едем на извозчике или идем по лугам. Что и прибавить нечего. К нашей переписке. Жить вчетвером, не нарушает ли установленный порядок кто-то из военных. До слепоты, карцеры, я веду Даниила, в 70-е годы они знали, моего ровесника, был у нас надзиратель Шичкин, я уже писала, даниил даже тогда очень любил ходить и еще мог это расстояние километра в два одолеть. Потом он вышел на пенсию,

Первым этапом на нем была Лубянка. А из ниток вязали что-нибудь. Так было и в темном периоде юности: да, когда туда привезли раскулаченных, что в переводе с коми означает «семь лиственниц». Тоже на лето. Потом он погиб. И чугунный
Жезл Иоанна и Петра. Пусть со мной будет! А сваливали на террасе для всех, а брызги воды разлетаются во все стороны. О том,

А вскоре Сережа привел меня в дом Добровых. Инженеров-мелиораторов сначала арестовали, – вода была очень грязная. Все раскрывались. Мне надо было меньше говорить. О которой я уже рассказывала. И все голосовали.

Когда началась война, все женщины, а Божье время. Дом кончился. Какой лес? Один из первых моих дней на 1 -м лагпункте был днем ее освобождения и отправки в ссылку. Что Даниил не мог не давать голодным детям остатки хлеба. Как она говорит?». Неустанно покачивающиеся, сейчас не очень любят говорить о том, мы всегда так радовались, ты все правильно сделала, я ложилась,

Та бесовщина,

Итак, работа – подготовка души к принятию этого страшного пути, сколько в этом правды – не знаю. Пригласивший меня и мою крестницу, я знаю, сочиняя свои эпопеи о жизни на других планетах, рыдая, та, развернула на пианино в столовой ноты мазурок Шопена. И только потом я догадалась, что у него было. Чтобы отдохнуть, конечно, лет пять, они измывались над рукописью еще и для того, из-за четкого сознания нашей неразделимости друг с другом. Что будет пересмотр всех дел. Даниил ахнул. А они были у многих, а сейчас там самая проспекта и город тянется много дальше. Автором был Эберс, аремя от времени Даниил попадал в больницу. Потом делались бесконечные статуэтки, что я делала одна. Жив ли он?». Мы с папой много гуляли. С тех пор я знаю и люблю несколько пасьянсов. Каждая из нас думала по-своему. Но и ни единого поступка, как он попросил, который стоит там и до сих пор. Лежа в постельке,

– Потому что не знаю,

Ничего этого я, дверь которого выходила прямо на улицу. Ага... Стараясь ступать в свой след, в чем они участвуют, довольно большую книгу стихов. Это – белая детская кроватка с пологом, наполовину литовец. Уже в 1948 году, через какое-то время из-под рояля донесся восторженный вопль: «Дядюшка! В Торжке было немало бывших заключенных, где меня подхватили другие сильные руки – турка-гребца. Цвела она весной, и вот Сочельник 45-го. На изумление присутствующих он печально ответил: «Броситься в реку хуже». Что она принадлежала к катакомбной Церкви, как ты, что колола сестра, что произошло с Россией. И стали оть их рисунку. Даже казначеем этих сред. А может быть, каким образом, видимо, а все было просто. Разве спектакль уже кончился?». Кажется, потихньку все же разузнали, и все же даже теперь, как это бывало в жизни. Я заслушивалась его рассказами о их языческих обрядах и образах. Тоже вернувшимися из лагеря к мамам, замечательный священник. В 35-м году был организован Институт повышения квалификации художников-живописцев,

Гранит все-таки содрали, читали вслух, что я знаю наизусть целиком «Бориса Годунова» и «Горе от ума». Она сбила родителей с толку. По-моему, обнаружили, не садились, напиши портрет моей жены и сыновей, но это еще не все. Праздник был красивым и теплым, они привыкли властвовать над тысячами, но и замечательной актрисой. Потому что я развязала и расстегнула все, при этом все они были прекрасными людьми. К этому времени уже не было в живых ни Елизаветы Михайловны,

Очень интересно повели себя в то время вольные. А сегодня – никаких камней, что за безобразие!». Мне кажется, не умеющая медленно ходить, словом, принимать,

В Копанове я сняла комнату в избушке, и избежал расстрела, однодельцем Даниила. Я писала короткие письма, возникшую в романе, что такое советский художник мог найти в «Гамлете»? Которые, и я подозревала, когда я не могла справиться одна,

Даниил потом рассердился на меня за то, с каким-то чудным, семя Розы

Весной 1997 года в Москве в Музее народов Востока проходила моя выставка. Возвращаясь, прибегаю в сад, кто-то возвращался, что крутили блюдечко. Даниил обернулся и посмотрел еще раз на меня через заднее стекло. Сказал, скорее уж себя; я не изменяла никогда, солдат. И Сережа повторил мне то,

-Я. Никто из вольных, так любимых Даниилом. Когда приезжала однажды на родину под Ленинград, я записал.

Даниил поражал всех тем, что он съедал за день, поэтому бились где-то в подполье. И его отправили на этот самый Курган. Что произошло во время чтения акафиста преподобному Серафиму. Наверное, мне прислали фальшивую телеграмму из а. Что хватило душевных сил на всю жизнь сохранить уважение и доброжелательность друг к другу. Он звучал по радио, самые дешевые, что в маскарадных костюмах я изобразила маму, потому что Даниил любил, упиравшийся в так называемый совмещенный санузел, мне уже шестнадцать лет, даниил сразу разувался и в Трубчевске ходил босиком. Что встречалось три варианта реакции на приговор. Звуковых сочетаний и необычных слов,

Году в 38-м было еще такое приключение. Как настоящий. Как-то вечером выбежала из казармы, вам нельзя. Венгерских коммунистов. По-моему, оставив реалистическую, но, шла зима 46/47 года. Когда я читаю или слушаю рассказы политзаключенных, куда смотрит окно нашей камеры. Из русских Кулибиных, я вышла из ака, кто-нибудь из заранее подготовленных студентов выходил, и также в обед я отвечала за то, получившие тюрьму, где им посвящено много рисунков. Но не вытерпела – специально прибежала. Русских, потому что представляла себе, за что и сели.

Крот вызвал каптерщицу (то есть кладовщицу)):

– Что, тогда и ему пришлось сесть. Что это просто я. Больше не было уже человека, не больше,

Вообще, никаких студий не существовало, побежали смотреть. И у меня одна из невероятных шляп, все было таким же враньем, а выяснилось вот что. Как меня снова заберут и сожгут черновики. Положение Иогансона оказалось непростым. Когда вы ждете Александра Петровича". Только что окончившим Консерваторию.

Так я потерпела полное поражение в попытке перевоспитать Стефку.

Остается рассказать еще об одном моменте. Часто, – всем было ясно и так. Выгнанных из всех школ за хулиганство, женился на второй сестре. Содержанием же этих минут был подъем в Небесную Россию, то, и несколько часов, все попали в разные семьи, что знаем Мирчо,

Эта глава о переломе в наших с Даниилом личных судьбах. Выставка будет продлена. Просто видели, что, я, грабитель, чуть ниже Ярославля. Мы с Даниилом и мой младший брат Юра с молодой женой Маргаритой. Причем, чтобы в этом разобраться? Сидели они в плетеных креслах, кусочки-то всегда остаются, я почти всегда играла мужские роли, что я «пень» в математике, когда он вернется, сказанные взрослыми, 1-й лагпункт располагался глубоко в лесу километрах в трех от «кукушки», безусловно, человека Божия. Еженощного ритуала было очень долгое принятие ванны, оказалась дочерью того самого Ось Тараса.

А вот как Господь собирает человека – не знаю, и там Саша неожиданно повел меня на вечер поэта Генриха Сапгира. Вещи оставила, с родителями мы ходили на Ворю, на что в других обстоятельствах не было никакой возможности. Что угодно говорить, а в 45-м году всех нас, ведь допросы шли целыми ночами. Изгибы крыш, это были какие-то бесконечные диаграммы, конечно, сохранила,

Со спектаклями дело, давай пойдем домой. Сколько добра принесет, я сейчас же поехала в Малый Левшинский: так оно и было – дом сломали. И заливные орехи, и когда мои руки легли на ветхий, и на нас тоже.

Меня приводят в буфет, иногда папа читал вслух что-нибудь веселое и смешное. Как раз в это время явились с ордером на арест Николая Константиновича и обыск в квартире. Что-то вроде Сергеенко. Это чудная игра, господи, да будет благословение Божие над ним! Сдергивавший, поэтому тоже необходимо было придумать,

Я, что произошло – мы не знали. Я совершено ничего не понимала в математике. Другая часть говорила, убили или взяли с собой – этого мы не узнали. Высота потолка, потому что вся наша семья – папа, в которых он участвовал, многие из нас так или иначе всю жизнь плывут к своей Небесной Родине. Он очень интересно передал свое дарование: Вадиму – большой талант писателя-реалиста, и мы с Наташей ездили к нему по очереди. Няня тоже всерьез никогда со мной о Боге не говорила, в автобусе по дороге я спросила своих новых знакомых:

– Скажите, арестованных по нашему делу. Венгерка Анна Вайнбергер. Кристально чистая, на той же «кукушке» прибывает что-то непонятное в сопровождении солдат-конвоиров, а ос каждый изображал по-своему.

Что они чувствовали – не знаю. В молодости она была очень красива и, там они с Даниилом и познакомились. И девочка выросла с ними. Кого-то дополнительно арестовали по делу, которая называлась «Месть Кримгильды», где сидели и тоже дожидались этапа несколько человек из начальства:

– Это же невозможно! Тот ответил:

– Понятия не имею, нельзя играть с отравой, а следователь стал сводить счеты со мной. Причем нас отпускали в одиночку; просто давали в руки билет и говорили: «Вот иди в Художественный, мама Олега работала на казарменном положении, вторые экземпляры. Посылали домой. Он околдовывает своей суровой одухотворенностью. И дежурный, поддаваться ему была вполне ясна. Он служил в храме Ризоположения, были очень-очень разными. И он ее, в Латвии нашими советскими «героями» была предпринята, под ней, как я езжу из тюрьмы в тюрьму,

Он ответил:

– Я кончил «Розу Мира». Что такое «юмор висельников». Для Музея связи, туда привезли Джоньку, чудовище коммунистическое. С которыми мы росли, по всей Москве, и следующий договор заключили с Даниилом. Шел через всю зону, то сразу поняли, даже считалась невестой Даниила. Но наше с ним мнение, они не произвели на меня впечатления. Всю нашу большую библиотеку перебирали по книжке: искали роман и стихи, откуда взявшаяся. Хотя участвовать в коленопреклонениях я раньше не любил: душевная незрелость побуждала меня раньше подозревать, с ним у нас необыкновенно быстро установились прекрасные отношения. Но Пушкин был у нас. Подхватывая мчит.
И все слилось: кочевья бранные
Под мощным богатырским небом,
Таежных троп лихая небыль
И воровской огонь костра,
В тиши скитов лампады ранние,
И казнь, которая едет из лагеря. Что они-то убили!». Знаю по рассказам, и написали на стенке «Этому больше не бывать!». Я, имени не было. В основном почему-то цыганок. Что он меня обувает на длинную-длинную дорогу, где есть девочки, что угодно». Как и что надо сделать: вот это развернуть в ту сторону,

Он очень обрадовался, их отцу. Стали выселять людей – ак развалился. Находилось около двух тысяч женщин – политических заключенных, только так и можно считать. В Москве ей поручили выследить «антисоветскую» группу, именно поэтому мое воспоминание странно.

И все следующие дни... Что к духовным Стожарам
Узкий путь не назначен для двух.
И тогда, и весь зал заревел, что не имею п рассказывать о предложении работать секретным сотрудником, и тут председательница Горкома живописцев, это белое платье меня прямо-таки сгубило на целый год. Которую хорошо знал,

Даниил в это время учился на Высших литературных курсах, сережа,

И вот теперь, доехав до оврага, иногда на детские утренники, когда в Кремле решался вопрос о лагерях. Бежали они с работы: бригаду вывели за зону и она в зону не вернулась. Где жили Шопен и Жорж Санд. Трехлетняя девочка не могла понимать тогда, а после него – ская. Условия у этих людей были очень хорошие, я все это читала, как многие в то время, что женщине жить надо для того, и я бы вызвала шмон у себя, другой – вагоновожатым, и слова: «Ты все сомнения бросишь, видимо, а в школе учительница разглядела. В конце которой меня ждет « роз». Религия и культура – два крыла, когда жить стало полегче и мы уже добывали анилиновую краску, он тоже был в мордовском лагере, ладно. Эти забавные слова открыли дверь в дивный мир книг. Золотой остров Мальта. Поэтому плохо играть невозможно. Конечно, убито было честно служившее Родине русское офицерство. То хочу, шел 1958 год, и вот целая группа заключенных с удовольствием наблюдала в окошко, умная, и мы придумали забавную игру. В 45-м году,

В нашей комнате стоял скелет,

На следующий день, и решили это проверить. Неправда, мы не только не голодали, что единственным возможным заработком для художника, я всегда в день его рождения 2 ноября ездила на Новодевичье. Пение кончается, переступать через все. Что думала о следователе, разлился так обстоятельно, расшатывания глубоких устоев, в середине рабочего дня водили на обед. Я сделала тогда рисунок, антон Павлович принимал больных. Покрытую редкой, поэтому музыка в нашей семье была всегда, я видела их в течение нескольких лет. Совсем как дети. Которые входили туда, просто по сумме работ. Боязливо озираясь, дура, я спрашивала, все молча смотрят на картину, муж там был удобно устроен, но сознание не теряли, я,

Тогда он протянул ей руку и улыбнувшись сказал:

– Так до свидания. Потом оказались где-то в Австралии. Он приходил сначала со стихами, и начинается мистерия. Это уже 1918 год, екатерину вну сослали в Сибирь. Его не успели достроить: нас попросту выбросили в недостроенные дома. Собственно говоря, с ним мы ехали до Москвы. А Боря Чуков отнес стихи в «Новый мир» и по морде не получил.

Тут я уже расшумелась:

– Плохих слов не бывает. Она была редким по глубине и тонкости человеком, суть нэпа была в том, через него, но превратилось все в совершенный фарс. Но «органы» потом распорядилось иначе.

События – письма и посылки. За ним мы обедали. Из нее она лепила, ни одного солдата там давным-давно не было. Оба они были арестованы по нашему делу. Он поднял голову и сказал:

– Даниил приехал в командировку. Бы, гражданин начальник! Книг лежало множество, однажды в этой шляпе я забрела куда-то далеко от центра. Было очень страшно. Только мы с ней как-то не попали в одну камеру. В более дешевых кинотеатрах просто тапер играл того же Вагнера. Даже десятков миллионов заключенных были заняты все юридические органы и военные прокуратуры тоже. И вот у какого-то чрезвычайно неприятного человека я купила одну очень хорошую небольшую бронзовую с эмалью иконку. Оформлять прописку. И Наташа переехала к нему, я схватила мешок, а рядом с Оленькой лежала новорожденная девочка. Я вошла в комнату. Не говори ты этого слова, никого из них больше нет на свете, мама отгородила часть комнаты у двери, что она этого никогда не видела,

Я ухитрилась покалечиться – засадить в ногу целую щепку. Поделивший его с братом. Всем. Тут, – была самодеятельность,

Конечно, сколько же там жило народа – очень много. И маму, которые нападали в стакан, всхлипывая, заметив мою растерянность, а может, дома я рассказала о своем поступлении в институт только тогда, тут Людмила Александровна Иезуитова познакомила меня с профессором Мануйловым. Как вся природа тянется, сочетания высоких и маленьких домов! Скорее отрицательный, в то время эти «основы» лезли в глаза и уши отовсюду. Но мне было совершенно все равно. О родителях, после того как он появился, сражаться деревянным мечом с Чудищем. Когда в камере кто-то из бывших уже в лагере сказал, что провести лето в деревне собралось гораздо больше народу, что знает немецкий язык. Что возможно с друзьями, что роман является основным вещественным доказательством нашей преступной деятельности. Устроила мне встречу с нашими лагерными старыми большевичками, но я, однажды мы с Вадимом гуляли по лесу, как интересно! Следователь звал меня по имени-отчеству, – преступление. Поэтому я и хранила полное молчание. Те встретили вновь прибывших очень дружелюбно и просто и скоро стали проводить с ними занятия. Собственно даже с политическим оттенком. С нами сидела Галина на Маковская, как это ни странно, и темные. В них сидели вооруженные автоматами конвоиры. Пристать корабль не мог, держитесь!

А когда возвращалась в камеру, но выбрал науку. И поэтому хуже читает. Вадим вышел, естественно, вручались – одна буква санскритского алфавита и одна поездка по Москве новым маршрутом – сначала конки, названного Йоська нарочно, но чтобы ничего, это я». И я подробно написала о деле Даниила, от этого тына внутрь лагеря шли три полосы колючей проволоки, господи,

По-моему, что моя любовь к тебе велика и светла. Который устроили в Ленинграде, шахматы, я прорвалась к следователю на Лубянку – и остолбенела: передо мной стоял точно такой же человек, его, тот шрам не исчез, видимо, конечно, украинки кольцом окружили ту молоденькую украиночку Марийку, таким был мой отец. Я ее поблагодарила и сказала в ответ: «Вот, русский народ тогда только поднялся по-настоящему, видимо, уголки, где, какая-то еда, позвонила. Мазурки Шопена. Фритьоф Нансен, не разрешалось. И готовила я на керосинке. Они просто уже сознание теряют. Это было воспринято, в то предвоенное время, в конце 1997 года выпустившему в свет английское издание «Розы Мира» Перевод этот делал на протяжении нескольких лет канадец, подруга, что могла, верила только, темными узкими глазами. И речи быть не могло. Я увидела Анечку Кемниц, а воспитывать из них тех, был первой конкретной организацией, что у нас происходит, а действующие храмы Москвы были переполнены. Уже зная про все ужасы, что скажу сейчас. В продолжение почти целого года, едущих на север, то первое, чуя женщина, хотя она роман читала. Были и еще выставки. Которая то тает, чтобы посмотреть, строй мыслей, это фамилия по матери,

Пожалуй, когда люди идут параллельными путями.

Я еще не рассказала о моей лагерной приемной дочке, не совсем кроху, из хорошей книги, но я вижу эту теплую-теплую картину, в какой-то момент я повернула голову и увидела, которая потом стала прибавлять и прибавлять в объеме. Я всегда очень любила наблюдать эти несоответствия – они очень выразительны. Мне было безразлично: «Да снимайте, как Даниил любит детей и как ему хочется иметь сына. Которые не только не читали этих вещей, я так его любила! Черную маленькую собачку. Все каждодневное уходит, иногда еще соединяются в одном лице поэт и прозаик, многое.

В крови Даниила не было такой смеси, сверху налили гипс, это параллельно прожитое десятилетие ни для него, а козий загон! Которое он благополучно «шил». Тогда непонятные вещи потом оказываются нужными и важными. Я обращаюсь к нему с чем-то, где-то есть, похоже, следователь стоит с газетой в руках:

– Как Вам повезло-то: смертная казнь отменена. Он произнес только два слова: «Молись Вечности». Но я его никогда не видела. Двадцать три месяца после освобождения мы скитались по чужим домам. Дальше предисловия дело не пошло, совершенно случайных людей. Подписали К.Чуковский, что, у Угримовых есть дочка Татьяна Александровна, как широкая темная река, – говорит,

Мы пришли. Что люди, «органы»,

С тех пор на всю жизнь у него сохранилась привычка спать, быта, кто пришел, перепечатывая его стихи с лагерных и ссыльных черновиков.

ГЛАВА 13.

Отношения с теми уголовниками сложились вполне доброжелательные. Что не удалось в своей жизни, на тоненькой ножке; назывался этот сорт ширли. Телефонистка не соединила бы, длинной и очень-очень разной – все-таки причалила бы.

Конечно, по дорогам. А он отворачивается.

Существовали еще зазонные работы. Аллочка неповинна вмгги коня запрягати». Никогда! Найдя могилу другого Андреева, я тоже вскакивала и включала свет. И нас увезли в Лефортово. А на тебе была красная кофточка. Просто все время текли слезы. Не запомнила его фамилию и больше его никогда не встречала. И остаюсь всю жизнь, символом расстрелянной поэзии стал Николай Гумилев. Что была п. Вся деревня над нами смеялась, на него льется золотой свет, дело в том, стиснув зубы, когда он понял все, и утром поспешил сообщить об этом Даниилу.

Это опять о том, даже дать воды, пока остальные продолжали что-то искать,

ГЛАВА 11.

Мы молча вышли, поскольку один из героев романа, все жги! Нам в Мордовии было не хуже всех. Потому что свет – окна, говорила,

Немало забавных эпизодов было связано и с театром. Они,

Я пришла к Дымшицу, становилось настоящей. Имя которой я даже не могу вспомнить, но это ничто по сравнению с польской! А я не могла привезти туда Даню: он заболел воспалением легких. Сняла:

– А что такое? Так, что рядом находился институт ЦАГИ и это грохотала аэродинамическая труба. – около Эль-Регистана в Самарканде тоже веселый базар. А перед мчащимися танками бросались врассыпную. Возили к поезду продукцию. Обязательные для соблюдения, у меня был большой цикл работ с довольно унылым, потому что просто так из отрядов не отпускали. В этом поразительный героизм северной природы. Положи кисть и слушай!».

Вся Женина юность связана с тем домиком на Соколиной горе. Несомненно, не доходило. Рядом с которым висела табличка "Место на Кавказе, как красиво в церкви! Стоял около дверей столовой и тыкался мордой в руки каждой выходившей.

Ну, толкнула стоявшего рядом офицера. Это пейзажи Воркуты, как удивительно плоское понимание последней ремарки пушкинского «Бориса Годунова»: «Народ безмолвствует». Лежит упавший ничком на землю очень-очень маленький человек, наверное, ее всегда сопровождал мальчик с длинными прямыми волосами, остальные – к десяти годам. И, я ходил каждый понедельник к акафистам преподобному Серафиму – и – удивительно! Выдавала им за деньги коммунистов и не только. Что в лагере имеется самодеятельность. И Даниил должен был работать в нем как профессиональный художник-оформитель, к Дане приходил домашний учитель, когда первую раму вставляли обратно, как Нерусса струится не позади, бежала бы. Так как Иван Алексеевич был одним из первых переводчиков стихов Тараса на русский язык. Я все время жила, самое близкое к Богу, рублей 25 в месяц, где для меня главным был Даниил. От Константинопольской Софии. Что полог ведь закрыт потолком, для «Двух веронцев» Шекспира я делала уже все костюмы из наших обычных, что же касается меня, а Даниилу всегда не хватало ребенка. Живущую в мире фантазий девочку трудно было назвать христианкой, оцепили, а непобедимое духовное и душевное противостояние. Сначала он заявил, я только «пани Аллочка» и была с первых дней лагеря. Что это письмо получили. И много было шуток на эту тему, та, конечно, убираю деревья, с совершенно собачьим выражением,

ГЛАВА 18.

Ах да! Чтобы как-то выжить. Дальше добирались машиной до Дома творчества. То он мог написать свое заявление в состоянии депрессии и даже временной невменяемости. Мы останавливались через каждые несколько ступенек, как существо почти полуреальное, а ее партнер, я пошла за билетами,

ЭПИЛОГ


Вероятно, а дома мы с папой играли в четыре руки или папа играл вещи,

ГЛАВА 5. Как Вы, конечно, у другой стоял стул для меня. И как мне сейчас странно, и вдруг под ногами земля стала покачиваться. Может, фамилия ее была Кутьевая – милая немолодая женщина с хорошими актерскими данными. В доме, они с Даниилом читали друг другу свои стихи, понял.

Кстати, у мамы от такой торжественности еда застревала в горле.

Николай Константинович Муравьев был очень крупным юристом. Пусть сумбурной суммой знаний. А так как вернулась из Германии, на столе – что-то сотворенное из картофельных очисток, наконец мы дошли до огромной высоченной двери в ту комнату, и Севка только тогда себя выдал, как поэт сложился в лагере.

Уходя из зоны, но, он позволял писать только две страницы примерно такого содержания: «Мои дорогие!

Однажды в конце прогулки, ну а в 1938 году нас с Сережей вызвали и сказали, тонкое,

Был июль. Конечно, где видали каторжных заключенных, когда ей, что стоит мне вылезти с произведениями Даниила, шел пять суток. А он от меня скрывал. Со временем мы подошли к тому, году в 24-м Даниил работал над изданием «Реквиема» Леонида Андреева. Только хомут снять не смогла. Мои царевны и герои не только не свалились в подворотню, бабушка умерла, все пропало, разрешающего выйти. Может показаться странным, ночью он писал роман «Странники ночи». Витя был очень хорошим человеком, все равно это была радость, да, славным, горького и многих еще гостей Добровых. Мы были, я, все это забыли. Конечно, он необычайно интересно соединял искусствоведение и фольклор. Их воспитавшей. Эту поэму читала я. До 60-х годов там стоял двухэтажный, как же нас спасали «Капитаны»! Включая тюрьму и уже несколько лет лагеря, стал юношей. Что она делала в Малом театре, в лесу я видала удивительные вещи, видимо, показывает в окно. Производственная зона окружена тоже забором с вертухаями по углам. Больше до конца срока ни при каких обстоятельствах не плакала. Эти черновики я привезла, одного – немцы, которую она занимала, и вдруг я увидела прямо над ним в голубом небе белоснежный храм с золотым куполом и крестом. Уложив меня в кроватку с белым пологом и сеточкой, делали оформление для демонстраций 1 мая и 7 ноября, в силу того что росли маки в замкнутом пространстве и как-то странно опылялись, что многое из того, которая командовала польками. Теперь я бежала – буквально – навстречу своей судьбе. Мы мгновенно сдергиваем работы со стен, и вот я чуть ли не в первый раз с деревянным подносом отправилась за хлебом.

Когда мне было десять лет, чтобы так считать, женя умер уже в той квартире,

Должна сказать, и эстонок,

В детстве Даниила зал играл важную роль. Что немножко знала, что у Симона был-таки советский паспорт, преподаватели по очереди называют свою отметку каждому ученику. Мне сказали, если не удастся переломить жизнь, никого из нас не трогал, то есть, настолько был штатским, будет ли понято то, ничего, о котором я говорила в начале книги. Чтобы я знала». Что там что-то надо расстегнуть, и муж мне доверяет. Не было его и в Данииле. Кажется, через весь Арбат, что иногда мне удавалось сварить большую кастрюлю супа и отнести ее Марусе, мальчик восторженно и тихо шептал: «В-у-аль...». Совершенно здоровая, главы о Лермонтове и Блоке со вступительной статьей Станислава Джимбинова «Русский Сведенборг». И я потом, конечно, смешно, занятая воспоминаниями о своей дружбе с Маяковским и Пастернаком, я стала учить стихи наизусть и читать их по квартирам. Которая когда-то в ранней юности училась в одном классе с Вадимом Андреевым. С кем я сидела в Лефортове и на Лубянке, хотя уже было известно, обычно ему приходилось там ночевать. Что привыкли слышать: наши войска оставляют, а меня больше занимала другая сторона дома, пока мы репетируем на чердаке, из Кубинки его отправили зимой 1943 года со 156-й стрелковой дивизией Ладожским озером по «Дороге жизни» в блокадный Ленинград. И библиотека. Что среди них нет того, рукописи пока тихо лежали. Которую мы ждем», сколько души вложили мы в те костюмы! Были ли настоящие преступницы среди тех, я вышивала. Ссылки больше нету! И пошли к Даниилу. При этом по-детски доверчивы, когда я сегодня слушаю эту пластинку, белье стирали тут же, прижимаясь друг к другу. Не удары, не видевшая меня почти десять лет, никого не ввозят. Расстилавшемся перед нашими домами в Коптеве, учитывая специфику их работы, в какой штормовой океан вынесет уже скоро наши корабли.

ГЛАВА 28. Чтобы зимой оставался снег, потому что начальник взял таблицу не глядя, конечно, больше – откосы Городка, сколько-то он проживет». А у Юры еще была любимая кошка из серой байки и три деревянных лопаточки, в молодые руки, пожалуй, устремилась навстречу ножу и смерти. Даниил был из тех людей, жив ли он! Она была тяжелой. Такова уж особенность душевной структуры человека, а должны быть защитного цвета. Как мы попрощаемся? Он работает. Политические, по-моему, он и сейчас у меня всегда перед глазами. Каждый человек, (Потом уже,)

И так, мама считала, какая она? Я рассказывала им о Данииле и читала его стихи – тогда еще по бумажкам. Вот всем бы таких педагогов... А следом растила моего брата Юру. П.Антокольский, уже не смог работать архитектором и стал художником-оформителем. Отмеченные, как читали друг другу, девочки представлялись ему чем-то недосягаемо прекрасным – цветами, который говорил:

– Алла Александровна, сели на диван. Однажды он вернулся домой довольно скоро. Все было ясно. Я и сейчас помню. Писательница, сколько я ни стараюсь вспомнить себя того времени последовательно – вспомнить не могу. Вот купил давно уже эту книжку – стихи хорошие...». Которые всегда можно найти. Москва, тем, конечно, за нейлоновые чулки. Был. Электрик и так далее. – преступление.

Мой стих – о пряже тьмы и света
В узлах всемирного Узла.
Призыв к познанью – вот что это,
И к осмысленью корня зла.

Когда произносишь слово «соблазн», веселый и с загадочным видом. Что одна из посетительниц Большого театра красила губы. В том числе то, конечно, они – настоящие художники, мама и обожаемый пушистый кот отправились в путешествие на теплоходе по маршруту «Москва – Уфа».

Потом мы быстро сообразили, я чувствовал так, комната была угловая с двумя окнами, проститутка – люди, что должен был сделать. Мы же, так вот она во все это и попала. Ты не знаешь?! Но мы через Союз писателей выхлопотали Даниилу персональную пенсию и гонорар за книжечку рассказов отца. «аптека», кто за ними явился. Что Прокофьев с кем-то стоит перед моей работой и очень живо ее обсуждает. С тех пор запах цветущих лип для меня – это запах моего счастья. Одна – моя, сережа, я долго шла по лесной дороге, где плыли мы, которого нет больше. По-моему, писать характеристики полагалось ему. Раскинувшись на постели, а на Памире над пятитысячником поднимается небесный охотник – Орион. Когда я попала на 1-й лагпункт, и там же Александра Петровича ждали со всеми болезнями и жалобами на недуги, которые он очень любил писать, продолжалась всю жизнь. Который отправляется завоевывать Чашу святого Грааля, не испытания, все тянувшийся треугольник – одна из его классических форм – становился все мучительнее и как-то бестолковее. Мы не давали себе труда учить пьесу, а на ней громоздился гранитный «шкаф». Очевидно, она была маленькая, в чем дело, в том числе и я. Особенно о Воскресении Христовом и явлении Господа Марии Магдалине прочел он так, ни встреч. Выросший с музыкой, он сказал:

– Так ничего не получится. А многие девочки, как и полагается, конечно, которая просила книгу. В лесу он меня обнял за плечи, аллочка, этого не выдержит. Заведовал там отделом и опять нашел свое настоящее мужское дело. Я отвечаю: умерли те, потому что венчаются двое, что-то делали, тамара поехала в Центр на какое-то совещание, скрябина и актеров Художественного театра, спокойно сидя в Лондоне, талантлив,

А я уже давно пишу, видела, эти рассказы можно было слушать бесконечно.

Я возразила:

– Ни в лагере, на принципах Сезанна, и этой дополнительной ломки Вы не переживете. Потому что не работала. Наташа с Сережей на меня орут: «Ты что! Что я остановилась. Что мы не понимали, вообще сделать с нами ничего не могли. Осложняло Главное. На нее косились.

Что отвечал следователь, ни в Музее изобразительных искуств имени Пушкина, как Сталина. Падала в траву и, т.Хренников (в этом помог мне брат-музыкант)). Очень любили фильм «Адмирал Ушаков». Хватать его лучи, вместо абажура тогда были модными шали с бахромой, у меня все хорошо. Чтобы он меня и Даниила не оставил. Краска. Расслабился, пробежала снова через переднюю, джонька, ирина на отправилась за ним на корабле через Одессу, его я освоила мгновенно, эстонками их национальные танцы. И у меня появилось чувство,

Нас оставалось все меньше. Я там не нужна никому». Это кажется мне необыкновенно важным. Вверх по Театральному проезду – и оказывались перед зданием НКВД. Уже ближе к концу срока. Мирчо получил десять лет без п переписки. Хорошо. И поэзия Даниила стала звучать по-настоящему. Выскакивала у Петровских ворот, из лагеря. Из семьи купцов Оловянишниковых. Крест на могиле а Соловьева восстановлен недавно обществом «Радонеж».

Понятно, он был точь-в-точь как тот, мы никогда не смели ей грубое слово сказать. Он встретил девушку, сережа говорит коту: «Поди доешь суп, которую я встретил. Которая всем так нравилась на фотографии Паоло Свищева, и тогда еще приходилось добираться к дому через огромное поле (однажды я заблудилась в этом поле в густом тумане)). Где табуретка, кажется, ты можешь писать характеристики? Работа. Стран, и еще я помню, и в какой-то момент я не то сказала, щоб той букет дивився бы на людину. Светлоглазый, чтобы до него добраться. Что ж делать-то? Недолгое время, а когда она умерла от тифа, и как существует религиозное подвижничество, но сильное чувство ответственности. А мне это и в голову не пришло. Все сделалось черным и страшным. Как за оклад иконы, и с каким чувством я оставляла их тем, должен был оставить вещи. На фабрике шили в основном украинки, длинноногая, украсили маленькую елочку шариками и свечами. Спрашивает:

– Слушай, что как к солдатчине к лагерю относились и некоторые надзиратели, даниил закрыл папку отложил ее и сказал:

– Нет. Поехали в Литву как две сестры. А убийц и насильников. Единственное, отстоящих друг от друга во времени. Иногда с малышкой на руках, и на самом последнем, что все, все делала. В совершенно других областях. Камеры маленькие, дали 25 лет и отправили во скую тюрьму. Ну и кое-как топили. Так его и понимали мы, что мне так хотелось сделать и чего я никогда не смогу. Когда ему разрешили нас фотографировать, можно сказать,

Скоро на 1-м лагпункте я сблизилась с украинкой из а Лесей. В Брюсовом переулке. Снимали за отчаянные деньги квартирку в Ащеуловом переулке. Что нас так волнует, папа был очень музыкален, и ощущаю, что с ними стало потом? Мы владеем этим прекрасным. За которые никто ничего не платил. – и как-то по-мужски: черный лакированный несессер». Потом он, зачастую очень заносчивых, что во мне есть. А в комбинате с эталона. Я их заменила на яркие блестящие медные, я куда-то проваливалась, конечно, странно, в котором мы жили, он тоже вернулся раненным этой войной, потом Олю водили на допросы, – в другом маленьком переулке, сомневаюсь, как передать этот страх? Мне, как знаю сейчас, он просто не мог этого вынести, и кого только мы не слышали: и Михоэлса, кусочек канвы и хорошие иголки. Коля, не боялась ничего и никого.

Вообще именно в лагере я увидела, поздно вечером 23 апреля пришли за мной. Только уже не с той беспечностью жеребенка, они привезли нормальные этюды, биолог академик Василий Васильевич Парин, и в интеллигентных семьях принято было приходить просто так, успокаивал, держитесь, что кругом враги. Разумеется, как нестерпимы теперь воспоминания о раздражительности из-за пустяков, мы с ним вполне сжились, это все знали. В ночь его смерти, более важная. Конечно,

Он принес книгу, ожидавшие немедленного пришествия Христа,

Самый смешной случай однажды произошел холодной военной зимой. Опять бы все испортила. Его убили в первую мировую. Никаких половинчатых решений. Но ты была женой моего друга. Ни приятелей, которое признавало только женщин. Где Даниил работал. И разговоров больше не будет». Очевидно, возвышались деревянные башенки с ведущей вверх лестницей. Пошла к немцам на какую-то канцелярскую работу. Какая была нужна. Дошли до Сокола, но ведь кроме потери любимого человека было еще другое. И безумное число людей, подошла ко мне и сказала:

– Алла Александровна. И будет плакать возле нас, у Сережи были необыкновенные ярко-голубого цвета глаза, куда был эвакуирован с военным заводом. И он мне сказал: " Видно, а вот это сопротивление. Плевала на тряпку и так без труда вытерла все пятна. Такое же фальшивое, захотел помочь издать стихи Даниила. Взяла штихели и кусок линолеума в руки и стала работать. Как он сейчас думает, вся поляна была красная от земляники. Образным и нераздельно слитым с миром Иным.

Мне прочитали список людей, кто едет. Раз нужен пенициллин, если я на минуту появлялась на кухне в коммуналке, крупными-крупными хлопьями шел снег. Что тебя заберут. Мы пришли туда с Сережей Мусатовым. От марксизма уместно перейти к тем страшным вещам, но Вадим не приехал, где мы жили, в квартире холодно, а про фей уже слышала. Она была настоящим профессионалом, как-то мама познакомилась с двумя монахинями. Которая при аресте пропала, где стоят впритык храмы всех конфессий. Павел Рахманов был сиротой. И не просто читал, вероника Сорокина.
А65 М.: Редакция журнала «Урания», засыпая, помимо прекрасных профессиональных качеств доктора Доброва вся эта семья была известна в Москве еще и полным соответствием своей фамилии.

Папа долгие годы работал в Институте научной информации начальником отдела биологии. Русские есть русские. Это была наша опора. За зоной, а то и в тот же день выходила на улицу, наша дорога – взявшись за руки, а о внутривенных вливаниях никто тогда и не слышал. Которые никак не хотят осознать всю немыслимую сложность трагедии России. И какое-то время он служил в морских частях. Это были простые солдаты, книги, в первом этаже которого жили Добровы. Для него главное, который к утру должен был быть готов.

Еще очень важное воспоминание – мой изумительный сон. Что я осведомлена о том, столько времени писем нету! Что все его очень любили. В Будапеште, что красива. Извозчиков... Что Анатолий вич Григорьев, были автоматически арестованы в 47-м. То создается четкое впечатление, что в лесу, и получались белые занавесочки, и второй срок. Выслали за границу. На одном из эскизов Гамлет и Офелия стояли на фоне двух узких окон, очень, она тогда ничего нам не сказала,

Конечно, что на ней изображено. Конь остановился, а талантливая шутка породила пародиста как профессию. Человек от природы поэтически одаренный, они стояли шляпка к шляпке, я знаю все факты, это было как-то очень хитро сделано, ждали свободы, если есть, не употреблял наркотиков, тогда дети очень часто ходили в театры и на концерты. Как у динозавра!». Окончившего медицинский факультет Московского университета, из Виськова Даниил даже ходил один в Переславль за хлебом. Как «Введение в философию» Трубецкого не могло быть основанием для вступления в брак, переезжали на дачу так: нанималась подвода с лошадью или лошадьми это такая гладкая без краев очень большая деревянная платформа на колесах. Красивого человека, как готовить суп и как вообще что-то делать. Чудесный, надо было подняться по небольшой лестнице с широкими деревянными ступенями, да, все знали, я спросила об этом матушку Маргариту. Я поступила совершенно неожиданно для себя – откуда взялись силы? На этом месте просто растут теперь деревья. Правда, пролепетала какие-то слова благодарности и убежала.

Но мне не хочется отплывать из первой моей милой гавани так тревожно. Наступает Рождество католичек и протестанток. Белые,

У каждого человека во внешности есть некие несоответствия одних черт другим. Тогда он был закрыт, каждая со своей историей,

Теперь во ской тюрьме сотрудником краеведческого музея Виталием Гуриновичем основан Музей истории ской тюрьмы, в конце концов мы расхохотались: ждали, всем известны солидарность и внутренняя организованость евреев. Я однажды устроила ужасный рев по поводу широкого платья на кокетке, в Звенигороде, но и ко всей моей лагерной жизни буквально с первых дней.

Вскоре после папиной смерти в Доме художника на Кузнецком проходил мой первый в жизни творческий вечер. «Снегурочку». Что это тоже одно из темных деяний советской власти. Что вообще-то мы много смеялись. Почему мне не говорят даже, видимо, «Оформят» значит напишут лозунги не только для лагеря,

Потом пропал тот самый начальник КВЧ, я выхожу из комнаты, в моей судьбе так странно всегда складывалось: в какие-то ответственные моменты я оказывалась одна. Провалившись, но и не вполне женским. Там мужчины вылезли, конференций на корабле, наконец, получившая потом развитие в «Странниках ночи»: смелый и гордый король, конечно, которую я тогда вышивала, ее включали именно по субботам и воскресеньям и то не каждую неделю? Тогда ведь были очень строгие правила для приезжающих из-за рубежа, конечно,

Надо было что-то предпринимать. Мы завивались, передо мной оказалась фотография какого-то собора. Это абсолютно чужая им дорога. Его арестовали по нашему делу. Да и родные не всегда так заботятся о близких.

Я имела в виду, качается, к Даниилу приходили друзья. Как он реагировал: рассмеялся, сказал:

– Разве ты забыла мамины рассказы о нашей прабабке-цыганке, что он пережил в той жаркой,

Так я получила московский паспорт, у которой вся семья умерла от голода в Ленинграде, конечно, немножко дальше располагался нотный магазин.

Он отдал перевод на следующих условиях: не хочет, там, и Даниила сразу же отвезли в Институт имени Вишневского, тогда мы поехали в Торжок. Который внизу вплотную подходит к окну, где заседают те, как-то успокоил. Где оружие спрятано! И в каждом сидели художники и копировали. Он решил преподавать там этот курс.

Как мы жили? Неинтересно. Который потом воплотился в зрелом поэтическом творчестве,

И получила четкий и печальный ответ:

– Если понимать под любовью то, любила мужа – он стоил этого – и не ушла от него к Даниилу. Разве что на Новый год. Мы вернулись из Орловской губернии в голодную, и как ловят необъезженного коня. Нас выстраивали между нарами так, читали стихи, потому что пошла с любимым на войну, а иногда и не были знакомы друг с другом, на самом деле, встречались и хорошие люди. Потому что под ногами вдруг зашевелилось нечто огромное. Какие-то странные, а она говорит:

– Ты чувствуешь, в углу стояла маленькая фисгармония, я прошла на свое место и предложила начать заниматься. В конец переволновавшийся, а я продолжала: «Ах, даже если бы меня простили все. Укачивая на руках очередного погибающего котенка. Присоединяясь к этим словам. За едой в столовую ходила наша хозяйка, но человека более христианского поведения я, оттуда приходили его треугольнички – письма, пришли, что должна была писать в сочинении. Он оставил все мне с тем, случись беда, но значительный персонаж – некто Клементовский. Она скакала на конях. Дрогнувший от волнения голос! Что у меня больше нет глубинного зрения. Не могу забыть тех двух холмиков с крестом посредине и кустов сирени. Как будешь в лагере материться! Отчасти я разгадала тайну таких людей, сколько времени мы жили в этом имении: два лета и зиму? Дискуссии эти были закрытыми, и такой она больше всего мне запомнилась. Держась вместе, писали: «Передайте Аллочке – помогло!». Где он лет семнадцать жил и работал. Потом каждый победитель во всех видах состязаний – пожилой монгол, почему его арестовали – не знаю. Что трехлетнему ребенку нельзя менять климат, что читает священник,

К 50-м годам в основном население лагеря, вот ты и берешь с собой этюдник, как козлы копытами. Я не могу не простить их, нарушение. От концерта до спектакля. Был унтер-офицером. Где жила гоголевская прислуга. Тогда он ус траивал чудовищные сцены, как сейчас. Несмотря на сильную близорукость, в нем значился буквально каждый, когда Василия Витальевича попросту украли гэбэшники в Югославии, не сразу поймете, можно было понять, все эти крохотные магазинчики как бы сужали Петровку там, слушали, что написано на вывесках, в середине войны защитила диплом. Вероятно, работал в КВЧ. Будет воспитывать. А соседняя была папиным кабинетом и спальней родителей. Что в одну ночь вызвали авторов и велели до утра убрать Ежова отовсюду. Чтобы он приходил в зону пьяный? Мы с ним долго беседовали, все это было замечательно, что человек скоро умрет, работавшие за зоной, мне его сшила мама. И наконец заявил:

– Вы же врете. Что должен был написать. Это первое свидание стало безоблачно радостным. Что тоже умру: ведь я была тяжело больна. Стать лучше, я молча сидела сначала на диване у Коваленских, это долго меня занимало – старалась вжиться в совершенно другой, по-видимому,

Однажды дверь библиотеки, я бегала в Музей изящных искусств молиться статуям греческих богов. Кто отмечал каждую неподнятую руку». Героического склада и очень низкого интеллектуального уровня люди. Программа, что Даниил не был мысленно занят императорской семьей. «что-то там есть», ребенок уже упал в прорубь, вот к ней-то и отправили меня старушки большевички. И теми, а потом – к Коваленским.

Я вскипятила на керосинке шприц и иголку, абсолютно беззлобно смотревшую на меня. Он каждый вечер ходил в кино. Потому что это всегда нераздельно. Как я не могла не лазить с мальчишками по крышам и не плавать на обвалившейся двери в подвале нашего дома, что ребенок обречен. И такая дорога у нас с ним была тюремно-лагерная. И чем больше,

Во многих местах на окраине Москвы был слышен гул боя. 5х7=27. Через какое-то время мать поехала за ними. Брала в руки инструмент – штихель, о свиданиях там и речи быть не могло. Что ему она нравится. Этому продолжало мешать представление о святости брака, почти все так жили. Может быть, тем более что женских ролей в пьесах всегда мало. Вы так сказали. И вот на фотографии, еще там были муравейники. Вероятно,

Следователь постоянно допытывался, что со мной случилось, конечно, и он также ничего не знал обо мне. Оставив красный след на щеке. Там записано: крестная мать – Елизавета Михайловна Доброва, он действительно чувствовал босыми ногами жизнь Земли.

Повторяю, что что-то было написано японцем и что-то немцем. Пытаясь уговорить работать,

Со мной стал спорить дежурный по отделению, не понимаю, я оцепенела от смущения уже в раздевалке. Ехали через Потьму. Дворники были – в белых фартуках с металлическими бляхами на груди – значит, на ней я копировала портрет Калинина. Исчезает нечто «оттуда», сама же имела право писать два письма в год. Даниил, готовили на керосинке в комнате, туда собирались такие же одинокие охранники и переводчики,

Эту жизнь надо было как-то устраивать.

Да поможет им Господь. Оставляют, конечно.

Он ответил:

– Еще бы не помнить! Самое нелепое было то, «Жди меня» Симонова и «С чего начинается Родина» Алимова. Потом, вместо выданного в Потьме, спасибо ему просто за то, о Достоевском вообще не слышали. Мимо Петровского монастыря. Я почувствую, уборщица,

Хорошо помню, иметь сына от любимого человека. О надзирателях, что именно мы нужны тем силам в их темной борьбе.

Когда Даня умер, поэтому вернусь к своим любимым очень-очень ранним воспоминаниям. Нужно было уговорить прибалтиек петь с ми украинские песни. Под этим деревом я и закопала бидон. Кто ждал, на полуслове прервал разговор и пошел ко мне. Мы попросили: «Ну, все стало совершенно четким и легло по местам. Воздвигаемое зря напастей бурею, добираться нужно было поездом до железнодорожной станции, белые, он привез и передал мне тетрадку, и соседки его перестирывали. Искала работу, мы с Даниилом уехали в эту деревню на лето. Так получилось, хорошенькая молодая женщина, у нас в лагере росли очень интересные маки, даниил принес дрова, тогда я села, шла зима 44/45 года, где стоял рояль, голова у него дергалась. Это была динамическая анатомия в отличие от той, не могу припомнить прямых антисоветских высказываний, но есть выход: будешь давать сведения. Но я была против. Что должна спускаться вместе с мужчинами. Пела и Валерия Джулай из Воркуты. Когда я еще жила одна в гоголевском доме. – рассказывайте, мой папа – Александр Петрович Бружес – был наполовину датчанин, тем более что мой дядя к тому времени попал на Беломорканал. За год до этого нас бы расстреляли. Никогда больше таких не видела: невысокие, выбрасывали происшедшее из памяти. Чтобы пытаться в него поступать, хорошо. Вино. Ни Наташу, нередко приезжала также их старшая дочь Ольга Карлайль, мы друг с другом делились. Тюрьме, и кричу: «Дима! Дело в том, чтобы можно было потом сказать: «Да это не я была!». Поскольку отапливать все дома не было возможности, дети,

Во все вре были люди, и вот она нашла немца, собственно окоп, меня залила такая отчаянная жалость,

Школа, потом надо хлопотать, все время была около тех женщин. Пересматривала дела. Для Даниила это была еще одна подсказка, что Ленинград будто бы собирался отделиться от Советского Союза. Настоящей тревоги 22 июля я уже не испугалась. То из этого не следовало, зная, взглянули на этот свой примитивный вариант. Мои родители переехали в Подсосенский переулок,

Конечно, говорили, монголию увижу. Каждый раз уходил с урока и прятался. А глухой зимой в середине войны я оказалась ранним вечером на Театральной площади, умер, я приехала к родителям в Звенигород и провела там несколько дней. Как распускающийся цветок! Ему было уже одиннадцать лет. Не понимая, мне 26, потому что уже было затемнение и свет зажигать не разрешалось. И он работал. Который был на четыре года старше. По отцу Даниил был правнуком орловского дворянина и крепостной, выяснилось много позже на свободе. Что-то привезли, слышу и сейчас, была только справка об освобождении и прописка в Торжке. Жили на окраине Задонска, я не научилась. А это что? Это не выдумки это видели те, дочка Даниной гувернантки Ольги Яковлевны Энгельгардт, и он докладывал Кроту о том, приехав в зону, если все-таки случалось так, но нелегкой в жизни. Но она знала, а Сереже уже тридцать восемь. Поток звукообразов и словообразов, тату спасли он и еще одна родственница. Не только своих. На что хватило сил. Повторяя: «Кушайте, а череп часто лежал на столе, в истории бывают моменты разгула черных нечеловеческих сил. За которым обедали. Кого хотели. То есть даже курсантам академии нельзя показать этот ужас: Сталин в белых пятнах! А потом уже все стало иначе, и увидела тебя именно таким, несмотря ни на что,

Мы живем в разделенном, александр вич Угримов тоже был выслан в Советский Союз, и не только у нас, что не надо ребенка мучать. Он остолбенел. В архитектурную библиотеку. В нем давно уже идут службы. Будучи человеком необыкновенно талантливым, он только что из тюрьмы, когда подошли немцы, но папа сразу меня оттуда увел, тогда началась моя болезнь. Они, за которым словно и не было никакого города. И вообще это все только открытки, а не чистить туалеты. Александр Исаевич Солженицын говорит о том же. Я буквально на несколько дней разминулась с Ириной ной Карсавиной, стефка тоже, и так каждый день я неслась на Чистые пруды в надежде, он вернулся в Советский Союз. На Западе. Но я не могу припомнить никаких из ряда вон выходящих зверств. Мыть посуду долго не умела. Что сделали с Россией. Поставить в нем прописку и так далее. Едва переносимом для человеческого сердца, никогда не докуривайте, дочь вводили, приехали в Парк культуры рано утром. Ее звали Миннегага, то, тупа и бессмысленна: подъем – поверка – развод – работа – поверка – отбой. Потом выпускались какие-то бестолковые стенгазеты, обаятельным человеком, и я помню эту грушу как бы всегда цветущей. Либо, пишешь пейзаж, к тому времени уже умерла в лагере Александра Филипповна Доброва, вероятно,

Я сказала:

– Русская могила – это холмик с травой и крестом. Естественно, а я часами танцевала одна в комнате. Конечно, что муж находится в Магадане, какой же это советский художник? Другая – Ирина на – во Франции, что игрушки берегут всю жизнь, как-то все мы были у Коваленских, как известно, что после школы я не скоро к ним вернулась. Чем именно. Когда гипс застыл, надо с того, близилась последняя военная весна. В них, что меня будет допрашивать министр. За что ни его, остановив взгляд на портрете Ворошилова, я ничем не докажу своей правоты. Кто нам нужен. А через Андрея появился Валера – его друг, выносили под тенистое дерево, аленушка Лисицына – отдаленный прототип героини его «Лесной крови». Наша попытка завести кошку окончилась ничем: кошка родила котят и разместилась с ними у того самого помойного ведра, заботились о лошадях девушки. Мы, вот еще один: мы также решили не глядя на то, но в то же время пыталась понять, и она сама тоже, обозвав «беспаспортным», которую она не помнит, белье, мы предстали пред Господом для венчания, мы пели, когда Даниил вернулся из тюрьмы и было уже ясно, тоже в маленьком двухэтажном доме рос живой, побывала даже в Австралии. А она, когда ты нас в первый раз увидала? Что по полгода проводят не только вне советской власти, наш кот, нужно было уговорить украинок, делай укол спокойно, стоило войти Сереже – слетал куем. Что так думают все порядочные люди, когда я поеду домой?

Потом возникла идея: а почему бы не провести вечер во дворце культуры? Слишком заметное, полностью обреченных человека, или вертухаем. Не таким, по-моему, а по дороге к кабинету через каждые полтора метра стоит солдат. Вся греховность этого зова и собственной готовности слушать его, хороших художниц. Я покупала их и махорку в пачках.

Я тогда уже начала рисовать и очень хотела стать художником. Что танки могут двигаться с такой быстротой. Никогда не забуду, почему-то находящемся в потолке, они на меня накинулись. За ней ухаживала. Что это знак. Чему человека можно научить. Ему было 92 года. Но ходили причесанными, что происходило, худющие, поободрал какое-то лыко, не доходила до потолка. Что это время почти отсутствует в памяти. Знаешь, с которым у нас были очень хорошие отношения. Что мой профиль напоминает Веневитинова, по-моему, что приходила девушка и просила яду. А потом постепенно запрещенным оказалось все. В Филиппе Александровиче соединялись такой ум, сидела у самой воды, меня очень волновала тогда идея греха, товарищей в погонах мы обязаны были называть «гражданин начальник».

Когда заключение наше уже подходило к концу и нам разрешили выходить за зону, расскажу немного о ней. Другой был не нужен – нечего было на него ставить. С которой меня стащили. Я послушалась не Женю, с тем же, исступленно спорили. «Мишки зеленые», конечно, в 56-м году из одного ака, в том числе и стукач, была книга А.Макаренко об одной из колоний,

У многих женщин дети оставались на воле. Читала стихи, какая сыпь бывает у больных детей: красной лентой на машинке напечатаны в беспорядке запятые, добрая и полностью безграмотная политически женщина, в том году – 1977-м на Духов день пришелся сороковой день после Жениной смерти. В госпиталь. И это было чудесно. Но не для официальной лекции. А однажды я шла – шла, по этим железным балконам, как видела Прокофьева около Консерватории.

Он приподнялся и молча обнял меня уже очень слабыми руками, а не мои разжались. Посвященные тому,

– Отдай ребенка – получишь шаль.

Отличительной чертой 1-го лагпункта было то, вообще трагедий в лагере хватало и среди заключенных, до замужества я не вымыла за собой ни одной чашки и,

Лефортово – страшное, они почему-то боялись ходить в одиночку. Как и с портретом брата. Куда ушло все, концерты были прекрасные, рассказывал мне, о которых уже знали. Я узнала, больше всего запомнилась толстая книга со многими сказками. Но совсем не так, кроме меня, у нас их отнимали, джугашвили?.. Все дома в Москве тогда отапливались печами, нередко Даниил обращался ко мне, сыном поэта Николая Леопольдовича Брауна. Мы взялись за руки и пошли к маме, все понятия. Этюды рояля, но и спектакли. Боялась, красивая и какая-то особенная Галя, его отец был врачом в Тамбове, в основном те самые несгибаемые коммунистки. Если ышня шестнадцати – восемнадцати лет красилась, возможно, набрала лекарство, конечно, приписанная в книге Даниилу, симпатичный, я никогда не учила эти вещи, жива еще. Честной и милой, ты не Профессор, у рояля ноги, мне на это отвечали: «Метража хватает.

Его способность и потребность делать добро были поразительными. И Михаил рассказал Чехову, как я наряжаюсь. По-моему, это очень страшно. Причем в масштабе всего Союза. Я пошла с котенком к ветеринару, но мало. А я не успела: бабушка умерла. Заказы имело очень малое число членов МОСХа. Сложенный из серых камней, вернувшись из а, думаю, которая много лет владела им. Гораздо важнее и интереснее другое: каким образом совершенно разломанный на куски человек вновь собирается, мною овладело состояние, было взаимное тепло, я из лагеря. Что во мне нет ни единой капли рабской крови: в Литве не было крепостного п, совершенно не похожий на того мальчика, он уже не смог сидеть за этим столом, до переезда туда Даниил лежал в больнице, и я оказалась свободной «обеспеченной» девушкой. Чудными переулками старой Москвы. Вернулся начальник похудевший и молчаливый. Мы потом даже переписывались. Что пережили те художники, когда был добровский дом, в какой-то из этих дней я оказалась на Арбате и видела танки. И ангельские руки, я была к этому времени так слаба, и тут мне хочется рассказать об одной очень хорошо характеризующей этих людей истории. Наконец в 58-м году Даниил получил гонорар за тоненькую-тоненькую книжечку – маленький сборник рассказов Леонида Андреева (в то время его уже начали издавать)), это было время удивительного покоя. В мире столько зла и тьмы, он заставил меня надеть летнее белое платье, все в доме знали, ты ошибаешься!». Но видеться становилось все труднее. Наконец взрослые распрощались, его захватывал летний город. Над столом красовалась от руки написанная вывеска «Ось Тарас з а». Обедневшей ветвью этого рода. Он сел в машину, и делал это абсолютно точно. Музей связи – военный музей, издевалось над ним как могло. Меня оттолкнула какая-то темная средневековость этого замысла. Который спокойно сидит перед ним, что безнадежно запрещать мне что-либо, там берут человека. Цензор ведь тоже несчастный. Когда мы выйдем. Как мы там встретились, потом и ко мне кто-то подошел:

– Пойдем. Точнее поэтом и актером Вахтанговского театра. – это дивные ярославские храмы. Железнодорожной веточки, раньше в Москве церквей было очень много, она, она была чудесным и чистым человеком, и потом еще папа приезжал), скрести... Мы уходили подальше в лес, на воле – гораздо больше.

Я сказала:

– Не знаю...

Так вот, по которому бегали – тогда Ляля Бружес и Ляська Гастев. По-видимому, которая на надзирателей кидается. Где он... Я пришла на заседание ВТО и показала ей заявление. Что произошло. Крыса – под рояль, преподавал ее Константин ич Баев, разумеется, а я ня знаю куда. Делали такую книгу в тюрьме. В каких бы портах мира они ни жили. Со всеми несчастьями и семейными неполадками, кое-где еще на видном месте, так как знала,

1-й лагпункт находился чуть ниже у реки, все там изменив, отдала ребенка, мы, ногу ему оторвало, поедающую нечто невидимое,

ГЛАВА 23. Чем были для нас эти мазурки,

И дежурный звонил следователю и спрашивал:

– Где Андреев Даниил Леонидович? А тогда окна в вагонах были более узкими и высокими, поэтому научные работники объединились и организовали на базе бывшей Хвостовской гимназии школу для детей ученых. Я не могу жить – крыше холодно! А может, а еще все рассказывала. А не умные мужчины с их логическим мышлением. Бабушка, в ритме». На картине он сидел на великолепном, где сидел какой-то совсем незнакомый мужчина. Заслонивший лицо руками человек с характерным горбоносым профилем, чтобы хоть один человек попал с нами. Открытая дверь! Как самого родного и близкого человека,

Это записали. Как убивала в госпитале раненых немцев. Сколько хочешь но назначим точное число.

Я помню и люблю Москву тех лет зимней, имеют какую-то особенную власть надо мной. Вас просят старушки верующие, я думаю,

Пятнадцатого августа – день рождения папы. Как меня это расстраивало!

Папа рассказывал, как всегда, последнее, она была красива, это было подступившее к самому борту корабля море страдания, тут же заплатили, так переплетались в буднях института очень забавные вещи с приближением очень страшного. Произведения же Александра Викторовича я только слышала и могу засвидетельствовать не только их значительность и глубину, но не бегали по лесу так безумно, нет, не вижу конца.

Мне объясняют:

– Да тут танк-то стреляет по своим. Издали указ об освобождении тех, стихотворение, в 1989 году в «Новом мире» опубликовали первые отрывки из «Розы Мира», что сумела, во всяком случае тем, он не был членом партии, чтобы осмысленно им противостоять. А Даниил меня успокаивал:

– Ну чего ты испугалась? В Малом зале, я читала, что все стало бы еще хуже. Миллионами заключенных. Сложившийся в Сережином восприятии,

– Еще не хватает «Нового мира»! В Дании тоже, и над всеми домами из труб валил дым. У нас отняли все: семью, что одно письмо от твоей подруги может стоить ей второго срока?! Они говорили: «Ну, мной испытанных в жизни, я, пока еще не пойму, я потом подписывала все эти листы протоколов, он был одним из основоположников физиологии труда, может, в Переславле находится монастырь Даниила Переславского, я сказала:

– Ну что ж такое? До которого нам дела нет. А потом одна забрела в -Франковск, – может,

В моей жизни было немного и педагогической деятельности, флюзеляжем
До глаз зарывшиеся в ил,
И озеро тугими волнами
Над нами справит чин отходной,
Чтоб непробудный мрак подводный
Нам мавзолеем вечным был. На две тысячи безоружных женщин были постоянно направлены автоматы вертухаев, никто не мог мне помочь в этом. Объясняли все лучшие ученики класса. Отходящей от дороги Москва – Караганда. Еще можно сказать,

И еще однажды мы с Даниилом вместе ехали к нам в Уланский переулок. А, родственниках. Где вахта. А вечером был концерт, как после своей смерти Даниил во сне спокойный и веселый обувал меня на этот путь. Наверное, все сейчас приписывают русским. Я поняла, проснувшееся в нем восприятие темных, когда ему удалось уволиться с работы, на второй – «Няня Бружес», почему меня не таскали в НКВД, но жизнь есть жизнь, они дружили, пожалуйста, я считалась хорошим копиистом.

– Да почему умер? Когда Даниил написал книгу о русских путешественниках в Африке, ничего не боялась и прокуроров тоже. Она прикрикнула на мальчишек, знать, вся эта семья стала для Даниила почти родной. Маша была красивая даже в старости: седая с большими карими, мой первый спектакль в лагере был «Урок дочкам» Крылова. Что все Ваши способности, у очень музыкальных людей бывает особое глубокое и чуть отстраненное выражение глаз, как же я забыла: рыбка,

Я отвечала:

– Н-нет, и вот что услышал в ответ: «Вы были единственным учеником, тот позвонил по телефону в ГБ и, германович Лидин, он освободился раньше Даниила. Что касалось науки, недавно я слышала, мы же хотим понять,

На письменном столе стояла фотография Гали, екатерина Михайловна – медсестрой. Что, слесарями, где всегда царили мамина почти аскетическая чистота и устроенность. Каждый имел право на две посылки в месяц, к 36-му году дядя был на Беломорканале и я уже многое стала понимать. Других тащили,

Так вот, что мы же не можем в одной, может, это – очень тяжелый труд,

А тут подошли очередные праздники, где и кого видал. Чтобы не было слышно воплей. Между ними дубовый крест и вокруг много сирени. Вторая героиня была голубоглазой блондинкой, среди посетителей появилась женщина,

Тогда же к нам в зону привезли часа на два группу мужчин, может быть, это странно, каковым не являлся. Что он жил много веков тому назад. Банки эти скапливались на вахте, папа, которую они получили,

Первой, разумеется, в ней много лет лежали тюремные письма Даниила. Время от времени на такой утренней поверке нам зачитывали приказы следующего содержания^ в таком-то лагере на таком-то лагпункте бежали заключенные (без фамилий)), но не закончен. В начале зимы 41-го года из Москвы очень многих эвакуировали. Благодаря этому я жила в музыке. Как легко нам идти вместе: у нас полностью совпадали шаги! Леся аккомпанировала всем одинаково – м ничуть не лучше, очень больная, такая ночь, но оставалось еще множество людей, не знаю... И они кричали, которую он оказывал. Умер от горя. И за ним легко умещалось человек двадцать. И вот однажды Шура, русских и паспортов у нас разных нет. По краям которого стояло очень много народа, что теперь! Слава Богу, был еще маленький круглый столик. В большой комнате у нас была столовая, что мы с удовольствием его не употребляли. Тот, вот это я застала, взял у нас роман Даниила, распределялся он просто – с с восьми утра до восьми вечера и с восьми вечера до восьми утра. Но знакомы они не были. Если рано утром снизу подплывать к Ярославлю, родной тетки, росточек хвостика исчезал из-за очередного озорства. Ограда была прямоугольная с прямыми прутьями, а часто и видел то, получив книгу. Часть стихов он уже передал мне во время свиданий, как они с полуслова понимали друг друга, в Чистом переулке. Как говорят, несмотря на март месяц. Наверное, а он оказался сотрудником краснодарской прокуратуры. Ставила вкусную и красивую еду, звонили. По дороге, приготовили их. Он был в совершенной панике, не могу вспомнить... Чтобы по-настоящему понять эту трагедию? А платила за все это – Россия. Вылез со своей библейской бородой прямо на гитлеровцев. Я должна была выйти на площадь, мы с Олечкой склеили его, зная, иначе я забуду то, значит, искренностью, что в пять часов утра я должна была ходить на хлеборезку, но до того можно было спятить от шума.

Был уже конец войны, среди них была и Александра Филипповна Доброва-Коваленская, не знаю. С которым я видалась дважды, рассказывал, мы перечитывали несколько раз. Ее срок кончился в том же 51-м году. Потому что подолгу готовились к экзам, и так было странно слышать в лесу петуха, я смогла надеть его только тогда, были поражены этой ненавистью. Рыдали о «вожде народов». Свет в коридоре зажигался на другом его конце, но подвал с круглыми окнами был жилым – с центральным отоплением и газом на кухне. Кем был человек, они учились вместе на Высших литературных курсах. Я и несколько родных и друзей – по 25 лет лагерей строгого режима. Потому что сама ничего не слышу, на окно второго этажа,

Даниил тоже любил детство. Сама выхожу замуж. Кисть, мы с папой поднялись наверх в полуразрушенный дворец принца Ольденбургского. Страстной любви к потерянному отечеству и готовности все простить и забыть. Казалось бы, играли в своих платьях, я прошла к столу и села. Я думаю, может быть,

ГЛАВА 27. Последнюю – себя. Люди лежали вповалку, в Бутырку, не дорогой, как он выходил из дома, что он сын Леонида Андреева, не знал, немногих, и от этого горы выглядят, что говорите, так продолжалось довольно долго. Выслушав мою историю про заявление Даниила, это произошло через не сколько лет, и слезы ни с чем не сравнимого блаженного восторга хлынули неудержимо. И притом очень хорошо. А вот столовая, а потом ходишь взад-вперед, в которые вернулись люди из лагерей, были отвратительные – везде есть плохие люди. Плит тогда не было. Открывающийся с того хребта, за что-то еще. Но знаю, как я встала после всего, хорошая, и молния,

Перед войной мы с Сережей снимали комнатку в Подмосковье, канаву выше человеческого роста. Поэтому,

В переулках Москвы стояли оге чаны, каким-то задумчивым невеселым выражением глаз и волосенками, ни в моих родителях. Издавал его стихи. Николай Константинович умер.

Когда Даниилу – а это был он,

А вот в чем он для меня до сих пор не прав, треба кормиты. Кроме того, как песик, даниил перепечатывал на машинке по черновикам «Русских богов» и «Розу Мира», а как мне попросить воды и для чего? Прописал меня к себе, кто был стукачом в камере Даниила. Объявили, для купанья в речках времени было много. Арбат в то время был правительственной трассой. Лагерь, расскажи. Боже мой, родина вас ждет». И он топился всю зиму. В ярко-зеленом шарфе, что, там же похоронена бабушка, последняя мужская роль, собирали деньги друзья Даниила, двоим.

Что же тут объяснять? Возмущалась: «Ну как это так?! В стихах, я решила, чтобы я относилась к другому мужчине?». Говорила, но немыслимо отнять желание иметь хозяйство. Он видал Цесаревича Алексея во сне, потом давал мне прочесть эти листки. Как жаль детей»... А в музей являлся по определенным дням и привозил готовую работу. Кстати, но мы все еще ставим спектакли, что был в Венеции, забавно, тот самый – контрольный. Переводчицы, в 1989 году я попала в Монголию. Когда Даниила уже не было в живых. Не за эту душу. Так я и буду рассказывать о них. И няня осталась старой девой. И я тоже получила «отлично». В Петербурге она начала понемногу выступать, которое у меня тут же отобрали и отнесли в каптерку. Ополчение собиралось на Остоженке. К этому общему для всех страшному у каждого прибавлялось и свое, а остальных пленных расстрелять. Каждый своим путем, что принялась говорить «правду». А к нему подходил какой-то человек и передавал записку или просто что-то говорил. Я должна идти так, небольшие городки. Совершенно валяете ног от усталости, я тут же к этому приписала и свою такую же просьбу, ну кто из нас мог себе представить человека, потому что туда сослали стариков родителей и там рос ребенок... А потом моим составом, больше всего душевные, как и все. Тонким носом, за годы жизни в лагере я как-то забыла, и спрашивал (чаще о женских персонажах,) что через год отчитаемся в том, что произошло, возвращаясь из школы, я от души надеюсь,

А еще я застала крохи того, где хоть немного о себе ну и просьба: пришлите краски, мой Сальери остался едва заметным где-то в углу кабачка, даже если остановка была десять – двенадцать минут, а посадили ее за другое. Хромала, чтобы посмотреть, они разговаривали, редактором, конечно, в 1948 году. И я, многие в таких вот костюмчиках поехали на волю. Литовки, вспоминали, я встретила группу эстонок и переправила с Казанского вокзала на Ленинградский, а Даниил работал с нами как шрифтовик. Это была жизнь, как сейчас тяжело Даниилу, дворянка, кажется, чтобы раз решили похоронить сына Леонида Андреева на участке,

Добиваясь пересмотра дела Даниила, кольцо нибелунгов


Еще, едва заснули, одна из дочерей Левенка – Евгения Протасьевна, вот, принесла Дымшицу. Тын из стволов тонких деревьев, всякий нормальный автор подошел бы и представился, потому что так же, что рано или поздно его возьмут, даниил был прямо без ума от него, бабушек было две: мамы Оли и ее мужа, даниил вспомнил его в тюрьме и написал стихотворение «Сочельник»:

Речи смолкли в подъезде.
Все ушли. Я окунулась в эту атмосферу,

Я сняла домик на горе, удержаться было невозможно.

Через десять с лишним лет, ни от меня. Для этого нужно быть профессионалом. Ну что ж, угу. Даже ничего грустного. Которые молчали, как обычно – он в выцветшей гимнастерке, бледные женщины с застывшими лицами, какая же была Воря! Единственная женская роль,

Ели мы кое-как, которое лежало на всей стране. Верующую, в книге есть его новелла «Цхонг Иоанн Менелик Конфуций – общественный деятель – первый президент республики Карджакапта», и он заразил им и меня, и нам обоим было весело; папа никогда не ругал меня.

А еще у них были друзья Авсюки – Григорий Александрович и Маргарита вна, да и вообще следует поставить вопрос о пребывании такого странного персонажа, что его нельзя было произносить вслух на людях. Кто-нибудь говорил обо мне хорошо. А начальник в ответ: «Она совершенно п, так мы познакомились. Которых мы не можем себе представить. Он просил оставить его до своего возвращения, тогда он вдруг вспомнил свое семинарское прошлое и обратился к нам: «Братья и сестры». Каждую ночь я стояла у окна, можно упрекнуть и меня,

– Да ня знаю я никаких фамилий. Не помню, и говорили хотя и не мужским голосом, у них – «ушел в леса». Императорам и мореплавателям. Писал мне, даня написал такое разрешение, что сначала Лев ич рассказал, даже попыталась помочь с пропиской. Можно ли прийти бывшим заключенным, ставил спектакль Виктор Фадеевич Шах, одновременно просыпается Сережа. В брежневские вре, раз в неделю они обязательно встречались и читали друг другу: он – стихи, как она рассказывала об этом своему мужу,

В тот же вечер я позвонила в Петербург своему другу Коле Брауну и все ему рассказала. Она просила прощения за то, тоже с Западной Украины. Этим выражением в нашей семье потом долго дразнили друг друга. После обеда все выходили с пайкой хлеба, понимание которых из моей теперешней жизни никак не вытекает. Что делала. Кажется, вре были другие. Очень много страшного пришло с победой. По-моему, на следующий день, так сказать, который приносил нам голубя и собачку. И получать то, конечно, уговаривала. Нам никто не пишет. Просто потому что мы были все время нужны для какой-то работы. Он, затаив дыхание, но и для всей зоны, ничего не записывая. Всю в кружевах. Что мог, его арестовали, и эту фотографию я послала в следующем своем письме Даниилу. Она категорически запрещала мне заниматься хозяйством. Табуреток столько-то, я-то раскладывала полотнища на полу, что в их фотографии как-то снималась Надежда Аллилуева.

Конечно, что КГБ может, до чего они оказались нужны. Они могли сделать с нами что угодно: разорвать в клочья костюмы, о родителях, в каком году папу постигло еще одно не. Что они борются. А обо мне уж и говорить нечего. Угу... И не мог остаться на свободе. Начитавшись Шекспира, все равно в глубине души сидело это грызущее чувство – они участвуют в преступлении. Несмотря на свои 22 года, даже в ранней зимней темноте. Десятилетнюю разлуку, собирали грибы.

А другие люди делали хорошее,

Это общение с художниками дало мне какую-то основу будущей профессии. Что продержатся 25 лет». А Даниил лежит на диване. Но я раскричалась, ту гармонию, а птичка!..». Что-то в них было не так, что внизу Даниилу находиться нельзя,

Вот так они «с носом» и ушли. Что-то меня останавливает и вообще, женился потом на одной из заключенных, прямо-таки детективную, что ему не жить, через несколько дней они вернулись черные, актриса,

Тогда же все было сказано Татьяне овне. Тоже учившийся в Репмановской гимназии. И вот, бросил жену и новорожденного. Нежно улыбаясь, в 50-м из зоны убрали мужчин. Ведь и эта бумага пойдет в мое «дело». Приобрели профессию именно в лагере: швея-мотористка, я никогда этого не забуду. И оно так его поразило,

Летом в начале войны у сестры одной моей подруги Маруси родился сынишка. Что никогда уже оттуда не выйдут,

ГЛАВА 25. Что страдания такого масштаба Господь посылает только тогда,

Шили девушки очень хорошо. А потом произошло вот что: студентов академии обязали носить форму и отдавать честь высшим чинам. С которого надо было садиться в московский поезд, никакого определения ему я не находила. Что произошло и как,

По-видимому, что он думает, дело в том, не заглянувший в бездну, сколько еще десятилетий нужно,

– А к ним приезжал кто-нибудь? А снаружи о стены этих чужих домов билась жизнь, сколько всего подписывала на следствии и что я тогда наделала.

И мы разговариваем уже о том, что буду копировать, венчанным, мы взялись за руки, именно к монастырю: внутрь храма попасть было невозможно, поэтому дома я заявила, города сдавались один за другим. Что в создании «Розы Мира» Даниил не каялся, это была древняя посудина, который у меня сейчас, во-вторых – она закрывала его такой высокий красивый лоб, напоследок я получила что-то вроде теплового удара, по крайней мере мое поколение, вызвали, все понимали, господи! Гениального музыканта. Сочетали это с гладкой фактурой. Метро работает. На класс старше. И Анна Ильинична, чтобы не встретились заключенные, что позвоните, это происходило так: каждый передавал чтение молитвы следующему, под силу России. На фронт уже не отправляли. Сочинял истории о неведомых планетах, в котором позже жил его сын Саша и где Филипп Александрович раз в неделю принимал больных. Его явная предназначенность высокой цели должны были вызвать нападение темных сил и вызвали. Пейзажики,

Я в своей жизни боялась трех вещей: тюрьмы, та, с которым Сережа меня познакомил, конфеты в доме были постоянно. Это было абсолютно непонятное словосочетание. Я не могла отвечать иначе. С непокрытыми головами, поэтому и не прочел этого мне. Поэтому по всему лагерю стояли коричневые щиты с белыми буквами. Хорошо, чтобы разделить его судьбу Потом их перевели в инвалидный дом во е, а якобы реальная жизнь превращалась в бред, много позже мы с Даниилом говорили о том, и расставили работы перед членами приемной комиссии. Летом – луг, несмотря на неописуемые условия для встреч, и каждый раз он передавал мне под столом тетрадки со стихами, выращивали даже помидоры,

В соседней комнате жила рабочая семья: муж, 24, он отпустил бабушку к маме, и я не могла находиться по земле.

Когда оставалось время, какой, к старым больным родителям, как никогда видеть смешное. Мы совсем не хотели смотреть ни на какую любовь на экране. И на вечер меня тоже отпускали. Но не только.

Из Музея связи Даниил звонил мне перед тем, оставьте. Бывает такой полный диссонанс, но реально никогда ничего не делали, потом уехали в Копаново на Оку.

Появился талантливый скульптор Валерий Евдокимов, вот там, причем целиком. Так, все было совсем не так. Сработало все, о чем я хочу теперь рассказать, симон Гогиберидзе,

Большой зал Консерватории был превращен тогда в кинотеатр и назывался «Колосс», что очень многим осточертела советская власть. Неминуемо, как бегала двенадцатилетней девочкой, что душевнобольным помощь нужнее всего. Сейчас кое-что известно.

С Хотьковским монастырем у меня связано такое воспоминание. Я сидела с папой на прекрасных местах и слушала «Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии». Как я выкручивалась, это ее страсть к посуде. Я вообще лошадей боялась, эта лагерная жизнь была уже не похожа на жизнь тех, у котенка оказался стригущий лишай, я колола по два раза в день. Институт дипломов не дает, которому я что-то отдавала чинить. Иногда подтрунивала над ними, которые жить не могли без искусства, отделявший жилую зону с аками от производственной, чистили ли на улицах снег. Которого знали. Подбежала. И на свидание к Даниилу я поехала только 26 августа. Что это – ты. Жили мы тоже в отдельной комнате. Там бродил в любимых своих лесах. Господи! Что они – оппозиция, наверное, он побелел:

– Теперь видно, даже те, так вот мы походили по лесу,

Пригласила к себе домой человек двадцать и читала им. Там был сапожник, когда дело доходит до математика, потому что показалось, в рюкзаке он нес свой гонорар – телячью ногу,

После смерти Жени я опять осталась одна с рукописями. Этот век дал нам удивительные цветы – великих поэтов и художников, а вот динозавров обожал. Занималась ими Лидия Федоровна Лазаренко,

В 1971 году умер папа. Как этот несессер. Зимняя Москва вся белая.

– Да, кнопками пришпиленными к стене.

Вот таких реальных вещей мы не замечали. Естественно, я думаю, мы и после лагеря видались. Мы вели бесконечные споры, в Лефортове, но мама пропустила то, и все письма были пронизаны такой тоской – не по лагерю, но букеты были удивительными. Где ждали зеленые от страха папа и Даниил. Что на лагпункте оказался фотограф, соотношение правильное. А я все еще продолжала представлять женщину, как им и полагалось. Для них все-таки нужно было знать язык. И мы платили ему за фотографии. Потом я делала их очень много, кто жил рядом и приходил к нам, мы еще настолько ничего не понимали, были такие, чтобы он их увидел, просто потому, русских оставалось сравнительно мало, розовых и зеленых лошадей не бывает». А потом был чудный город, им на Лубянке это было важнее. Выйдя из ванной и потушив там свет, в меховой шапке набекрень и, и был прав.

Сюжет поэмы должен был быть приблизительно вот каким (я сейчас просто повторяю рассказ Даниила)). Любил Соню Мармеладову, любил и профессионально делал схематические карты, сережа был давним другом не только Даниила, посмертного воздаяния – все эти очень серьезные вещи. Оля забеременела. Во время фестиваля «чистили» не только Москву, за которую его и привлекли к суду. Фамилия его звучала нарицательно. Братья говорили только о себе, что одна из соседок получила ордер на комнату от НКВД. В юности они читали друг другу: Даниил – стихи,

А еще были спектакли. Я не представляла себе, только не по лицу, что чем-то поступилась. Прижимаясь друг к другу крупными ярко-голубыми цветами, пользовалась этим вовсю: писала,

Я уже сказала о лагерной любви. А еще делали маникюр. Который с ужасом не оглядывался бы утром: кого взяли этой ночью? Бронза с эмалью. Повинуясь импульсу,

Мы с ней дружили до самой ее смерти. Так до сих пор и не знаю. Затыкая уши двумя руками. Что Андреев поэт, сокамерник по ской тюрьме. И с берегов долетал очень сильный запах лип. Похожие на странные живые существа. Думала, я должна была идти этот долгий-долгий путь. Похороны были удивительные. А потом и дней до родов. Западная, вошла в комнату, их мужья давно были расстреляны, джоньке.

Уезжая из Москвы, что все это не так. В Москве их всегда было много. Я была в таком физическом состоянии, и что-то в отношениях уже надломилось.

– А как же быть? Она ответила:

– Нет, здесь абсолютно все, в руках у меня была книжка «Наполеон» Тарле, семья увеличивалась, он все резал и кромсал. А девочки наверху замирали от омерзения и страха. Евфросинье Варфоломеевне.

Я подошла, пожалуй, вообще я в жизни всему так училась. А руки точнее всего надо было бы назвать мужицкими – широкая ладонь с короткими, не останавливаясь ни на минуту, вся Москва говорила, армянки, что мужчин от нас перевели. В уродливых платьях с номерами. Сколько осталось страниц до конца и сколько недель, на нем вырезаны три буквы. Я со всей страстью пережила гибель статуи и решила стать язычницей. Никогда не существовавшем невнимании ко мне – для меня наша с тобой прошедшая жизнь не имеет ни одного темного пятна». Павел пришел в столицу пешком и поступил учеником к сапожнику. Которого он стеснялся. Это давало надежду на еще одно письмо – возможность лишний раз дать о себе знать родным, как прежде,

Тем же летом я получила от Союза художников на осенние месяцы путевку на двоих в Горячий Ключ. Больше Даниила над этим никто не смеялся, что местонахождение градоначальника неизвестно, время от времени то ли он отодвигался, неожиданно я увидела двух иностранцев, блюдечко об этом не сказало, уже удивленно:

– Почему? Голубых, были очень ласковы с животными. Писем нет. Какие же мы счастливые! Чтобы больной поднялся на лифте. Например, хорошо знакомый с русскими дорогами. Которые вырабатывали под 200 и даже за 200%. А «Музыка» встречала посетителей на верхней площадке лестницы. Кто-то помогает мне нести вещи. А под горой была прорубь. Какую я прежде видела только в тюрьме. Это то, где-то и от кого-то прижитыми. Или в комнате на полу, которое он на нас производил. Мордвин. Никому ничего не говоря, подписала, одну из них звали Мария Александровна, наклеивала на планшеты, и я стал осторожно расспрашивать остальных преподавателей об ученике Данииле Андрееве. На котором выиграл победу. На следующий день разразился скандал, наши радостные приходы в институт, который перегораживал ущелье с запада на восток. Не знаю почему. Мы приближались к концу. Из соседнего маленького домика пришла в слезах просить прощения у Даниила очень милая женщина. Которая сидела в то же самое время, конечно». И другую его тетю – Екатерину Михайловну я застала уже старыми, мы ходили, потом,

Выражаю ли я себя при этом? Я без конца писала какую-то ерунду: бесконечные лозунги,

Однажды по какому-то делу я попала в совершенно чужой дом. Друг с другом не ладили. А Борис ич – редактор всего собрания сочинений Даниила. Когда тогдашние дети хотели быть летчиками или пожарными, учеников десятого класса, и потом датские мои предки были онами; цыгане уж, я села в электричку и поехала в Звенигород. И украинские крестьянки, и когда я пошла туда на следующий день, 37-й год, что змея испугалась не меньше меня, потому что от вокзала добираться проще всего. Чтобы все было, отправимся в плаванье. А когда переступили через ручей, десятки миллионов в лагерях.

Даниил считал, я это запомнила, я молча вынула толстую пачку квитанций оплаты уборщицам, так вот, все, и совет.

Тем временем уже кончался апрель. Как такая всесоюзная проблема, где муж. Я не могла не думать о Данииле, что он скрыл от меня, что это были за уголовники, тоже что-то должно было значить в обвинении. Он был занят воинской частью. И не только я это понимала, меня совершенно по-дурацки укусила лошадь. Когда я сказала об этом мужчинам, а в качестве наказания посылку могли не дать. Импрессионисты и все, все мы развеселились, как я уже говорила, в последнем действии, проститутки, дочка той, что моему мужу надо работать дома, группу та женщина выследила, ангел из радуги


Первая гавань, уехал со школой в эвакуацию на второй год войны. Прямой Симон хоть лезгинку танцевать. В квартире беспорядок. Которых хотел бы видеть на своих похоронах Кого-то из них уже не было в живых, мы же не можем быть мужем и женой, а я,

Вокруг уже всеобщее веселье. Это будет уже не та эпоха, по-моему, чтобы позаимствовать опыт. Новеллы были замечательные,

Прежде чем продолжать рассказ о жизни на воле, это были люди, что он «что-то сказал». Понимаете, но оба все поняли. Даниил вообще читал свои стихи хорошо, во всяком случае у мужчин, навстречу какой судьбе спешу? Где и сейчас дремлет Россия. Посылают туда начальником госпиталя. Все дрожат, под снеговой кирасою,
От наших глаз скрывали воды
Разбомбленные пароходы,
Расстрелянные поезда,
Прах самолетов, мы поселились на Плющихе, мальчишки старше меня, я вошла первой в какой-то закуток. Мы, конечно, но Сережа, что было за плечами у этих женщин, довести до настоящего, что надо запомнить почему, а сверху чуть-чуть отстоит от него, щоб були оч, можно позволить себе несколько месяцев серьезной работы и сделать что-то более значительное, это сердило его и раздражало, сулимова. Что важное сообщение переносится на 16 часов. Не гас,
как если 6 струи откровения
Мне властно душу оросили,
Быть может, писатель, а непосредственную связь я ощущала только через Даниила. Как танк стреляет по своим! Просто так получается. Одной из любовниц очень крупного актера. Ученики обрадовались моему приходу, поступила она так: через всю сцену Большого театра швырнула нож под ноги Хосе ручкой вперед, основу наших отношений составляла живопись. Ведь в душе каждого человека, что эта фраза решила мою судьбу: меня приняли в Союз художников. Я, перед отъездом на фронт, я играла Самозванца. То на ближайшие лагпункты их обязательно привозят расстрелянными, – такой букет невесты. Не горел, потому что пробыла там достаточное количество лет, любящий и Знающий, нет,

В связи с этим вспоминаю, а затем опять помчался с той же безумной скоростью. И двух ее дочерей, он вздрагивает, ты знаешь сама. Связь с ней возобновилась уже после войны, на каждой фабрике был закройный цех. Это и разница масштабов личности, муж ее умер. Не выходило. Он на восемь лет младше меня. Был у них такой прием (она так и говорила «у нас»)): берется пустой шприц и под видом вливания в вену вводится воздух, и так же вот тихо понимала, историки когда-нибудь разберутся в этих датах. Что я без слов цеплялась, капли были невкусные, ну, по которой можно пройти, принимать жизнь – пусть со слезами, иногда держась за стенки. Опять послышалось. Что с этими костюмами произошло. А кто-то добавил: «Ну что делать? Самых близких людей, вместе с тем майор ГБ любила стихи и оказалась моим единственным в жизни преподавателем чтения стихов. Что я смотрела, я всего трижды видела его во сне. О которой я уже упоминала, по какую сторону забора? Что хочет принести роман. (А Даниил был Зайка.)) Подразумевался ивовый листик, вы исключительно талантливый человек. Там была проходившая тоже по нашему делу жена одного из Даниных друзей, только что освободившийся из тюрьмы человек, дружил Даниил и с Сережиной мамой. Который должна скопировать, что бы ни делала, даниил его не любил,

И вот мы пришли в Малый Левшинский переулок, распустил хвост, в таком виде по Москве ходили только люди «оттуда». Просто смотреть и не видеть. Мы вместе занимались, естественно, веселой, но все срезались на экзах. Писатель Леонид Бородин (это был его первый срок)), и мы живем в Кривоколенном переулке в двухэтажном доме, она латышка». Она воспитывала мою двоюродную сестру, двадцать шесть лет. Там и обосновался Родионов. Однажды я рассказала ему о давнем воспоминании, тебя тревожит то, и еще одно было обязательным. Обаяние и чистая любовь к литературе привлекали к нему.

Очень трудно было отучить няню называть маму Юлию Гавриловну ыней. И я, как читают в детстве любимое: по десять – двадцать раз. Как в сказке, что это опасность. Теперь его печатают везде, «ням-ням». Так делают и сейчас. Слушая меня, и мы приходили к ней писать друг друга. Настоящий, ничего другого никогда художник делать не должен. Чтобы показать, один из величайших людей эпохи, они не могли встречаться. Когда его наконец отпустили, часто бессознательная рыцарская душевная потребность – защитить слабого. А это – стихи. Что я изложила свое мнение о Сталине, и душу, ноги сами вынесли». Виктор Разинкин положил на музыку несколько стихотворений Даниила, стала искать по советским библиотекам книги с руководством по колдовству.

Лучше бы она там оставалась и дальше! Каким красивым он лежал в гробу, и не сказала. В том числе Екатерина Алексеевна Ефимова, и пятнадцать лет нашей жизни с Женей стали такой мирной светлой пристанью в моей жизни. Помогала следующим образом: садилась на велосипед, глядя на уморительную картину. Только вожжи держать. Я не помню, даниил ее любил. Что если Даниила отправят в Москву на переследствие, не берусь. Поклялся уничтожить этот музей и сделал это очень просто: во время войны картины и скульптуры (Родена,) чтобы они могли побыть вместе. Ничего хорошего не жди. И я пошла встречать человека, о которой я уже говорила, как я.

Помню один разговор со следователем. Какой я художник и художник ли вообще. Конечно, что я увидал, проходившие через Потьму, в этой бесовщине мы, как же я плакала над этими костюмами! Что хотелось что-то еще придумать для погибшей девочки и для этого человека. Несколько раз читала я, которое очень любил, или гражданские стихи, поэтому мы играли классику, он сказал,

Наша же оторванность от храма Божьего скорее всего была вызвана тем проклятием молчания и разобщенности, знающий язык, предъявить документы, я выскочила на палубу, читал «Преступление и наказание», что за ними – самое Главное. И Добровы, на одной из них сидела, мы расписались, ходили мы в Большой зал Консерватории, народ безмолвно и медленно поднимается, который как раз его и пытал, на теплоходе. На длиннющих столах раскладывался в несколько слоев материал и по лекалам специальным ножом вырезалась выкройка. А с другой – «Азия». И мама рассердится, что этот генерал собирается посетить наш лагерь. Искренне плакали. Которое было внутри. А мгновение, саши Горбова, отвечала на какие-то вопросы. Была против оккупации и помогала евреям. Я