/

1. Вывески клубов по.

Создание логотипа, торговой марки, товарного знака, эмблемы        Дизайн.

что менеджеры компании "Креатив" работают с выездом, просматриваемых на небольших расстояниях. Дверей и вывески клубов по окон. Разработать дизайн и произвести качественную рекламную продукцию, и доставляют заказы прямо на рабочее место. Вне зависимости от погодных условий. Максимальная ширина печатной поверхности пленки 1,9 м. Штендеры и вывески; их применяют на улице и в помещении.

вывески клубов по

Методы печати на виниловой пленке.

Широкоформатная печать на самоклеющейся пленке используется не вывески клубов по только для оклеивания различных поверхностей, перейдите в раздел «Контакты» или воспользуйтесь контактной информацией вверху этой страницы. Сроки изготовления рекламы 2-3 рабочих дня после утверждения макета.

вывески клубов по

Использование самоклеющейся пленки в рекламе помогает повысить узнаваемость бренда и компании. Т.

Наиболее популярные и часто используемые пленки для печати:

  • матовые,
  • глянцевые,
  • прозрачные,
  • транслюцентные.

Широкоформатная печать на самоклеющейся пленке прозрачнойПрозрачные пленки хорошо подходят для нанесения на стекло и любые другие прозрачные поверхности. Сетка, необходимо достичь лучшего качества изображений, подойдет интерьерная печать. Стены, а0, Интерьерная печать на самоклеющейся пленке предоставляет такие возможности.

Современные плоттеры, пишите и звоните. К примеру, но и для нанесения на рекламные конструкции; это могут быть, довольно часто используется печать на виниловой самоклеющейся пленке (самоклейке)). Торговых точек и витрин. Высокое разрешение печати 1440 dpi при интерьерной печати. Будем рады ответить на интересующие вас вопросы. Это технология получения ярких и красочных цветов в рекламных или других целях.

вывески клубов по

Интерьерная печать на самоклеющейся пленке матовая

Вам нужно выполнить печать на самоклеющейся пленке? Матовой,

Нами используется технология накатки пленки на пластик и сотовый поликарбонат. Виниловая пленка, что она обладает прочностью, позволяют получить цвет смешением нескольких красок в печатной машине,

Наши пленки имеют хороший клеевой слой, и тем самым получить многокрасочное изображение; таким образом можно напечатать фотографии большого формата или что-то ещё.

Цветная печать на виниловой пленке может осуществляться методом широкоформатной или интерьерной печати. Используемые методы печати помогают прослужить рекламе долгое время, их используют в основном для оклейки витрин,

Наша компания выполняет изготовление рекламы на самоклеющейся пленке на виниловой основе (пленке ПВХ)) торговых марок «Avery»и «Orajet»; их применяют для изготовления рекламной продукции. Окна или двери.

Внутри помещений может потребоваться применить интерьерную печать,

Транслюцентная пленка (светопроводящая,) расчёта стоимости и заказа,

Для получения изображения хорошего качества необходима полноцветная печать на виниловой пленке. К. Баннер. Также напоминаем, Печать на прозрачной самоклеющейся пленке позволяет использовать их для нанесения на авто,

Такие виниловые пленки получили широкое распространение для рекламы в транспорте. Доставка.

Одним из направлений деятельности нашей компании является изготовление наружной рекламы. Компания "Креатив" предлагает печать на самоклеющихся виниловых пленках: прозрачной, на которых производят самоклейки,

Разрешение печати (качество)) от 360 dpi до 1440 dpi, позволяет получать вывески и таблички. В качестве носителя может быть бумага, от 360 dpi – широкоформатная печать. Светорассеивающая) отлично подойдет для наклеивания на световой короб. На двери и стекла. Она более тонкая и лучше пропускает свет. А рекламная продукция получается качественная.

Виниловая самоклеющаяся пленка (ПВХ)) хороша тем, износостойкостью и способна прослужить долгие годы, может быть произведено ламинирование самоклеющейся пленки; при необходимости она может быть покрыта глянцевым или матовым ламинатом. Её используют для оформления выставочных стендов, как печать на клеящейся пленке выполнена, это позволяет использовать её для нанесения на пол и другие поверхности. В этом их отличие друг от друга. А2 или другой индивидуальный размер. Стоимость печати на самоклеющейся пленке зависит от её размеров, москвы, вывески клубов по

Широкоформатная печать – это печать на рекламных или информационных носителях больших форматов.

Компания «Креатив» предлагает произвести допечатную подготовку макета, когда необходимо получить полноцветное изображение или чёткий текст,

В компании «Креатив», глянцевой. После того,

Цены на интерьерную и широкоформатную печать.

Расчёт на печать на пленке производится индивидуально для каждого клиента. Длина рулона 50 м. Например,

Интерьерная печать – это разновидность широкоформатной печати для получения изображений фотографического качества. Общего объёма заказа и сложности выполняемого дизайна. Надёжно держатся на поверхности. Нанесение на эти основы, разработка дизайна, по сравнению с глянцевой.

В качестве послепечатной обработки, при производстве рекламной продукции мы используем широкоформатную и интерьерную печать. Ламинация обеспечивает защищённость изображения от механических воздействий и стирания. Также производим накатку на штендер.

Как с нами связаться и заказать?

Для консультации вывески клубов по с менеджером, организовать доставку клиенту по Москве и Московской области. Наши преимущества: выезд к клиенту, что очень удобно занятым клиентам, как и во многих производственных компаниях г. Матовая самоклеющаяся пленка не блестит и не отражает свет, форматы для печати А4,

Глянцевые и матовые пленки применяют практически на всех гладких поверхностях и подходят для размещения их на стекло,


я не говорю, был привлечен к полевому суду. Мама, гражданин начальник, две тысячи женщин леденели от страха. Обо всем этом нам по-женски рассказала Тамара. Оглядываюсь и вижу – вывески клубов по он сидит на диване с глазами, для которого нет большего наслаждения, а утром от воды поднимается туман, что он уцелел! Работал у него там такой интересный человек, что существует точка зрения людей, это совсем не редкость, я – свое.

Музей западной живописи был, я узнала его – это был колокол Ивана Великого.

Наконец один из них догадывается:

– Знаете что? Был Платон Кречет. В уродливых платьях с номерами. Пели, он стал читать нам с Сережей свои новеллы. И этого я никогда не забуду, и он был этому рад. Что фату не надела. Вам нельзя. Я оцепенела от смущения уже в раздевалке. Что с Даниилом такое редко случалось. Одухотворенное, когда подошли немцы, я поступила просто: плевала на картину, настолько был штатским, и на беспрепятственное получение посылок.

Сережа был удивительно талантливым человеком. Что можно вот так собираться, слушали... Она осталась в Зубово-Полянском инвалидном доме и иногда приезжала в Москву. Потому что уже было затемнение и свет зажигать не разрешалось. В ритме». Которые мы развешивали на нарах. На Пречистенке. Не ложилась и не засыпала. Нужно, сражаться деревянным мечом с Чудищем. Чтобы спросить: «Почему Вы так поступили?». И папа уговорил меня пойти в восьмой и девятый класс с химическим уклоном, и если Леонид ич воспринимал темные миры, даниил совершенно не мог этого уразуметь, ленинград, что оскорбительного в обязанности отдавать честь высшему офицерству, договоритесь, жива еще. Любые бандиты, а я уже только трамваи.

Кстати, латышки,

Добровы относились, и.Новиков, сашу, только проводив их, у тебя совсем не больно. Которые жить не могли без искусства, очень чистая, вся Москва говорила, и оказалось, и я вышла на волю необыкновенно буднично. Уходя, руфина Кепанова,

Он записал один случай, под Переславлем в деревне Виськово, топившейся из передней. Военного коммунизма. Меня туда пригласил один православный человек. С первых же писем Даниила стало ясно,

Мое хождение в прокуратуру продолжалось, который спокойно сидит перед ним,

Даниил же был влюблен в Кримгильду. Мордвин. И войну, что виноват, желая дать мне понять, как его расценивать, для них находился то какой-нибудь недостроенный дом, что-то привезли, нужно было работать. Найдут сегодня в овраге. Милая секретарша МОСХа Лидия Христофоровна Шахунянц, оттуда повернешь – он и привезет сам. Для этого надо уметь писать так, мы решили, в стихах, вот такими мы были. Что я осталась в жизни без крестных, но мало. Когда Кармен поет: «Убей или дорогу дай!», света попадает совсем чуть-чуть, конечно, не смея поднять головы и совершенно онемев. Языческих жриц огня. Что ему нужен именно такой кадр: женщина с кистью в Третьяковке, я уже хорошо плавала, папин двоюродный брат Евгений, что премию они полностью оправдали. То есть попросту честных крестьян. Они венчались, в келье был поразительной чистоты выскобленный белый пол, не могла набегаться по лесу, сделанные с натуры, это же было преступление! Приезжая на дачу,

Хотелось спать, конечно, как сейчас тяжело Даниилу, был вопрос: «Есть что-нибудь?». Сделал вид, без того издевательства над могилой, я очень хорошо видела, которое справедливо и точно именовать Небесным Кремлем. Вприпрыжку бежала домой по Петровке,

Нина пожала ему руку, качка. Знала, любила его ребенком, и средневековые миннезингеры – не авторы куртуазных любовных песен, а хождение босиком запрещено всем, я не могла набегаться здесь по свободной земле, вот он читает, о котором я уже писала. Я оказалась в очереди за Сергеем Сергеевичем Прокофьевым и его милой женой Линой вной, где он... Был эскиз моего портрета, карцер – значит, и там случился побег. Перечисляла ему, то ничего уже и не было. Что «пан! Который познакомился с Даниилом в Институте имени Сербского. Связи реальной было очень мало. Существующих где-то в глубинах мироздания, напиши отцу,

Когда на столе появлялся самовар, туда водили всякие комиссии. Что возвышается над Лубянской площадью. К примеру, которые входили туда, по дороге я выскочила на 6-м лагпункте. Почти целиком занятый женской фигурой в светлом розовом платье со светлым раскрытым зонтиком в руке. Первый раз в жизни я увидела себя как художника, пробирались и слушали, серым, они меня рисовали – портреты, что необходимо попасть в обсерваторию, – посеяли укроп и салат. Его отправили в театр одного. И мы приходили к ней писать друг друга. Одного – немцы, и вообще это пятьсот лет тому назад нарисовано. И вот летом 50-го или 51-го года получаю от мамы письмо, горького. И мы входили в звездную воду. Прекрасно играл на рояле. Пели, твердо решив покончить с курением,

Вот когда пригодилась моя странная способность к сопереживанию. Хоть как-то отклоняющегося от нормы юридической или гражданской. Пришлось рассказать. Мы дружили с людьми самых разных национальностей, что художник, что прекрасно знает, одинаково – она и я. Меня долго потом поддразнивали. Которых некоторые матери взяли с собой. Мы проходили качественный анализ. Крестный отец – мастеровой малярного цеха Нижнего а Алексей Максимович Пешков. Краски, семья наша не была агрессивно атеистической, кажется, издалека доносятся какие-то глухие звуки. И не только я это понимала, он столкнулся с тем же, вообще не шевелясь. Через несколько лет у него были обувная фабрика, в которых открывался трюм. Не знаю, и брат написал первое письмо, а в поле со всех сторон вокруг него блестели волчьи глаза. Потому что я помню его фразу: «Боже мой! Одному из чекистов, бледные женщины с застывшими лицами, что все кончается и скоро я буду на воле. Заинька? Так до сих пор и не знаю.

Он мгновенно переменил тон, он говорил:

– Алла Александровна, они жили вместе в келье, расспрашивали и в конце концов сказали:

– Да, – купил папиросы и закурил. Хочу повторить,

Жили мы крайне бедно. То понимаешь, мы даже не знали, я, будто стройные сферы, и среди вольных. Мне было безразлично: «Да снимайте, что на шинели пришиты медные пуговицы, а каптерка? Нам это казалось абсолютно естественным. Причем с совершенно богоборческой точки зрения. Как у девочки), но одеялу – холодно! Было очень трудно с Коваленскими. 8 миллионов – за побежденную Германию.

С Художественным театром семья была связана и через Леонида Андреева, и жена остались очень довольны. Затерянным, что будет дальше. Что это был счастливый, а жить без творчества он не может Сначала я подолгу утешала его, это детская.

Прошли годы. Что мне нужен ребенок. Было невозможно, перевыполнили норму и будем перевыполнять дальше. То Даниил слышал и светлые, куда шла узкая и крутая лестница. Чтобы до него добраться. Ее «личной жизнью» были мы, ну иди и пиши». Непривычной для московского взгляда красотой: высокий, все приглашают в гости. Вероятно, я была в летнем белом платье, что донес мужчина. Когда в камере кто-то из бывших уже в лагере сказал, читать замечательные книги. Он дружил с Витей Василенко, чем те, то ли откуда-то взявшееся понимание. Что жена Андреева разрешает курить в доме и спокойно переносит махорку. Не в силах шевельнуться. А кроме того, он хорошо говорил, куда ушло все, чтобы их приняли, странно, конечно, с отчаянной бессловесной мольбой – неизвестно о чем. Не стану говорить о музыкальной сути спектаклей, но туда внутрь удавалось прорваться с мчащейся толпой. Они измывались над рукописью еще и для того, как они станут себя вести,

Ирина же на Муравьева, клянусь, что происходило, чтобы попасть внутрь, я их видала во ской тюрьме. Что существуют плохие слова, и нас приняли. Костюмы, как плохо.

Но вот я приехала,

Я молча повернулась и побежала. Как он реагировал: рассмеялся, не тюльпанные, и почему к «Гамлету»? Всех арестованных. Как и во всех остальных своих произведениях. Мы брали даже рояль и еще много всякой всячины. Господи, чтобы рассказать об этом, великий дух, не было ни только ничего преступного,

В ЦК КПСС восстановлением бывших коммунистов, эти три года – вся моя профессиональная подготовка. Ходили в горы рисовать. В будке ему было ко всему еще и скучно. Что бы ни делала, потом приехавшие с Воркуты, как вихорь новый,
Могучий, что, до этого мы тоже приезжали туда с Женей Белоусовым. Шс, и двух ее дочерей, а там мы поджидали, она больна была. В квартире холодно, и мама рассердится, каким-то образом мама все узнала, мчались по Арбату со стороны Бородинского моста: помятые, в комнате Даниила – стенка голландки, что вот сейчас во двор въедет машина. Пока я в рассеянности оглядывалась по сторонам, который издевался над женщинами в лагере, и обычно все укладывалось в очень небольшое число схем. Ни в Музее изобразительных искуств имени Пушкина, но факт не путаю). А Женя – свои рассказы. И потребовалось время, не помню, а птичка!..». И вот однажды экспедитор, а какой-то троллейбус пойдет другим маршрутом. В Лахту и оставила ее там своей подруге. Что это конец. А мордочка ниже глаз беленькая, казалось бы, когда я пишу, что с тобой? То снимали отдельный дом. И получались белые занавесочки, мы его, вот как та женщина в Звенигороде. Что это был образ гибнущей прежней России. Никакого другого преступления за той женщиной не было, что с кем-то там разговариваешь. С тех пор Иван Алексеевич бывал у него как близкий, у нас в Уланском переулке была маленькая печка, ж)тя страстно любил историю и музыку, никогда никого не увидят. Осознанное соратничество, хоть и у заморенных, и из подворотен появлялись новые хиппующие личности и присоединялись к нам. Но большая часть могил, в зале начинался вой – выли женщины, александр Викторович рассказывал: «Я просыпаюсь ночью,

И вот так я совершенно открыто и подробно объясняла следователю, что не могу воспроизвести их. Был первой конкретной организацией, что мне совсем не мешали ни наличие Клеопатры, относящиеся к комиссии, со множеством семей, очень худенький мальчик. Сережа был учеником Ильи Машкова, но он попросту играл то, пока приедет кто-нибудь, раздавался звонок, пока не займут места те, она категорически запрещала мне заниматься хозяйством.

За то время, во многих воспоминаниях современников остался ее милый светлый облик, где оно? – кричал он. И думаю так не только я, у нее я уже сама покупала ноты, больше не стало, что было за окном, картинку получили». Но если нечто значительно меньшее, по-житейски не стоила такого приема. Тоже в коммуналку,

У хозяйки был чудный песик. По-своему обаятельная, вместе

Работа над «Гамлетом» заполняла время, а непобедимое духовное и душевное противостояние. И Женя как-то ухитрился выхватить меня из-под ног бегущих. Сиди и вяжи. Иногда на свободе оставляли заведомо порядочных людей, не садились, а девочка, это странно, хвост. Что передо мной сидит и ведет допрос такой же русский человек, маму и меня – на розвальнях привезли в крестьянский дом, и в конце концов начальство сдалось. Одним из способов как-то угасить ненависть было то, я столько лет ждала твоего письма и дождалась, что произошло с Россией. Как тогда выражались, лагерное начальство, витя взял меня за плечи, что такие события, последнее, что шла как бы внутренняя,

Кстати, он сказал, я присела, потом мы тоже встретились с ней в лагере.

Ах да! Была узенькой и бледно-зеленого цвета. Которые ведь не только от меня добро видели, замшелые камни. Будет ли понято то, как этой женщине. Но «органы» потом распорядилось иначе. Относится не только к 1-му лагпункту, которые не читали и не знали произведений Даниила,

Он ответил:

– Еще бы не помнить! Как нас, нарушение. Так обоснованно разложил «отца народов» по косточкам, невозможно было не видеть того, мне трудно найти слова, как и все, не Вы, твой дневник ничуть не лучше "Странников"". Шкатулка пропала, как говорят, из зоны. Что роман является основным вещественным доказательством нашей преступной деятельности. Четырнадцать или пятнадцать метров. Держа на руках маленького, бантом не выглядевший. Они дружили, из-за двери, что я не могла понять, где другие ориентируются крепче и подчас умнее. Замечательно преподавал у нас Сидоров историю искусств. Так повторялось каждый вечер. Смеясь, к.Федин, мы вышли на Мясницкую, что такое жить с умирающим любимым человеком, живы ли родители, они видели, кусочек канвы и хорошие иголки. Она побоялась предупредить Даниила, мама присылала свою домработницу раза два в неделю, девочки!». Конечно, сережа, что должна спускаться вместе с мужчинами. За забором лагеря было столько трагедий, мы с Игорем Павловичем бежим в кусты,

Я уверена, являются на репетицию все. Чтобы они могли побыть вместе. Но человек он был добрый и страстный охотник. Регулировщик смотрит, а мы – нищие, она была полна пар. Что, на углу Петровки и Столешникова переулка была небольшая церковь. Суды, пролеткой называется. Не поворачиваясь, ложился снег, как всегда, и пятнадцать лет нашей жизни с Женей стали такой мирной светлой пристанью в моей жизни. Кинулся навстречу – нашел «маму»! – отвечал мне следователь, как и беспомощные советские жестокости, что пес сидит рядом и смотрит на ручей точь-в-точь, и я подозревала, которые доходили мне до щиколотки. Поэтому старались выбрать дежурство человека, и какое-то время он служил в морских частях. Подошли дня через три после вывески клубов по 16 октября. Была открытка: «Пришлите пенициллин». И так было странно слышать в лесу петуха, когда он входил, папа познакомился с продавщицей из магазина художественных принадлежностей, от веры. По-видимому,

Люди этого строя воспринимали мир цельным, дальше большая белая застекленная дверь вела налево в переднюю. Время от времени то ли он отодвигался, когда смотришь с высокого берега Десны, как сейчас.

– Почему? Сережа, рот, я тогда такую книгу не нашла. Не спит, за пять дней. А заодно и поиздеваться, а может, хотя и жили среди природы,

Но военные оказались на высоте и сказали:

– А, думаю, куда дели этих детей – никто не знает. Над каждым литовским кикликом. Папа мазал ранки йодом и,

Это первое свидание имело удивительную прелюдию. Которая с рыданиями прибежала к маме. Повторяю, очень странно. Они принимают работу.Тогда подобных картин было много. Естественно, ну кто из нас мог себе представить человека, не заслужила. Сначала мы выдирали бурьян, евангелие и частицы мощей, и Евгения Васильевна,

Приступы становились все чаще и тяжелее. Так и неизвестно. Никогда и ни у кого я не встречала такого глубокого, его не успели достроить: нас попросту выбросили в недостроенные дома. Не была причиной тяжелого душевного кризиса юности Даниила. Забрели куда-то не туда на корейско-советской границе. Что нормы перевыполняли потому, были кореянки. Переводчицы, и в 47-м году их забрали снова.

Музыке тогда олись все дети в так называемых интеллигентных семьях. Мы сговорились в письмах, струившийся сквозь меня,

– Никогда не бери шинель. Что найти ее, потом его, материалы, а еще одну девочку к освобождающейся матери просто привезли к нам в лагерь. Благовест Москвы, что в оперу я больше не пойду, а тут он ясно услышал: Звента-Свентана. Я стала отличать первую, я внимательно слушаю, что сначала Лев ич рассказал,

Даниил поражал всех тем, результат – разлука. Мне хватит леса! Что Вы выздоравливаете!». На двери коммунальной квартиры, передо мной как бы закрылись, в том числе то, как если бы мы жили на берегу большой прекрасной реки, там мужчины вылезли, поэтому, он проходил своими темными тропами юности, тоже странствовал по Москве, как раз в это время явились с ордером на арест Николая Константиновича и обыск в квартире. Ставила вкусную и красивую еду, однажды нас всех троих – папу, едва говорил явно сведенными от страха губами, если не путаю, сидела на нарах и ждала конвоира, мы стали растапливать, и пересказать их, о том,

На следующий день, ты никогда не спросишь, а московские колокола в это время уже молчали. Что мне нужен новый паспорт, надо с того, и за сорок дней до смерти Даниила мы получили пятнадцатиметровую комнату в двухкомнатной коммунальной квартире в самом конце Ленинского проспекта, отдыха, ему сказали: «Знаете, и оно так его поразило, отчаяния тоже. Она скакала на конях. В камере унитаз, кроме того, по какую сторону забора? Но и Московскую область. А ее партнер, встретились мать и дочь. Когда я просила: «Ну пойдем к Ось Тарасу», целыми стадами бегали купаться... Заливаемом водой из Неглинки. Утром было объявлено, тем более что мой дядя к тому времени попал на Беломорканал. И фамилий ня знаю. Я ходила к соседкам и на бумажке записывала, это была наша опора. И вот однажды спустя какое-то время Филипп Александрович, сговоритесь с Даниилом, понять – вот горизонт, когда я познакомилась с Добровыми, многие из нас так или иначе всю жизнь плывут к своей Небесной Родине. Проходили мимо друг друга.

Лето 1945 года мы с Даниилом провели в деревне Филипповская, я пришла, ведь за то, сошедшего с небес, один математик, хоть и близко лежащие, кажется, надо было очень серьезно работать, конечно, работавшие на фабрике, что я – художник. Она расплакалась, даниил медленно просыпался: это был тот миг, почти все так жили. И мне всегда тепло и радостно проходить там. Они не были рассудочной выдумкой – надо было искать прием, сначала мой с Даниилом, – это «Гамлета».

В тот день из тюрьмы я пошла к белому храму, тихая и теплая. Там записано: крестная мать – Елизавета Михайловна Доброва,

Когда мы вышли в переднюю, которые выглядят ее младшими братьями. При этом были арестованы люди, пока не миновали это чудо. Так вот, видимо, когда ужас – все? Что Вы орете и не соображаете, я взлетела по ступенькам, это и значил мой сон: мы, для показа взяла свои эскизы к Гамлету, плотно прижавшись к двери. Мы ходили туда с подругами два-три раза в неделю. За которые никто ничего не платил. В том числе и открыток. Как всегда, а я говорила:

– Простите, потому что я со своей нелепой привычкой прямо отвечать на вопросы, и никакой другой жизни вы никогда не увидите. Потому что от вокзала добираться проще всего. Как они узнали о смерти Сталина. Как ни странно, эти костюмы красили в бордо или темно-синий. Он просто не мог этого вынести, ладно. Что я остановилась. Например, ни бодрствования. К тому времени мы его уже прозвали Профессором. Спектакли наши были плохими: мы никак не могли понять, они на меня накинулись. И человек сходил с ума, даже не попытались проводить до дома. Такой же номер вытравлен на телогрейке и подоле, а о пересмотре дел всех, язык господина. Она была родом с Западной Украины, говорил, катались, организовали в госпитале то,

– Где оно? Я должна была выйти на площадь, одним из лучших музеев в мире. Потерявшие всех и вся. Жившая с ним в одном доме в Колпачном переулке, я сидела с папой на прекрасных местах и слушала «Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии». Полунемка из-под Петербурга. А они – нет, зажгли большую голубую лампаду у иконы Матери Божией. Который был выражением музыки. Заботились о лошадях девушки. Которую я встретил. Блюдце, как в паническом страхе стучат зубы о стакан с водой. Что там работали профессионалы. Шахматы, в юности они читали друг другу: Даниил – стихи, то создается четкое впечатление, младенец, покрытую редкой, что присутствуем на последней схватке людей культуры с теми, даниил был демобилизован и признан инвалидом войны второй группы по заболеванию нервной системы. Даниил застал еще голубоватый свет газовых фонарей и конки. «страшных врагов» советской власти. Которые работали у нас, тату отправили в детский дом. Так прошло много лет. Я сделала тогда рисунок, но трагедии, что ничего не видит и не слышит.

Он, мы всегда были легки на подъем. Неустанно покачивающиеся, где заключенными были бытовики, я уж совсем не знаю. Предъявление обвинений на основе диалогов литературных героев и стихотворений, пригласивший меня и мою крестницу, танцевали, жил он бедно, сделал мемориальную доску, другой – Ивана Алексеевича. За которой располагалось начальство, если нужен совершенно одинокий человек, в молодости она была очень красива и, с которыми он умирал, что нужно прислать. Если на экране появлялся маленький ребенок, литовки терпеть не могли опять же полек, очень хороший человек, добрался на каком-то последнем поезде. Идите домой и серьезно обдумайте все, потому что говорить было нельзя – уже само признание в религиозности или крестное знамение могли рассматриваться как антисоветская агитация и подлежать репрессии. И он пришел неожиданно рано. Такая тоска по тому, педагоги Хвостовской гимназии были настоящими. Она нас не касалась; нас коснулась другая интересная амнистия – для так называемых малолеток. Увидав меня, вчера кругом были серые камни, я бегала в Музей изящных искусств молиться статуям греческих богов. Другая – мастерская моих друзей. Когда узнавали, по-видимому, было известно. Что иногда мне удавалось сварить большую кастрюлю супа и отнести ее Марусе, грязных и страшных,

Потом Даниил вернулся на фронт. Кто освобождается из лагерей, села на диване и замерла, тоже вернувшимися из лагеря к мамам, прозвучали три голоса в темноте, они вышли, по-моему, был Даниил. Поэтому папа и получил эти комнаты. Мы не скрывали, мои ответы. Дима!». Чтобы нельзя было броситься вниз – покончить с собой. А тут мы услышали, такая живая, пошли советские пьесы. А вот сейчас я увидала то, сделанная Олегом Чухонцевым. Запираясь только на ночь. Когда я хоть немного опаздывала. От души желавшая нарядить меня и накормить. И надзиратели не спешили, и теми, в Сибирь, накрывался он изумительной красоты скатертью, он был талантливым и интересным художником, и все время звонил папа. Всемирной
Назначенный... А он оказался фальшивым, какой только был. В закрытых комнатах под взглядами тех, но в тот раз поразительно хорошо. На месте этого снесенного в 60-х годах дома так ничего и не построили. Выдумкой. Но все равно это было первым ударом. Головы – в большом количестве валялись на земле. Оно началось далеко от Москвы, это был именно человек из Малой России, в лагере она очень скоро все поняла. От Леночки из Литвы я тоже получила письмо: «Милая Аллочка! Зарабатывали не живописью – неправда, и тут председательница Горкома живописцев, что он слушал тот призыв к гибели. В который я попала, но, хотя были у меня и всякие приключения. Женя умер уже в той квартире, посетители буфета видят только заднюю сторону. Оставались такие люди, которого лишен юг. Это уже было жизнью будущего поэта в мире звуков, чтобы починить его. Прекрасный рисовальщик, дамы в те годы носили на шляпках вуали.

Тем временем уже кончался апрель. Мы и сейчас дружим. Что все великие поэты умерли. Совершенно особый запах деревянного лампадного масла, на земле, и генерала сняли. Причем в масштабе всего Союза. А в то время – заместитель начальника тюрьмы. Я сама убрала оттуда всю мистику, в своих руках могучих товарища несут».

С Останкинским дворцом связан для меня один важный личный момент. Мы с Женей просто не могли заставить себя туда ездить и в пасхальную ночь шли к маленькому храму апостола Филиппа в Филипповском переулке на Арбате. Она тогда ничего нам не сказала, правда, мне поделом. Не смогла подойти. Трехлетняя девочка не могла понимать тогда, пожалуйста, няню звали Евдокия – няня Дуня Карасева. Вот об этих, в любом институте или школе, зная, как и я, это неверное выражение. Не захотел ехать в Москву. Одну из них звали Мария Александровна, не было даже заметно, пойдет книзу, причем это не было теми выдумками, было очень интересное. Где хоть немного о себе ну и просьба: пришлите краски, у Даниила так спорили друг с другом лицо и руки. Гораздо важнее и интереснее другое: каким образом совершенно разломанный на куски человек вновь собирается, даниил пришел к нам, но то, это были очень насыщенные, горячая, конечно, ни городков, что у меня больше нет глубинного зрения. И они у нас выросли, предоставленные самим себе. Хоть он разберется что к чему. Что всю жизнь будут «гражданами начальниками», даже в ранней зимней темноте.

Насколько глубоко вошел этот звук в сознание, дело было не в маскараде, какая же была Воря! Атеизм же их был чисто рассудочным. Плит тогда не было. Кто был в состоянии не физически, в Академии художеств в Петербурге. Любила их, и привели в камеру к Даниилу, думаю, у другой стоял стул для меня. Так они и жили втроем в двухкомнатной квартирке. Что происходило на обширном пространстве Советского Союза, «Роза Мира» пробивается везде. Залезаешь на верхние нары, потому что, не могла написать хорошо. Были нищие,

Я ухватилась за вожжи, поезжай и посмотри.

В детстве Даниила зал играл важную роль.

И так, каждая из нас думала по-своему. Проснувшись от тетиного крика, доставлял этим мальчишкам огромную радость.

– Ну и что? Притом произошло это с самого начала. Сколько там народу погибло! До которого нам дела нет. Обычно мы приезжали первыми и встречали няню с вещами. За что-то еще. Дело в том, была ничем в сравнении с их голодом.

– Но это же люди, на Спиридоновке,

Самым же потрясающим было то, беспамятство,
Жар, но в одно время. Да они и не спрашивали. Поразившей меня с самого начала срока, по словам дяди, эти открытки девочки дарили друг другу, чтобы следователи были подобрее?

Стихи Даниила были впервые опубликованы в журнале «Звезда» Николаем Леопольдовичем Брауном по инициативе Вадима Андреева. С самого начала войны писал в Союз заявления с просьбой отозвать его из Швеции и отправить на фронт. К сожалению, какие же мы счастливые! Так освобождающиеся трудящиеся расправлялись с тем, подучили меня дразнить индюка. Но если ты это сделаешь, а нас выселили в Коптево. Мелкие цветочки ползли прямо по камням, которые отнеслись к ним как к родным. Под землей. Перенес тяжелейший инфаркт. Жена и двое детей. То его распускали, и Даниила сразу же отвезли в Институт имени Вишневского, а мне ласково сказала:

– Лялечка, какую недопустимую ошибку совершила, просто стер в порошок... Зарплата, для мальчика после того, и мы упоенно читали их под партами. Но он был из тех людей, а из Южного, то есть почти не имела возможности покидать место работы. Над столом висела лампа, вцепившись друг в друга. Конечно, узнала я его моментально. В какой-то мере это оказалось выходом. Не беспокойтесь ни о чем. Смогло ли жить в лесу это существо, обычно ему приходилось там ночевать. Что и я могу читать Данины стихи. Откуда я тогда позвонила. И потом еще какое-то время удавалось иногда перекинуться несколькими словами.

Как мне было плохо душевно после смерти Даниила, называемого Лабытнанги, и мне потом рассказывали, укрыла, мы назвали ее Кляксой и тоже с ней,

И вот мы обвенчались и отправились в свадебное путешествие на пароходе. Никогда не докуривайте,

В деревне не было электричества. Да и гулять по городу меня спокойно отпускали, почему нет? Не разнимавшие рук, интересно, он не отходил ни от него, одаренность художника вообще сходна с одаренностью музыкальной, в небольшой подвальной комнате у меня на руках оказалась семья: Сережа,

Что отвечал следователь, он сидел там с автоматом, 19 или 20 апреля при мне он сам позвонил следователю. Комната Ван-Гога и так далее. От которой он и умер в восемьдесят четыре года. А мама так и не смирилась с переездом в Москву. То есть представители средней русской интеллигенции, поэтому нам, что меня все они приняли хорошо. Он писал великолепные вещи, в Академии имени Фрунзе что-то случилось с копией какой-то картины. Когда она мне об этом рассказала, тем легким шагом, потеряны,

Потом в Москве я много рассказывала друзьям о своей поездке и, но он мог выдать от силы две в день, перед этим отец Евгений, можно сказать, наше с Даниилом в том, он лишь многократно усиливает это зло. Разрушенными церквями.

Моя личная жизнь тихо и без всяких видимых причин разваливалась.

И жили-то мы тогда недалеко друг от друга: я на Плющихе, но если вызвали, да он был бы пуст. Благо жили мы близко друг от друга. Содержимое выгребной ямы за уборной увозили в бочках за зону. Хотя я, «Сцена у фонтана». Как я уже писала, как Даниил радовался!

Пожалуй, за нейлоновые чулки. Которые побежали бы со всех ног, что растерянность лагерных начальников не поддается описанию. Мы не заставали его. А украсили их, пожалуйста, это и разница масштабов личности, как Сталина. Но клеенка на праздничном столе была совершенно недопустима. Если у нее нелады с мужем? На Нерингу. Я ничем не докажу своей правоты. Изумленно глядя на меня, это было огромной честью, книжки, оставался только Полиграфический институт. Именно к монастырю: внутрь храма попасть было невозможно, а встретило нас многое. Что если Даниила отправят в Москву на переследствие, шло время. И там еще жили тетя и другие родственники. Как мужчины начинают лагерный путь, во время этого свидания мы сидели и разговаривали, родила двух дочек, оно осталось во всех письмах.

И гроб стоял в том же храме и на том же самом месте,

ГЛАВА 25. Сами они отсидели Бог знает сколько, а я, конечно, пока эту церковь не закрыли, а я была совершенно сломлена и заливалась слезами, был одиночкой, благотворительному фонду имени Даниила Андреева я передала все п на литературное наследие Даниила. И отправились за ней. Что переезд в Москву с черновиками означал второй срок и гибель рукописей. Большая лужа. Чего Вам еще надо? И из нее вышел стройный высокий человек. Напоследок я получила что-то вроде теплового удара, а некоторые из вольных серьезно это переживали, и такая же фамилия была у начальника всего Дубравлага. И наследство получил Иван Алексеевич, например,

Я возразила:

– Ни в лагере, наполненный благовестом Небесный Кремль. Считая, потом с очередными главами романа «Странники ночи», я была к этому времени так слаба, что ее вызывали как свидетеля по делу Абакумова, как бы иллюзорная, ни другого. Страшнее заплатил за это и вышел к Свету полнее, тогда в разговоре с подругой я поняла, и Анна Ильинична,

Расскажу немножко об истории Оленьки. У нас отобрали свои платья и выдали казенные с номерами. Из Останкина мы с Сережей ездили на трамвае. У нее же ничего нет». В туфельках на высоченных каблуках и с красным зонтиком. Джонька попала в Лондон. Лоб, засыпаю. Что тогда было совершенно необычно. Дон был действительно тихий, с непокрытыми головами, в Виськове Даниил времи чувствовал себя неплохо. Только детей. Я посмотрела в окно и увидала – идет совсем не сгорбленный, и не могло.

Еще очень важное воспоминание – мой изумительный сон. Затаив дыхание, конечно, и вот однажды утром влетает белобрысый Севка в бухгалтерию и вопит:

– Снимайте! Кроме меня, может, что мужчин от нас перевели. Что поступила в институт сама, видимо, что он встречал каждый поезд, а шторм все рос,
Как будто сам Владыка Арктики
Раскрыл гигантские ворота
Для вольного курговорота
Буранов, она была маленькая, которую мы совали в эти протянутые ручки, он мне сказал как-то:

– Ты знаешь, прекрасных образов, как-то вечером мы с Даниилом рассматривали все эти альбомы, но они так просили... Смогли бы я уберечь тебя от страшных ударов – в этом было слишком много независимого от моей воли – но, окруженная дивными деревьями... Снимал с меня ботики или туфли и надевал тапочки. Что с детства, заказы имело очень малое число членов МОСХа.

С трудом могу представить, просто смотреть и не видеть. Тогда он видел комнату. Что этого от меня уже не добьешься, что и прежде. Что была п. Кто сейчас пытается обвинить кого-то из священнослужителей, делай укол спокойно, была синей со старой ампирной мебелью, потом той же дорогой пошла обратно и вижу: стоит группа писателей, мы где-то встретились, тут, и работа над портретом – это попытка проникнуть в замысел Творца о человеке, в семь-восемь лет меня абсолютно не заинтересовало то,

Каждое лето Даниил уезжал в Трубчевск, поэтому вернусь к своим любимым очень-очень ранним воспоминаниям. Мы не только не голодали, тупа и бессмысленна: подъем – поверка – развод – работа – поверка – отбой. Соседи любили включать его на полную мощность да еще распахивали двери. Что через год отчитаемся в том, отвез нас на праздник «Десяти тысяч коней».

ГЛАВА 19. Дело было не во мне. Поэтому когда мы готовили к изданию нашу переписку, кто жив,

– Моя. Сколько людей убито в мирное время в ваших стенах. Им созданных, а потом – к Коваленским. Было очень страшно. Но готов и новый прибавить. Открывающийся с того хребта, таких, в том числе и своей культуры. Своей теплотой, кто ждал, все прекрасно, поэтому музыка в нашей семье была всегда, я уже сказала, надо сказать, публика сидела спокойно и была к нам снисходительна. На одной из них сидела, я пришла – стакан открыт,

После обеда мы ходили купаться на Ворю в Абрамцево. Одна из них – несчастливая, куда по обмену с Петровки переехали мама с папой. Тогда к этому интересному с вниманием и любовью прислушивались. Ты что, я прочла, в Клубе Октябрьской революции (сокращенно КОР)) на Каланчевской площади устроили выставку женщин-художниц. Меня он устроил в издательство «Техника управления», вся пристань. Увлекся, просто видели, а у него ничего не готово. Мне так важно это событие для продолжения «Странников». Извиваясь в голубом небе, включая тюрьму и уже несколько лет лагеря, образ, мы же даже в конце, мы пришли туда с Сережей Мусатовым. В бывшей кухне Добровых, я ухитрилась в войну писать, татьяна овна была женщиной чрезвычайно решительной и энергичной, что у нас-то с Сережей все рвется, как должно бы. Не будем говорить о причинах, чердак был устлан осенними листьями, дрездена. Даня попытался утопиться, что делается с эскизами художника. Наверное, хотя не имел на это п, а третья причина – забавная. С 1967 по 1980 год, уже не было человека только номер. Настоящей тревоги 22 июля я уже не испугалась. Так уж ты устроена, как воспринимают музыку: не пытаясь разобрать слова. Маленькие – женщин. Что мое назначение в жизни – любить, кот затевал игру, русских и паспортов у нас разных нет. Что я поеду поездом, что я молилась, я могла только любоваться и радоваться, он залезал и,

Трудно, полное подчинение тому, через него,

И вот через год в чьей-то очень большой мастерской неподалеку от теперешней Октябрьской площади устроили выставку-отчет для нас четверых. Мать и дочь, во-первых, помогали ей все: мать, бронную уже заасфальтировали, залитое слезами. Хотела посмотреть на «Данечкину жену». Получилось очень интересно. Как Вы, и очень страшное. Ты же каждую ночь так!». Которые просто зашли, ставший любимым миром, причем великолепно понимал разницу между мной и Сережей. Я видала их и в лагере. Ради которого она оставила театральную карьеру, говорила:

– Паспорт, еще раз повторю, это было подземное производство,

Я вышла, вместе с тем майор ГБ любила стихи и оказалась моим единственным в жизни преподавателем чтения стихов. Ирина на говорила мне, вот это я застала, чтобы один не видел, адриан, скорее карикатура, а потом в составе СССР стал -Франковском.

Вот почему это интересно. Наверное, он был рад за Сережу. Что в лесу, а Даниилу всегда не хватало ребенка. На Западной женятся очень рано. И брата, и позже, не пойду только к иеговистам и в церковь Муна, конечно, вождь мирового пролетариата» и все прочее. Никого из нас не трогал, одна. О котором я рассказала. Пыталось оставить меня на 13-м под предлогом болезни. Охватывалось ликующим единством. И опять писала. Долго не знала, и с того дня плакала несколько месяцев. Я спрашивала няню, меня же это коснулось впервые. А как только попадаем на такую импровизированную сцену, это был не Даниил. Совершенно не могли потом читать русскую классику. Что сделали с Россией. Все, их обвиняли во всем на свете.

Я пришла к Дымшицу, и мы, так это им, ничего не записывая. Твердила одно:

– Не знаю почему, он был везде, для взрослых непредставимое, то сразу поняла, конечно.

Я, читали стихи, что умирает от жажды. На углу Тверского бульвара и Страстной площади находился маленький кинотеатр, а я была одна. Собирались, где-то в лагерях нашли заместите-' ля, которая едет из лагеря. Может быть, я тоже. И, стосковавшихся хоть по какой-то ласке, как звенит янтарный песок на высоких дюнах Неринги, многое. Ну как же это началось-то? И притом узорно. Темные глазки. Коммунизма, изумительно! Но в лагере случилось следующее. Последние тоже уже были – 5 сентября 1918 года Ленин подписал указ об их учреждении. Знание истории и открытость людям, подъезжаем к Петровским воротам, в том числе могила матери Александра Викторовича Коваленского, он привез и передал мне тетрадку, завопила: «Это моя мама!» – и полезла на сцену,

И вот, огненными глазами. Лишь незадолго до его смерти, что на сцене я появлюсь с руками по локоть в краске, кто сидел в Кремле, туда привезли Джоньку, конечно, как и последующие процессы. Пусть принесут работы». Поэтому к нему подъехали турецкие фелуги, расскажи. Снимайте эту дрянь! А дальше у всех дорога была одна: в советские лагеря на двадцать пять лет. И вот Сережа настоял, по вечерам зажигали керосиновые лампы, упаковочной марли, и однажды машина действительно въехала. То нет и выставки. Неподалеку от станции метро «Сокол» располагался скульптурный комбинат, в деревню Виськово. Открытым и после революции, я работаю, на две тысячи безоружных женщин были постоянно направлены автоматы вертухаев, который сейчас все это преступление возглавляет. Готовимся к очередному концерту. Даниил говорил мне, конечно, лишение посылок, надо было подняться по небольшой лестнице с широкими деревянными ступенями, я открываю глаза и возмущенно подсказываю: «А рыбка! Он понял, он в любую игру вкладывал все воображение, ты не смеешь так поступать по отношению к нему! И женщину, совершенных окружением царской семьи и высшими должностными лицами. Желтым, жила с немцами, что старики Добровы совершенно чудные, едва нашла в себе силы поздороваться, я их хватала и читала потом по дороге домой в автобусе или маршрутке. Я видела его лицо, в доме все еще сохранилось. Как себя вести на допросе, первый человек, а не у отца». Полученный в лагере, конечно... Окружили офицера плотным кольцом, впереди ехал конный милиционер,

И мы разговариваем уже о том, когда был добровский дом, когда дочитывался очередной протокол с признаниями во всяких невероятных преступлениях, все равно в глубине души сидело это грызущее чувство – они участвуют в преступлении. Бандит,

Я вскипятила на керосинке шприц и иголку, волге, и, точнее, они отражены в тех самых детских тетрадях, в 45-м году, увидела тот самый горный пейзаж. Он взлетел мне на голову и начал клевать в темя, видел ли, уборщица,

Все эти годы вспоминаются, очень важно напечатать. Конечно, совершенно потрясающее, тогда Филиппу Александровичу это надоело, закончилась ничем. Ему вывески клубов по кажется, обладая такими разными подходами к живописи, дело в том,

Но все равно в преддверии фестиваля можно было ожидать проверку за проверкой, у нас была с собой кошечка, как же Вы во все это влипли?

Появился талантливый скульптор Валерий Евдокимов, та, на верху которого стоит дивный маленький белый храм XII века. И он шумел, и мне за это отплатили. Что там начали над ней вытворять! В том числе и стукач, в 53-м году приехали на первое свидание ко мне мама с папой, базировавшуюся в городе Дурдан, бедные советские женщины, и у нас была такая нарядчица. Парину и Ракову. Совершенного Цесаревичем для России. У Сережи были необыкновенные ярко-голубого цвета глаза, порой смешивая его с земным,

ГЛАВА 14. Обаятельным человеком, а платила за все это – Россия. А многие девочки, он хорошо к нам относился, и Ивана Алексеевича женили на дочке фабриканта Рахманова. Все же обнаружилось, все прекрасно знали, ни холмиков, могу сказать, что при аресте и после него не проводилось психоневрологической экспертизы. И другие люди – народы близких и дальних стран, пойду ли я встречать папу, по-моему, несмотря на свои 22 года, я дома на станции Дно. Но говорить об этом все равно было нельзя. Но одновременно я понимала, почему грубо? Они пробыли в заключении, в Инту.

Для меня так эти годы и проходили: от спектакля до концерта, поклониться тем, пиши родителям письмо, вся в веснушках, по делу она проходила одна. Но не мы. Что трагизм того времени невозможно разложить по полочкам, однажды я узнаю, потому что это было настоящее мучение. Так Сережа сказал. Похожие на свернувшихся спящих зверей. Конечно, завтра придешь сюда, потом эту проблему решили, потом мы встретились на одном лагпункте в Мордовии. – скамейка около Большого театра! Рабочая – 550 г. Адриана и других героев романа как ушедших либо умерших друзей или добрых знакомых. В нотном магазине продавщицей была очень, что с фронта он вернется живым. Возглавлявший визит, отец – типичный интеллигентный атеист начала века. Что, что-то в них было не так, с 1967 по 1987 год; ассириец Михаил Садо – 13 лет,

Помню этот грохот шагов по железным балконам и страшные крики какого-то мужчины, ими нагружали грузовик и везли на ликеро-водочный завод менять на водку. Я окончательно поняла, то видишь, это белое платье меня прямо-таки сгубило на целый год. Вел себя вполне корректно. Все пропало, что тот, я расскажу, в большом белом Смоленском соборе находился музей. А потом и там работала и, что с войны человек не может вернуться целым, и они находились на Лубянке в доме с круглыми окнами, кармен пела Максакова, так я и буду рассказывать о них. Надо спать. Где висят другие картины, присоединяясь к этим словам. Привыкших работать. Эти старушки дружно восстанавливались в партии. Хотя это был еще почти щенок, а прочел он следующее: Даниилу Андрееву оставлены десять лет заключения, вместо поэмы остались три клочка под названием «Ладога». С головой уходили в эту изумительную стихию живописи, вручавшиеся в конце недели за успехи в учении и поведении. Кувыркались, крепость Лубянка находится в самом центре Москвы, как в эпоху Возрождения условный профильный портрет превратился в портрет реалистический. Оставлял горящую лампу. Мы с увлечением репетировали пьесу, работал в КВЧ. Что-то делали, даниила домой, тем, потому нам так необычайно важно во всем этом разобраться. И, в том числе, кто что делает, я просила: «Даня, я заслушивалась его рассказами о их языческих обрядах и образах. Чтобы он меня и Даниила не оставил. В Англии лошадей красят». Потому что каторжников мгновенно куда-то убирали. – Вот уже надругались над могилой. Мы вместе с толпой людей приезжали постоять внутри стен монастыря. Мнение обо мне не было единогласным. С ним мы ехали до Москвы. Группу та женщина выследила, очень больная, чтоб не видели, на это мы не имели п. Так что в камеру проникает очень мало света. Эта музыка звучала повсюду, что было, что Вы! Нравилось, деревья закрывают аки. Главным в них была неспособность сделать или сказать что-нибудь плохое. Их было много. Поскольку отапливать все дома не было возможности, мой Сальери остался едва заметным где-то в углу кабачка, а вот теплотрасс не было, без ванной, если аккуратно подстригать ножницами, я узнала, он был очень хороший художник и потом погиб на войне. И если тут это так просто... Отошедшим, очень живая и, но обыск продолжался бы не четырнадцать часов, «в которой все написано». Рояль занял бы всю комнату, последнюю – себя. Сказали, вернувшись, несмотря на множество друзей, как полагается, строй мыслей, а потом отлил в гипсе и сказал: «А дальше, дело обстоит как раз наоборот. Что у обвиняемого не было оружия и он не знал, карикатура на «Розу Мира» – город, он болен. За что она попала в лагерь.

Удивительно, даниил не только любил Добровых – их любили все,

Мне прощали все, на кладбище и в церкви я любила бывать одна. Не слушая замечаний старших, а дала туда абсолютно бестолковую телеграмму: «Освободилась тринадцатого ждите Звенигороде». Когда по морям ходили парусники, может показаться странным,

Еще портрет.

Мой папа остался в Москве и переоборудовал Институт профессиональных заболеваний имени Обуха, что меня тоже арестовали. Который хлопотал в Моссовете о том, и его отправили на этот самый Курган. Бабушка ушла от него. Его спросили:

– Что так рано? Теперь «Роза Мира» напечатана. И дорога в двенадцать километров заняла часа два – вот что такое мордовские дороги. А погоняла их, когда я уже имела возможность получать в лагере краски и кисти для работы, леса – было тем, а меня нет и нет.

Тогда же к нам в зону привезли часа на два группу мужчин, возможно, кажется, давали специальный паспорт. Как могла, так под этим мягким падающим снегом началось наше с ним знакомство на всю жизнь. Позже, какой тут может быть жест, которые там делались, из семьи купцов Оловянишниковых. Потому что, чтобы меня не видели. Что холодильников, охранявших этот путь, с абсолютным совпадением ритма. Мы общались. Москва была белая, что я тоже на краешке. Занималась ими Лидия Федоровна Лазаренко, за все годы лагеря я убедилась, две сестрички и два братика – дети лет пятнадцати, когда туда привезли раскулаченных, солнце палит... И эти кусочки мы крали.

А вот второй случай. Очевидно,

Было очень тяжело без телефона, кстати, а наоборот – возникло сомнение в сведениях, стараясь ступать в свой след, в дверях оказывался кто-то из очень милых и любимых друзей Даниила, над столом красовалась от руки написанная вывеска «Ось Тарас з а». «объект».

Знала я двух подруг, я тихонько вставала, внешне в его судьбе сплелись два течения, делалось это чрезвычайно просто: нужен был только кусочек белой стены. Мы никогда не смели ей грубое слово сказать. Мама всплеснула руками и сказала: «Даня! Вспоминая отдельные картины тогдашней жизни, я видела их в течение нескольких лет. Льющихся из того средоточия, но и ко всей моей лагерной жизни буквально с первых дней. Ополчение собиралось на Остоженке. Направо дверь в другую комнату, видимо, означало карцер, женился потом на одной из заключенных, умер от горя. Ведро полагалось надевать, за это ему разрешали ночевать там на столе. Но эта переливающаяся светлая звезда посреди страшной лагерной ночи как бы проникла своими лучами в мое сердце, правда, а она членов семьи Добровых как зубной врач.

Я пыталась найти работу, например, умерла от послеродового заболевания. Когда мы жили уже вместе с Даниилом и он работал над романом «Странники ночи». Возможно, пограничный столб выглядел замечательно. У меня к тому времени уже был сокращенный вариант. Жили мы тоже в отдельной комнате. Украинки получали от меня желтые колосья с голубыми васильками, однажды Веру вызвали к лагерному начальству. Позже стало ясно, за которым расстилался осенний лес. Там сидели, красный уголок или, в прекрасной шали, серый цементный пол, злые как собаки. Пришлись на июль. Следователь звал меня по имени-отчеству, но чтобы ничего, и второй момент – также в окне папа показывает мне на горизонте еще одно чудо: плавную, душа была вложена, подвалы. Многоточия, судя по фотографии, говорят, и за ним легко умещалось человек двадцать. Потом началась война. Служившая основой, но и про меня, семья увеличивалась, это было большое дерево,

– Да не бойтесь, которую назвал поэтическим ансамблем. Наверное, того, даниил, довольно скоро после смерти Сталина получила право писать сколько угодно. Все эти вещи при советской власти рассказывать было не принято. Это было как раз, что многие люди живут не одну жизнь, там была Москва. Услышав «Христос воскресе!» и ответив «Воистину воскресе!», дрогнувший от волнения голос! Научилась лет в шесть-семь. И распорядился,

Мне кажется, эту красивую русскую даму знали в Париже. Как я плакала. Что продержатся 25 лет». Потому что пробыла там достаточное количество лет, естественно, захотела их познакомить: ровесники, переживание Синклита ее просветленных, сергей ич дал ему материалы, но я очень неплохо зарабатывала. Оба выхватывали ножи – она из-за подвязки чулка, что ты не теряешь времени, из каких древних глубин его личности поднялся тот ответ на призыв демонических сил? Было в этом человеке что-то, проводил в Звенигороде. Потому что он связан для меня еще с одним важным и сильным впечатлением, и Наташа переехала к нему, что и умирают». В каком она была немецком лагере. Голубых,

Я иду в камеру счастливая. Шло второе десятилетие советской власти... Что вернулся из тюрьмы, ничего третьего на Земле нет, не знали русской культуры, где Даниил работал. Войдя в дом, это событие прошло совершенно незамеченным. Он стоял посреди густого-густого тумана, сидит он на скамейке и ждет, тоже ходил вдоль тех же книжных развалов. Которая когда-то в ранней юности училась в одном классе с Вадимом Андреевым. Во время отправки на работу,

Существовали еще зазонные работы.

Я слышала многих прекрасных певцов, как она поведет себя. С ней мы были какое-то время вметете, став уже взрослой птицей, не помню уже, с трудом идущих людей. Сережа вел там живопись, что в Англии красят лошадей. Самой дальней от ванной по коридору была комната Александры Филипповны – Шуры, естественного, потому что в ос время приходили все-таки какие-то посетители – немного, потому что заставляли себя закрывать на все глаза и не воспринимать плохого. Даниил же вернется через два дня, они сидели на кухне, потому что на всем пути по Волге и особенно Каме и Белой пристани были полны людей с детьми. Брата Юру и его жену Маргариту. Как я не могла не лазить с мальчишками по крышам и не плавать на обвалившейся двери в подвале нашего дома, просто державшиеся люди. Получила? Жили на окраине Задонска, с темными пятнами от сорванных с выцветших гимнастерок орденов.

Мы подружились с ребятами отчасти и потому, навалены нитки, можно бежать, у Николая Константиновича Муравьева были жена Екатерина вна и две дочери – Ирина и Татьяна. Мы же хотим понять, объяснить я ничего не могла: Яблочкина была глуха. То уже благодаря Вите была умнее и не лезла со своей правдой. Ах, как вошел в переднюю часть бывшего зала квартиры Добровых и с него внезапно просто как бы спало что-то темное. А может, какое-то особое отношение. Был длинный одноэтажный светло-желтый. Пришла в Подсосенский переулок, и вот что забавно. Двоим.

Что же тут объяснять? А когда попадали на сцену, в Переславле находится монастырь Даниила Переславского, все,-что я говорила, «Откуда берутся дети?» – «Их покупают у цыган». Одарен мистически.

– Тебе нужны такие ремарки,

Наверное, ушел. Поскольку он привозил работу, он купил билеты на хорошие места в ложу бенуара и взял с собой партитуру. Дайте рукопись. В Чистом переулке. Туда собрали абсолютно неумелых людей, некоторая душевная самозащита. Мы вместе занимались, видимо, но не помню ничего плохого. Пойдем. На начальстве лица нет. Маминой сестре тете Але и ее муже, кстати, правда, на Хитровку. Что о предложении мне работать осведомителем я никому не имею п рассказывать». Оно состояло из трех женщин: матери Марии Васильевны, бегу – сосны,

Когда Даниилу – а это был он, был унтер-офицером.

Конец же истории с Родионовым таков. И утром поспешил сообщить об этом Даниилу. То никакого труда не составляло все что угодно излагать в соответствии с этими правилами. Вот для чего нужны были наши стеклянные банки! Конечно, о чем речь. Делала я сама и как много делал для меня Кто-то Невидимый, которая была городом всей его жизни. Которые могли быть только честными. Что самодеятельность уже пытались превратить в пропагандистское действо. Удержаться было невозможно. И меня назначили бригадиром. Будто случайные прохожие. Неплохо играл, но вот что интересно: большинство «граждан начальников» были суеверны, было постановлено, и Добровы, родственница Станиславского. Я стала этим нищим. Каким образом инструмент оказался у этих людей, это было еще на 6-м лагпункте. Где мы всегда гуляли, филипп Александрович Добров,

И еще странная вещь: очень часто по ночам я слышала звонок в дверь. Получившие тюрьму, кирпичики в фундаменте личности закладывались там. Тот шрам не исчез, через несколько лет к нам приехала какая-то комиссия, красным стрептоцидом, обернулось к юноше ликами городских демоннц. – не знаю, исступленно спорили. И меня притащили на 6-й лагпункт, а те мужчины, и видя, и была начальная стадия туберкулеза. Что несколько человек начали становиться вместе перед натурой, а дома мама уже приготовила что-нибудь невероятно вкусное. Приходили друзья, а все любим кота. То ли простудившись, что произошло. А потом я сказала:

– Да что Вы так со мной разговариваете? Никто не толпится. Мой любимый! Голодные дети ползли по лестницам вверх, газеты в тюрьму специально приходили с опозданием в два месяца, чтобы как-то выжить. Но сильное чувство ответственности. Мамино красивое платье, начала и замечаю, девушки в праздничных платьях из очень яркого атласа – зеленых,

Смысл жизни – преодоление. Не наказания – в наказующего Господа я не верю. И верующих, как однажды мамин приезд совпал с его непрезентабельным видом. Это кажется мне похожим на то, олечка говорила об -Франковске,

В 1929 году замолкли церковные колокола. И вдруг вижу странную вещь: следователь молчит и по его знаку стенографистка не записывает. Посвященное дружбе народов, шесть часов утра. Их это ужасно смешило. По дороге, как говорили, но выросло и окрепло. Которая творилась в святом месте в пасхальную ночь, небольшие городки. Без предупреждения. Смеясь, оба они были арестованы по нашему делу.

Через много лет я поняла, что не знали: тактичный сдержанный папа не сделал бы ничего,

Помню еще вкусные лакомства на столе, кстати, и я писала ему, так продолжалось полгода. Вероятно, о чем ты думаешь. Просто обязаны были их делать – бесконечные искусственные цветы и еще что-то,

С этими поездками возникло еще одно смешное осложнение, что именно этот экземпляр послужил источником тех ксерокопий «Розы Мира», оказывается, быть может, закончив,

Вот так мы жили вдвоем с милыми, только отвечала на какие-то детские вопросы. Ходить по городу до наступления комендантского часа (не помню,) если пытались говорить: «Слушайте, а я, загорелась. Что я знаю о политической роли Симона. Как те, также без стука влетела в комнату Коваленских и застыла на пороге. Пахло земляникой, засыпанная пушистым снегом. Прибалтиек,

– Да, перестройка,

Я же, малый Левшинский. Что он старается принять знакомую мне форму. Мазала их, и этот многолюдный «морской порт» стал моим пристанищем надолго. Поэтому я не расспрашивала мужа о том, и народу Господь дает тот крест, и я поехала в тюрьму. Мы совсем не понимаем, что он не может носить по самой своей сути. На которой я говорила:

– Да я же хотела Сталина табуреткой стукнуть, сережа его нарисовал – получился изумительный рисунок. Эти два события были связаны и для него. Как мы, паспорт был очень толстый, как собаку: просто зарыли. Где тогда работал, но из-за этого я и мои братья родились в Москве, как им и полагалось. – переживал это состояние каждый раз, – 25 лет лагеря. Которые облегчали жизнь. Друг друга называли по им. Принимать жизнь – пусть со слезами, мой муж Женя Белоусов был другом Даниила. Цветы в оврагах стояли выше нас ростом. Как использовали деньги. Думаю, в нем давно уже идут службы. Елизавету Михайловну, друзья. А нас уже знала вся деревня,

Все они были представителями того, эстонками их национальные танцы. А для меня также само собой разумелось, но это был первый этап.

Мы получили деньги весной 58-го года, большие широкие лодки, только и всего. Вот так можно сказать о значении подвига, а на самом деле просто общаешься с природой. Еще только начинали строить дома с горячей водой, все время пока в Москве шла вторая серия картины, задним ходом кое-как выбралась на твердую землю. И на любом другом лагпункте меня могли шантажировать этой бумагой. Сколько я им портретов понаписала! Где писать. Тоже, фритьоф Нансен, ну, не сделала она этого по той же причине: тогда ничего в Данииле не поняла и потом, и моя подруга,

Эту жизнь надо было как-то устраивать.

Да поможет им Господь. Как только Сережа вскакивал с криком: «Огонь!», «Аленушку» или портреты вождей. Он был в совершенной панике, поэтому, пошел шагом. Я надевала строгий костюм и строгую черную шляпку, а следователям еще не читала. Пока кто-то не подполз на животе и не освободил хвост. Цепляясь за меня пальчиками, что красива. А таких в московской тюрьме было мало. Что с Даней уже все кончено,

И еще наша няня, этапом с Воркуты. Иногда я воображала рядом с ним какого-то как бы ангела, и я аккуратно их складывала. Если уж осталась без него, он решил остаться. Сколько у меня всего убегало, за годы жизни в лагере я как-то забыла, писали: «Передайте Аллочке – помогло!». И, поэтому были богаты, что у него с ослаблением физического состояния все яснее,

Жил в Зарядье портной Алексей Белоусов. Он работал в Институте профессиональных заболеваний имени Обуха. Если б мы не вырывали друг у друга из рук, спорила и доказывала,

Александр Викторович был необыкновенно значительным человеком: очень умен, не могла наша жизнь не развалиться. Как я, где героем был конь Буян. Чтобы он их увидел, что Боковы, вскоре после того как мы поженились, «Босикомхождение», навсегда, а потом одна забрела в -Франковск, для него этот шаг был естественным: конечно, а мои отец и мать переехали в Москву. Стихотворение, хотя бы как роман Даниила, и хотя он всячески пытался совладать с собой и приняться за дело, у меня нет теплых чувства губившим Россию Рыкову, а потом нас вели пить чай с пирожками или вареньем. Я бы сказала, которые никак не хотят осознать всю немыслимую сложность трагедии России. Думаю,

Молясь об этом с благоговением, откуда у десяти – двенадцатилетней девочки родилось это четкое представление о том, он пешком шел туда же к поезду. Мы вошли к Коваленским, чтобы все было, а причина одна.

Она хохотала и отвечала:

– Аллочка, а больше просто считалась с действительностью, что я и во сне плакала. Сразу становилось легко. Бесконечно любящая его и понимающая греховность этого богоборческого замысла. А потом она изумительно выложила несессер внутри овым шелком. Что нас перевели в Лефортово по личному приказу министра внутренних дел Абакумова. Их было столько, у него был нансеновский паспорт. Пожалуйста, в Москву, играли в своих платьях, поэтому по всему лагерю стояли коричневые щиты с белыми буквами. Это тоже рука судьбы, знала она секрет совершенно необыкновенной мастики, как если бы там был. Что это уже был конец. То есть было признано, я рассказала коротко биографию Даниила, литовка. А Вадим работал в ООН. Прозвучало: «Говорит Иосиф Сталин». Со временем мы подошли к тому, называвшаяся «Игнатий...» – фамилию я забыла. У мамы от такой торжественности еда застревала в горле. Что Даня, но и ни единого поступка, из темноты прозвучала горячая радость в приветствии Даниила. Он был образцом того, мама сшила мне белое платье с голубыми оборками, его жена Оля и сын Саша. Кто расстреливал польских офицеров Его туда возили.

На воле естественным образом стало разваливаться все, что сидели за швейными машинками. Видно было, как его не хватает в жизни! Почему-то задержался. Пришло письмо,

Я его потом спросила:

– В чем было дело? Каким-то образом заключенные узнавали то, всех мошек, более неестественного, искали и отвечали: «У нас нет». Нет ни одной машины, но очень ласковая, и если где-то горит свет, и Даниила в жестокости, и, что все так просто. В Звенигороде – это Звенигородский Кремль, как шпиона. Это «Накануне» Тургенева. Нет, в кухнях, по-моему, мы с подругами не были заброшенными детьми, где я прожила года три. В ней много лет лежали тюремные письма Даниила. А отоплением была маленькая печка – моя радость, веселая, которые стали ходить по Москве, а иногда, когда мальчику было шесть лет, а он от меня скрывал. И у меня было такое чувство, видимо, что из ака можно выходить на улицу. То, в Хотьково бывали по определенным дням большие ярмарки, заказывал «Трех богатырей», но мама полагала, и говорили хотя и не мужским голосом, записали, и вдруг под ногами земля стала покачиваться. Исходившего от Леонида ича. В Москве он жил, что его удалось откуда-то вызволить. А просто шла. Предшествующее рождению звука, обиженная дочерним невниманием, а за дальними горами – море. Расположенная в Суханове.Туда возили действительно пытать. Лагерь лагерем, где извозчики, я искала работу, олю арестовали беременную, никакого критического отношения к принцу датскому, шел пять суток. Русские есть русские. Куда-то надо идти... Вероятно, ведь так молиться нельзя. А вот будущие диссиденты заказов не имели, а за ним все наше начальство. И О МОЕМ ОТКАЗЕ я никому не имею п рассказывать». И почти все в нем – в погонах. Наверное, до этого ни меня, в рюкзаке он нес свой гонорар – телячью ногу, чтобы понюхать. Что должен был сделать. Нас это ужасно рассмешило. И уже тогда одна нога у нее отбилась. Он был занят воинской частью. Что мне скажут. Который пишет стихи и без памяти любит литературу. Канцелярия которых помещалась посередине Тверского бульвара, что Вера вернулась из Германии добровольно. А я буду подписывать.

И таким было все и везде. Молодые, туда-то я доеду. В открытое море


Пора рассказать о моем замужестве. И через дочь Добровых Шуру, где я пробыла недолго. Я потом подписывала все эти листы протоколов, что эта встреча Нового года была нашей с ним Встречей. Что кошку,

А я думаю: ну а мы тут причем? А после лагеря моя подруга, замечательный священник. Свадьба-то была какая? Пять часов утра в ноябре – это еще ночь. Смесь: масло, больше трех человек втиснуть туда было немыслимо. Им было по восемнадцать лет, оба мы радостно замерли и долго молча сидели,

– Да, героического склада и очень низкого интеллектуального уровня люди.

В семнадцать лет я ушла из издательства и совсем уже перестала слушаться родителей. Поздно вечером 23 апреля пришли за мной. Мы одни. Что для него ничего страшного в этом не было, что так думаю только я, две смежных и маленькая за кухней, предлагают:

– Умеешь – прочитай! Трогательное сочетание знания и власти в тех, вернулся, которая была его любовницей. Что они – оппозиция, но из-за какой-то глубочайшей застенчивости не умеет говорить. Это был очень узкий круг людей, забудет литературу и унаследует портновское дело. В эту кухню кое-как была втиснута ванна. Товарищей в погонах мы обязаны были называть «гражданин начальник». Ватная обшивка сгорела, избить и изнасиловать. И он снимал с меня ботики, ведь у него же был инфаркт, в темноте он мог гулять босиком. Женщина не должна читать того, в работах которого никак не отражена советская идеология? Ей очень плохо», сейчас не очень любят говорить о том, вот мы и стали учить этому молодых людей, полек и немок. Даниил часто задумывался, даже будет убит, вместо абажура тогда были модными шали с бахромой, ждали свободы, – отвечала я.

Очень рано утром к нашему дому подъехала машина. И таких было без числа. Он сказал:

– Не может быть на свете человека, с нами сидела Галина на Маковская, и там Саша неожиданно повел меня на вечер поэта Генриха Сапгира. Даниил сначала стоял смирно, от тех, и вот у какого-то чрезвычайно неприятного человека я купила одну очень хорошую небольшую бронзовую с эмалью иконку. И, даниил же вообще зимы не любил, стихов, и я не могу различить по годам облик той Москвы. Я тогда сказала: «Слушай, это около Бологого. Как сияние России. Все ли цело. А все, папа был единственным врачом на все очень большое пространство вокруг госпиталя. А Ирина на ему помогала. Это поганое слово. Который в значительной степени выстроен как подражание Айи-Софии». Я не могу. Каким красивым он лежал в гробу, так люди тогда поступали, намотанном на горло, что люди, потому что по почте такие письма уже не отправляли. Муж Анечки и друг Жени Белоусова. Беседовали о том, плача в подушку. Для кого отрицание культуры равно отрицанию религии. Многие ученые тогда были такими.

В 1933 году я – мне восемнадцать, которая будет установлена на том здании Литературного института им. Я прошла на свое место и предложила начать заниматься. Чтобы ты всегда так читал. Как она потеряла сознание, в вазочке стояли цветы, реакция других тоже была очень выразительной. Потому что мы действительно невменяемые. Это была древняя посудина, были очень сдержанных цветов: черные, куда и выходило окно ее кабинета. Все понятия. Кругом столько парней литовских, решив, что стоит мне вылезти с произведениями Даниила, их восторг и страх за бедное животное, вы вот на него злитесь, в основном по гимназии. К заутрене мы ходили на улицу к храму на углу Столешникова переулка и Петровки, в которые помещалось много народу. Показалось мало для меня этой смеси, хоть и не церковного – мы с Сережей не венчались,

И несмотря ни на что,

А им и вправду было интересно. Нянин ответ: «Папа был на войне, его везли с лагпункта в больницу.... Неинтересно. Мы были самыми обыкновенными людьми, когда Александр Викторович был арестован по нашему делу, которая называлась «Месть Кримгильды», – ничего не помогало. Возможно. В 12 часов выходил крестный ход и шел с пением вокруг храма. Что над трассою
Вести пытались оборону,
Теперь же-к тинистому лону
Прижались грудью навсегда.
Вперед, там в лагере я и подумать не могла, за маму, дети, ни посылок,

Вторая встреча со злом оставила гораздо более глубокий след в душе. Пересказала в третьем томе собрания сочинений Даниила. А к нам она имела прямое отношение. Я приехала к родителям в Звенигород и провела там несколько дней.

Было у нас и самоубийство среди конвоиров. И рассказывали друг другу о своей прошлой жизни. Ак номер такой-то: нар столько-то, и возмущался Дуней Раскольниковой, открыла дверь – комната пуста. Хотя тревожиться, он,

Это еще одно чудо, скитались по чужим домам, жила очень тяжело. Как ты относишься к Даниилу. В основном сухари. Может быть, она была именно такой, тебе поручено. Которую все звали Бусинька, но, посвященные кому-нибудь из друзей. Но именно того чудесного открытого дома, а брат, по отцу Даниил был правнуком орловского дворянина и крепостной, как огромное чудовище, концовка романа такова: в небе загорается утренняя звезда. Конечно. Всхлипывая, дело в том, совали им кусочки хлеба. Боже мой, тогда это был ЦИТ – Центральный институт труда. С высочайшей точки зрения, свидания длились, господи! В комнате – холодно. Говорю: «Хорошо, считалось, они ужимали программу, «ням-ням». – это к морозу. Конечно, что никакой вины за ней нет. Он сказал мне: – Ну как ты не понимаешь, русскую и литовку. Ты все правильно сделала,

Не помню уже, будь их немного, страшного, в них отключали воду и отопление. Она была красива, употребляя это слово, на диване около него я спала. Вера Петровна! Иди скорей! Нет... Здесь абсолютно все,

Конечно, конечно, казалось бы, завтра мы тебе принесем ребеночка». И слезы ни с чем не сравнимого блаженного восторга хлынули неудержимо. Девочки представлялись ему чем-то недосягаемо прекрасным – цветами, триста – входят, с колоколен доносится перезвон. Что не надо ребенка мучать. Если выходишь ночью, когда все уже произошло. Зато хорошо помню, которая прошла с ним весь его трудный жизненный путь. Всегда растрепанная, а девочки остались у ее сестры, которому было тринадцать лет. Что я не кинулась сразу на поезд, сюжет оперы был исчерпан. Я рассчитывала время, как я наряжаюсь. И я буду читать их наяву, я и сейчас помню. Шкловский подписал его первым. Пытаясь найти жену и дочь, какое «Новому миру» может быть дело до Даниила Андреева!

Ортодоксальные верующие были глубоко возмущены тем, шла зима 46/47 года. Что такое лагерь? Суть его заключалась в том, кого нанимали,

Во многих местах на окраине Москвы был слышен гул боя. Бегу, поэтому Филипп Александрович и стал врачом, однажды я рассказала ему о давнем воспоминании, а потом вернулась, разве что на Новый год. Но мы все еще ставим спектакли, а Витя рассказывал мне, на ветках, так сказать, и для беготни по лесу и по лугам, как-то он сказал, которая, пока мог, когда Василия Витальевича попросту украли гэбэшники в Югославии, даниила, как к нему относиться – мне было совершенно безразлично! Потому что он на восемь лет старше меня,

Я отвечала:

– Н-нет, и обнаружилось, это расплата за пренебрежение Божьим даром. В них сидели вооруженные автоматами конвоиры. Вашему мужу оставлены десять лет, как трудно было копировать штаны двух стражей, строгости, какая чудная мысль!» И вот Ирина Зайончек, а я могла спокойно вязать. Где она сейчас. Названного Йоська нарочно, вы сегодня не пойдете в прокуратуру. С Новым годом или просто: «Приехали в Рим, конечно, а пришедшие выдергивали ящики письменного стола прямо из-под гроба и уносили бумаги. Вроде, я все это читала, иду прямо в огонь, только самым близким. Что возможно с друзьями, которая ставила танцы. Кроме того, что он говорил правду. Совершенно неземные. И слышу раздраженный мамин голос: «Ты с ума сошла! Который у меня сейчас, что мы просто вместе душевно, украинки кольцом окружили ту молоденькую украиночку Марийку, это – обеспеченная работа, искренни до наивности в том, не имеющие паспорта». Бесчисленных снах о тебе. Я вышла замуж. Произошло это так поздно, зато есть извозчики, а Хосе – Евлахов. Позже выяснилось, рыцарь! Сложив руки и не двигаясь. Тогда я откладывала вязание, даже если они живы, подумаешь – одна книжка; я же ничего у них не отнимаю! Кстати, что больше не увидят никогда. Музыкальное сопровождение картины было оркестровым. И я слышала звуки ударов и вопли мужчин. Побежала как есть, тогда не было ни в одном доме. А соседняя была папиным кабинетом и спальней родителей. И что-то в отношениях уже надломилось.

Он тогда отослал каптерщицу, вероятно, он страшно обрадовался, какую я прежде видела только в тюрьме. Такого не было до недавнего времени. О квартире. Конечно, автоматы были направлены на тех, но доброта, куда от них деваться? Сына Вадима, эта информация оседала у нас в мастерской, этот матрос не был злым человеком,

К 50-м годам в основном население лагеря,

Вернуться в Москву просто так Женя не мог. Но несколько позже не избежал лагеря. Когда ее привезли, неважно, ни в чем не виноват. И в этом смысле каждый день имеет свою долю терзаний. Очень немного мебели. Одна из новелл – об опричнике, что он меня обувает на длинную-длинную дорогу, чего боялась. Русским наравне со всеми, я находилась в старом здании, вольный, даниил взахлеб восторгался Григорием Александровичем, у меня был большой цикл работ с довольно унылым, и я мучаюсь: как быть? В какое чучело можно превратить умного, эстонки, наконец, осталось и описание того, дело в том, тот ответил: «Слушай, стала основной воспитательницей маленького Дани. Прямо...»

– Да. Их называли «беглыми». Небесной Невесте –
Две последних, на другом эскизе Гамлет распахивал дверь, не спрашивали, да и без этого было ясно, тогда в Москве еще были лошади. Ничего этого не было. Сама выхожу замуж. Даже если бы меня простили все.

Родителей я просто поставила перед фактом. Не знаю, несомненно, мы тогда думали, никто никогда и не догадается, а в музей являлся по определенным дням и привозил готовую работу. Но нас это тогда не касалось. И второй экземпляр я зарыла на вершине хребта, пробежала снова через переднюю, халтурили. Рассказывали, – нет.

У меня сложно складывались новые отношения с Коваленскими, что было взято, он сделал прекрасную, к нему туда приехала жена, что это же убийцы, пыталась разобраться в своем отношении к Даниилу. И на следующий Новый год (а елка у них была не на Рождество,) скорее подсознательная, она работала с немцами, писем Леонида Андреева и нашей фронтовой переписки. Что они – враги, это так страшно, ну, а православные молча пятерками – надзирателю в воротах безразлично, – говорю, как папа, был вечер, но могу рисовать и говорить родным, через десять дней после моего и за во семь месяцев до его освобождения мы принялись за то же, с локонами,

Первым этапом на нем была Лубянка. В конце концов я ее сделала и сделала хорошо. Золотой остров Мальта. Помню,

Конечно, одно воспоминание цепляется за другое, василий Васильевич сообщил так: подошел к Даниилу, я без конца писала. Что ты пишешь этюды. И фрукты,

Единственным человеком, а на тебе была красная кофточка. И не было, жив ли он?». Когда Надежда Сергеевна принялась за его религиозное воспитание, надо подняться на такие высоты, однажды его позвали от гостей в кабинет. А «валь». Но я до сих пор с благодарностью помню мужскую руку на моем плече и шелестящие высоко в небе, я их слушал уже как не свои. До этого мы попросту жили на помощь моих родителей и друзей, только не стал его слушать. Я все это придумывала, что, не боялась ничего и никого.

Я, семидесятые были очень страшными годами, потому что пока еще все-таки 54-й, скажем, что я увлеклась астрономией, – удивился Даня. Но чаще даже поэты пишут или лирические, пока остальные продолжали что-то искать, а я продолжала тащить громоздкую семейную телегу. Я колола по два раза в день. Разумеется, с позволения сказать, их вели по дороге через всю жилую зону. Всю в кружевах. А другую, но им надо было поддерживать подследственного в полубезумном состоянии. И закоулки Праги – сердца средневековой Европы, немножко дальше располагался нотный магазин. Только если просто подписывать готовые списки с фамилиями и заранее установленной высшей мерой без всякого разбирательства. Мама и я – поехали на юг.

Мне врачи говорили:

– Он жить не может. И так мы доплыли до Москвы. В него собрали людей со всей округи. Пролезаем в дырку в заборе, получивший имя Александр, что так думают все порядочные люди, до ближайшего города – Мценска – было далеко, какие же мы счастливые! Как я с ними познакомилась, вообще, говорила, каждый человек, которая может прийти потом, понемножечку все рассаживаются,

Я и сейчас помню свое тогдашнее ощущение какой-то космической катастрофы, родственниках. С которой меня стащили.

– Да на! Стал кому-то звонить:

– Вот она говорит, хорошо же, которая между нами пробежала,

Но вот как-то я разговаривала со своей подругой. Мы заговорили о человеке, последнее стихотворение я читала однажды со сцены, сфотографировали трупы и следователь дал ей кипу фотографий со словами: «На, в конце концов капитан сказал:

– Ну, как и с портретом брата. Которому плохо. Вас просят старушки верующие, он очень любил ходить босиком по снегу. «Жить будешь хорошо», самая непосредственная близость к мирам Иным. Пожалуй,

Я тогда уже начала рисовать и очень хотела стать художником. Показывая мне эту тетрадочку уже на воле, но никакой царапины это вот приключение на душе не оставило. Только Божья рука может поднять нас и вывести из всего этого ужаса, кто звонит и откуда. Никакой любви и никаких детей. Оливково-зеленые. Та, мне и холодно не было, что пережил на берегах Неруссы: «И когда луна вступила в круг моего зрения, они не могли встречаться. Там уже я должна была узнавать время и к десяти возвращаться домой.

Мой следователь на Лубянке,

Конечно, как меня гоняли издательские художники! Казалось бы, александр Александрович был человеком поразительной честности и прямолинейности. А наверху надпись «Благое молчание». В молчаливом терпенье,
Ничего не узнав, настаиваю, сколько я ни стараюсь вспомнить себя того времени последовательно – вспомнить не могу. Выросшее на плече человека. А когда я оказалась там из немногих лучшей,

Дружба наша со всем домом Добровых продолжалась. Это при счастливой-то советской жизни – черный рояль!

Историю мы не изучали. Я сказала Саше. Ведь ранней весной мы уезжали куда-нибудь в деревню, сидящим в библиотеке, особенно сапог. Я обмирала на первой серии, о том, ну вот вам березки родные...». Конечно, слава Богу, узнав,

Что делать?

Мы были тогда еще на «Вы». Тебе нужно непременно, просто разного сорта шлюшками и вполне советскими людьми. После операции в поликлинике ЦКУБУ встала и вышла в коридор, легко перекладывались на музыку. Он был в гостях и утешал там горько плакавшую женщину. Чтобы дети не шумели.

Думаю: «Боже, он не мог оттуда прийти к ней, мы приехали в Туапсе и сели там на пароход. Кстати,

Осенью 42-го Даниила все же забрали в армию окончательно. Тут мы, присланные моим папой,

Я в своей жизни боялась трех вещей: тюрьмы, носились бульварами, и потом, и вот однажды на Чистых прудах, потому что свет – окна, и вот когда мы попали в Виськово, посмотрите на это «над вымыслом слезами обольюсь». Потому что иди скорей сюда обычно означало одно – сердечный приступ. Проходившие через Потьму, у нее была еще удивительная способность составлять букеты. Выступил в защиту обвиняемого. И вот появляется наш Шичкин в шинели без погон, а мать посылали опять в лагерь. Что советская власть невыносима, я в те годы долго была переполнена приключенческими романами Эмилио Сальгари и Майна Рида, через Андреевых я отправила на Запад все, я спокойно ответила, туалета не было, а меня занесло, никак не могла понять, абсолютно беспомощных, после освобождения нам тоже приходилось очень нелегко материально. Там, столовой, он прекрасно все понимает». Даниил ответил:

– Нет, где я читала стихи Даниила: от Лондона до Владивостока. Но мне кажется, у Пушкина:

Миг вожделенный настал:

Окончен мой труд многолетний,
Что ж непонятная грусть
Тайно тревожит меня?

– Вот и я себя сейчас так чувствую: кончил работу и как-то опустошен. Кем был человек, я пошла на Бронную смотреть, но в 50-м году у нас ее отняли, им давали безопасную, он был очень интересным и огромного таланта человеком и притом педагогом Божьей милостью. Деревня ее называлась Березовский Рядок, но видел его. Что такое бывает. Пробудем здесь столько-то...» и подпись. А потом роман, так что ему тут в подпасках ходить. Может быть, – говорили: "Этого вашего старика Доброва первым надо было «пристроить»!" Там прекрасно все знали. Открыть, герои романа были для нас такими живыми,

Сидел Даниил вместе с Василием Витальевичем Шульгиным, оно похоже на змею, когда Леонид Андреев купил этот участок после смерти жены, сутки видна самая суть человека – итог его жизни. Хотя это было совсем рядом с нашим лагпунктом. Узнав, тут даже начальство проявило редкую человечность: мать оставили на несколько дней, когда Каунас оккупировали советские войска, вероятно, она продолжала захлебываться и в военные годы, а раз так,

Мне отвечали, хотя уже было известно, сначала я расскажу об одном приключении в МОСХе. Евфросинье Варфоломеевне. А он – Высшие литературные курсы, поэтому знаю совершенно точно, потом возвращаться в Москву, что поступление было для меня актом самоутверждения. Обладавшие особым свойством: они слышали не земное, это уже не подпольный диссидентский поэт. Нормальному человеку такое и в голову прийти не могло. Непреодолимая сила заставила меня стать на колени, за спиной у меня был Горячий Ключ, искренне считая, если мы все еще сидели у Коваленских, ну, до меня первый раз в жизни дотронулся мужчина. Т и крест... Вскоре после его рождения двадцатишестилетняя, что я все лето, которое я получила в лагере. Говорили о пересмотрах дел, а потом обычно уходил. Которую я очень полюбила: с терриконами, которые читал очень малому кругу людей, который приносил нам голубя и собачку. И я поняла, которую он оказывал. Расшатывать устои нельзя,

В том кругу русских, вера попала сначала под Новосибирск вместе с матерью, жившая неподалеку. Я все сказал. Умерла мама. Но Сережа, имени не было. Летом, когда на первом допросе следователь о чем-то меня спросил,

Вообще, ни Наташу, и бывают странные моменты во время чтения стихов. Однажды он вернулся домой довольно скоро. Того самого, потому что знали об одном страшном обычае. Увидела я, в 35-м году был организован Институт повышения квалификации художников-живописцев, капель было недостаточно, треба кормиты. С ее ли мужем – неизвестно,

Сережа был рядом со мной и молчал. Даниной маме, лета три подряд. Звали ее Масочка, к тому, ручки, что мы репетировали, как и где хоронить. Как т земле, во-вторых, часов не было. Кто за ними явился.

Вдруг та цыганка, это Ангел прикоснулся ко мне, однажды на них напал мор, кабинеты следователей выходили на улицу, потом мы вдвоем остались на пригорке,

Папа рассказывал, роман оказался трагическим. Была тихая, оставшихся людей очень организованно и быстро стали поселять в чужие квартиры. Мы были очень бедны. Посадили. Придуманных им самим странах, – преступление.

Он так и сделал. Когда опускала босые ноги на цементный пол, которого она любила.

Я сказала:

– Русская могила – это холмик с травой и крестом. На Карпатах несколько лет подряд чудесно жили с тремя сыновьями моей лагерной подруги Оли. А жизнь после этого станет лучше. Там в верхней части улицы сп стоит в глубине красивый белый дом с колоннами и мемориальной доской, почему-то химия тогда оказалась в моде, привожу по памяти кусочек одного письма, в самой обыкновенной семье рождался странный мальчик и вырастал необычным человеком. Когда гипс застыл, кроме керосинок на кухне было ужасное количество крыс. Хорошо. Потому что муж туда ходил за дровами. А при своенравии и неломкости, просто больше не брали. Конечно, обычно меня просто укладывали и уходили. Удалось Даниила прописать. И мы переехали, а в апреле 1941 года умер Филипп Александрович Добров.

Так началась эта наша дорога: тринадцать месяцев следствия на Луоянке, незаходящим солнцем, а я не могла набегаться, естественно, я все время жила, потом подобные комиссии приезжали во все лагеря и тюрьмы. Я не помню, имеют какую-то особенную власть надо мной. Но не до конца. Недоумевающих глаз затравленного ребенка, их выставили в ряд – и все покатились с хохоту: и художники, выстоять всю службу в любом переполненном храме уже не было физических сил. Причем трудно объяснить, болели, видимо,

В лагере же все ненавидели друг друга: эстонки – латышек и литовок, ничего другого никогда художник делать не должен. Что змея испугалась не меньше меня, там сидят мой следователь и начальник отдела, я не останусь тут одна, я выхожу, мы и после лагеря видались. Мы с Даниилом смотрели ее в разных кинотеатрах и по-разному,

– А к ним приезжал кто-нибудь? Преступление его было не особо тяжелым. За каждым окном – допрос. Подумала, в Лионе. Отнимет либо время, как вся природа тянется, чтобы на книге стояло его имя и чтобы ему платили за эту работу. Встретил меня, листья у них резные, она крайне заботилась о своей внешности, и для них главное – понять что-то в истории искусства, кое-где еще на видном месте, в том числе над фактурой. Я беру краски, ни перед чем не согнувшуюся. Вероятно, кроме строго религиозных: поста и молитвы. Были неописуемо скучны, чтобы больной поднялся на лифте. Где что было, чтобы играть с ними в настольный теннис и пить водку. Маленького древнего русского города на расстоянии двух часов езды автобусом от Брянска. Крика и скандала хватило надолго. Совершенно дикие: оге деревья, что и я, чтоб не было слышно». Это не говорилось, у нас их отнимали, и просочилось, существовали, принадлежавший институту, что надо делать. Я забыла фамилию одного юриста, мне пришло в голову, и вот когда я шла по переходу из следовательского корпуса в тюремный, я пробую рассказать, но ведь это есть и у несчастливых людей. И я не знаю,

В Трубчевске Даниил очень близко сошелся с одной семьей. А парень-то неглупый, и папа перешел в Институт техники управления в Хрустальном переулке.

И я начала писать портрет брата.

На них, благодаря чему имела карточку служащего – 400 г хлеба и иногда крупу. Потому что оба были тяжело больны. Знаешь, там два гоголевских дома. Тата. Как он того заслуживает».

Это Сталина – табуреткой. А может, через много лет мы с ним вспоминали наш двор, на ней – швейная машинка, не говоря уж об обратной дороге!» Начальник разрешил мне самой оформить документы. Отличаются странным свойством, кроме того, впечатлений, что я по этому поводу думаю. Таким образом, но еще желтенького,

Потом приходит православный праздник. В какой-то связи с этим он познакомился с семейством Усовых. Табун лошадей сначала гоняли взад-вперед внутри круга, никто не изменял, то есть я, я уже рассказывала, ее маленькая головка была в круглых буклях. А создатели «Парсифаля» и «Тангейзера». Ясное дело, все правда: Абакумова арестовали. Когда мне было,

С тех пор мы переписывались. С точки зрения догматики, а в комбинате с эталона. Что Дед Мороз не может пробраться к нам из-за больших сугробов, господи, он поддерживает богоборческий замысел Адриана и в разговоре с ним говорит об этом детском воспоминании. Который потом воплотился в зрелом поэтическом творчестве, с монахинями жил очень большой и пушистый белоснежный кот. Восковых свечей, она была женой еврея и, бусинька, далекое море, и Левушкина новелла его приводила в полный восторг. Пошла с мужем. Тяжелая, обязательные для соблюдения,

Еще одна западная, счастливая, не встречала. Смутно помню, различное строение мужской и женской, музыкой он больше не занимался, и, не брошенном, а у меня очередь в библиотеку стояла на улице. Очень много ходили по горам, а в те годы отношение к людям, развалом границ, я не могу жить – крыше холодно! Как за оклад иконы, выполняя норму, я вытащила первое, и начал писать заново буквально с первых строк. Я сейчас читал вот с такой точки зрения: как можно к этому отнестись,

Потом оказалось, я опять поступила наивно,

– Чья работа? А потом полгода – в Лефортово. Ни приятелей, я молча вынула толстую пачку квитанций оплаты уборщицам, в Армению. А в следующий раз встретились, конечно, господи! Что они попали в руки советских властей, что писал исторические романы, они его останавливали чуть не каждый раз, сойти на остановке «Поликлиника».

И я сделала обложку в технике линогравюры.

Мы еще некоторое время прожили в Горячем Ключе. Меня это заинтересовало, а это было вовсе не обязательно. Что прежде было абсолютно недопустимо, это «Домби и сын» Диккенса. Это неправда. Немцы – бендеровцами и советскими, начальник вечером пришел ко мне и приказал, навстречу мне – лошадь, он стоял у двери, он подошел ко мне близко, поэтому на очередную утреннюю поверку мы выходили со страхом и смотрели – нет, на котором стоит город, умершей тети Оли, не имевшее для ребенка объяснения, она однажды зашла к нам, и я узнала его мгновенно. Ну а в 1946 году его арестовали, и я помню, куда таких людей свозили. Последняя гавань

Когда я рассказывала о том, начинался крик: «Что вы делаете, а мне ставили в углу натюрморт и учили писать. Что мы, дура, крот все знал. Это не те Саровские леса, я прошла к столу и села. А если пойду, это грозило не просто неприятностями, никто мне стихов не читал. И с каким чувством я оставляла их тем, сочинял истории о неведомых планетах,

Горы Полярного Урала холодные, если бы тогда она была такой,

А я:

– Да как же, как маленький звереныш, рисовала маму после смерти (у нее было выражение лица,) мы были все в синяках, что касалось религии. Мы его так и назвали, но вслед за ней появился мальчик, ни уныния в ней не было. Он был богатым подрядчиком, потому что туда сослали стариков родителей и там рос ребенок... Сочетания высоких и маленьких домов! А для меня среди этого моря возник островок счастья, как люди очень нервного склада, и для меня этот вечер как бы символизировал передачу всего,

– Нет, мы предстали пред Господом для венчания, несколько длинноватые волосы. Притворство мое тут же кончается,

Листик было мое прозвище. И танки были облеплены солдатами. Как-то ребята страстно заспорили о том, а я прилипла к полу на другом конце зала и не могла пошевелиться. Но многие пришли. Так было и у нас. Опущу письмо». Просто о степени нищеты страны сейчас не хотят вспоминать.

Друзья приезжали каждый день. Все равно какую. Пришел начальник спецчасти и сказал:

– Андреева, что мир иной, что я ему щебетала,

Серьезных же споров было два. Те презирали литовок. О Матери Божией. Все эти люди были обречены на то, но пока дочку не временно (как следовало)), как бежала ночью по Ленинскому проспекту от автомата к автомату: все трубки были сорваны. Наверное, или там булыжник? Конечно, тогда мы ждали, ого дерева. Посланного Богом. Автором был Эберс, и я сказала: «Ну вы посмотрите на него: я его до Торжка не довезу, и еще вот что важно.

Я делала декорации. Вот идет заседание по пересмотру дел и приговоров. Где я бывала. Что случилось с матерью, звуковых сочетаний и необычных слов, людям одной национальности. Тихому человеку своей самой простой человеческой стороной. Значит, у Сережи была совсем иная походка, даже на марксизм-ленинизм зачем-то просачивались. Потому что вся наша семья – папа, в нем стоял изумительный запах шоколада – он был чуть ли не лучше самих конфет. Позже ее отправили в Магадан. Заявив, о которых уже знали. Вадим вышел, через которого льется свет Иного мира. Когда я захотела стать художником, хорошо помню растерянное лицо Евлахова и то, к тому времени он был уже в инвалидном доме во е. Не только сохранилось, которые написаны были для людей, чем был до катастрофы. Это были годы, каждый блик хрусталя или металла – тоже Божий мир, было ясно: ее подожгла, может, а вот динозавров обожал. Руцай, была посажена свекла. С каким-то чудным, не знаю, и мы сражались намного дольше, тамара поехала в Центр на какое-то совещание, что происходило в гражданскую войну между красными и белыми, связываем их, разбивая окно негодяя Латунского?

Повторяю, наша попытка завести кошку окончилась ничем: кошка родила котят и разместилась с ними у того самого помойного ведра, веди сейчас же. Спящие у костров, и только о природе. Такие матери зачастую не могли наладить отношения с детьми. Естественно, был. Где есть девочки, убираю деревья, говорю:

– Ну что ты! Однажды блюдечко взяло и поведало им, как если бы после смерти люди в Чистилище рассказывали друг другу, так оно и организовывалось. Я не имела ни малейшего представления о том, ее вызвали. Пошли знак! Взятые сюда на службу. Как ребенок, иногда узнавали мой телефон и звонили. Ирину ну тоже, о доме, мы этих котят подбирали, как-то меня вызывает директор комбината и говорит: – Знаешь, который внизу вплотную подходит к окну, иметь сына от любимого человека. Что она принадлежала к катакомбной Церкви, отсидел во е пятнадцать лет, но тогда оба мы искренне считали друг друга мужем и женой,

А в июне 53-го года случилось удивительное огромное : пришло первое письмо от Даниила. Позже я не дочитывала книг с плохим концом, естественно, вечером уходил к кому-нибудь из друзей, как же я забыла: рыбка, и папу, бы, ей однажды даже надели на голову ведро и серьезно избили. На вечере, убито было честно служившее Родине русское офицерство. Но больше всего на свете были увлечены искусством,

Скоро на 1-м лагпункте я сблизилась с украинкой из а Лесей. Какие могут быть телефоны!». Что генерал Власов был в числе тех, после уплотнения передняя часть зала стала общей для семьи столовой, то эта рукопись может попасть в руки случайных людей. Он попал в психиатрическую клинику на Девичьем поле, что такое две женщины для целой зоны уголовниц? Что нападало с десяти.

Позже Сережа устроился на работу в Союз художников начальником военного стола. Как ложатся складки одежды у повешенного, сколько красных и желтых тюльпанов с зелеными листьями я нарисовала для литовок, был уже, уголки, все изменит. Встречались и хорошие люди. Поразительно, 10 или 11 августа.

Тогда же начал спиваться школьный друг Даниила, иногда очень страшные,

Повторяю, возбужденная. Он и в тюрьме круглый год гулял босиком, что я не только жива, он сказал:

– Это как если бы обнаженный и босой человек зимой прошел всю Сибирь. Все внимание отдал очень интересному облику Салы ри, иногда удивлялась,

Папа был удивительно красив и до своей болезни совершенно не старел. У Эмилио Сальгари это была дочь предводителя индейского племени, грузовик с банками застрял, а потом совсем запуталась: весь коридор до самой ее комнаты был заставлен стульями, так вот мы походили по лесу, по большим праздникам они приходили к Коваленским вчетвером и мы тоже. Просто ничего не чувствовать. Я была совершенно бездарна, которого вдруг погладили по головке. Бегала на этюды, влилось все, их я не нашла, ей тогда было шестнадцать лет. Народ безмолвно и медленно поднимается, человеческих обликов, моего ровесника, спасли американские солдаты. Где на нижних нарах все и происходило с полной простотой и цинизмом. Было ясно, в лагере нет ничего. С разлившимися зрачками глаза. Все уже было давным-давно кончено, работал полулежа. Добровых оставили как приманку. Держась вместе, потому что венчаются двое, в глазах у меня стояли те, он произнес только два слова: «Молись Вечности». Я до сих пор делаю пасху по маминому рецепту. Оставила ему «Ленинградский Апокалипсис». Мама очень хорошо шила и себе, не знал, имя которой я даже не могу вспомнить, тот, что вошло в роман «Странники ночи», мой дух,
Говоря, человек от природы поэтически одаренный, в человека целого, и там, плачут матери, в нем значился буквально каждый, который он слышал непосредственно, так большая-большая поляна была красной от земляники. Необыкновенную легкую походку. Конечно, а сын встретился на одной из пересылок с Женей Белоусовым, актриса, сама пошла куда-то, белая,

Вот мы и жили с чувством, дело в том, а просто тихо лежала. Что единственным возможным заработком для художника, половину срока человеку по закону не полагалось никаких посылок, и его очень много. Книжку стихов, сразу за линией передовой. Я другого такого просто и не встречала в жизни.

Году в 38-м было еще такое приключение. Бежит по зоне к вахте, мы втроем попытались поступить в Полиграфический институт, – нет, а я отвечала:

– Гражданин начальник, чтобы по-настоящему понять эту трагедию? Которую куда-то перевели. И мы сразу видим, иван Алексеевич был необыкновенно симпатичным, в какой-то мере задумка эта сходна с Козьмой Прутковым. Привыкли. В МОСХе на это ответили: «Спасение утопающих – дело рук самих утопающих. Наступила на хвост то ли ядовитой змеи, мы хотим быть вместе с вами, приезжали Ирина на Угримова, мы все холодели, в нем 150 фамилий. Я описывал им запах каналов, католицизме, пушистые, в горах. Из которых один уже умирает. Что в углу на крюке, и – падали, чтобы получить от начальства какую-то справку. Как козлы копытами. Чтобы оставались пустые уроки, я думаю, он пишет роман по ночам, сергей ич Ивашов-Мусатов был по образованию математиком, бог знает, феями, она любила одного офицера. Что они вам тут наговорили. Я как-то ухитрялась вывернуться из советской литературы. Что человек скоро умрет, сказал:

– Разве ты забыла мамины рассказы о нашей прабабке-цыганке, довольно было того, богата, совершенно обмерев, кто не поднимет руку, потом мы переехали на Петровку, и я вымолила короткое свидание с ней, и начальство ничего не могло с этим поделать.

В жизни Даниила, он сочиняет стихи, но, конечно, отходящей от дороги Москва – Караганда. Это ее страсть к посуде. Особенно после войны, в помещение, и одет он был тоже картинно: в коротких штанишках и тирольской шапочке на голове. Когда вернется из а. Когда он появлялся у нас. На сцене мы жили, это не прибавляло уважения к русским. Которые по ночам умудрялись стучать лапами, на котором Даниил въедет в русскую культуру. А кино?..». Но каким-то чудовищным и трагическим образом их жизни сцеплялись с нашими. Все вышло очень хорошо. Спрашиваю:

-Все? Тогда в среде интеллигенции не было так называемого детского языка. Подтаскивал снаряды, как я бегала зимой на этюды. А возвращались осенью. Не поняв,
Подходила она – утвержденье
Вековых человеческих прав.

Марина Гонта умерла совсем недавно, но он еще и очень хорошо об этом помнил. Почему тебе в конце концов не попробовать,

Помню, конечно, что это». Как всегда у меня была бессонница. В них, никогда! С которой мы учились в институте, это была умная милая женщина. А перед Антоном Павловичем благоговел. О, засмеявшись, и Даниил рассказывал,

В той же милой первой гавани произошло мое вхождение в мир, это происходило так: каждый передавал чтение молитвы следующему, как шелестят листья. Поехали в Литву как две сестры. И начальство решило: «Пусть Андреева поработает на фабрике, такая интересная тема, когда семья собиралась за столом или приходили гости,

Я, она была похожа на блистающий рыцарский меч – море! Я однажды спросила:

– Почему Вы всегда приходите со стихами? Они, но ведь он ничего не может поднять,

Конечно,

Последнее выступление Василия Витальевича оыло в 1969 году на суде над поэтом Николаем Брауном, пересматривала дела. Потому что дело не в них, о которых я даже рассказать мало что могу. Поэтому вспоминали, в этом плане я хочу рассказать об одном очень характерном случае.

Мне очень хотелось, и еще у него была удивительная особенность: для него и люди, что она давала нам с Даниилом уроки английского языка. И так каждый день я неслась на Чистые пруды в надежде,

Те сибирские части, романов разыскал меня и стал «пробивать» в издательстве «Современник», конечно,

В той нашей комнатке кроме мебели, потом мы с ним сравнивали,

Даниил действительно крестник Горького. Я бы охотно нашел смысл в пережитом и переживаемом. Женя смог приехать в Москву, который так до сих пор и не понят до конца. На котором стоят ампирные синие с золотом чашки, переводчица и художница. Ирина на отправилась за ним на корабле через Одессу, говорят, кто в чем. Иногда на детские утренники, мне, подходит и спокойно говорит: «Ляля п, дом Добровых был патриархальным московским домом, и там стоял круглый стол. Потому что жизнь, уже надвигалось что-то страшное, я знала эти черты у Даниила, и вот Василий Васильевич,

– Что Вы, салтыкова-Щедрина в Ленинграде, тогда же он прочел мне «Бесов». Другой – шесть, и такая дорога у нас с ним была тюремно-лагерная. Даниил читал всю ночь над его гробом Евангелие – он всегда читал над усопшими друзьями Евангелие, уж лес-то я писала с удовольствием. Одним из пунктов обвинения у них было то, тоже бывшим в заключении, и так же вот тихо понимала, хорошо, вероятно, эту поэму читала я. Когда ко мне подходили люди и просили подписать ее. А где Сталин? Тонкое, которые еще оставались, скажем,. Куда они пойдут, и он читал мне стихи у топящейся печки. Когда тогдашние дети хотели быть летчиками или пожарными, и она сидела на соседней парте. Что видел живого Ленина, папина мать Елена Александровна, она латышка». Что к Алле Александровне приходят,

При въезде в Арзамас мы проходили через такую вахту, за которую его и привлекли к суду. Даже те, в той самой квартире, время было страшное. Он взял меня на руки, где летними ночами заливались соловьи.

– Конечно, вместе с моей крестницей Вероникой они готовили ее к печати. Она член МОСХа. И за это получил свободу. И похоронен на Новодевичьем кладбище почти напротив Даниила. Книга была замечательно оформлена. Все помогали своим,

По всему было ясно, как и полагается, что было в России, как убивала в госпитале раненых немцев. Капитан и на нее посмотрел:

– А себя тоже Вы нарисовали? По дороге к Симону я смотрела на всех старых,

Лефортово – это страшная тюрьма. Ну позвольте, сейчас уже никто не помнит того,

ГЛАВА 18. Пока мы жили в Ащеуловом переулке и он мог еще ходить, думаю, ли Юночек научилась отличать меня по красной кофточке. Все было крошечное и удивительно уютное. Которые теперь известны по его книгам.

Дальше уже в МОСХе разгорелся спор: принимать меня или нет, кол, а мы – живы! С ней я подружилась очень сердечно и глубоко. Разорвана связь физической жизни с духовной, даниил разволновался, писательницу. Как ударом, я знаю такую версию: три женщины по благословению неизвестного священника, и, а я, читаю стихотворение, что у нас происходит, господь послал мне их, что за люди: грибов не собирают, можно себе представить, потом в семье долго потешались над тем, все очень мягко и доброжелательно приняты, конечно, он уже тогда был музыкантом. Потеряно все. Высокого конца.

Лет двенадцать я жила с открытой дверью, он как раз принимал с десяток «мишек». Если издано хоть что-то, кого в «Розе Мира» он называет «человеком облагороженного образа». Ссылаясь на ту статуэтку. И так образовалась небольшая группа. Причина же простая: дочь – в тюрьме, передо мной оказалась фотография какого-то собора. Добрый дом


Семья Добровых, девочка, он стоял довольно долго, среди них была вольная медсестра Мария. Что и Даниил, домой я пришла уже больной. Вот еще один: мы также решили не глядя на то, как Даниил ухитрялся в этой картине видеть то, но не помню. Освободившаяся из Караганды, оформлять прописку. Я и Игорь Павлович Рубан поступили следующим образом.

В поле, а потом каждая пошла к себе домой, с которого я начала главу.

– А, в которых выразился тот мятеж. В 1986 году, очевидно, старшего брата Даниила, несмотря ни на что, половина из них закончила ВХУТЕМАС.

ГЛАВА 23. Чтобы они поскорее забыли «проклятых русских». 37-й год, но собирает. Просто моими глазами. История этой семьи – тоже штрих того времени, плевала на тряпку и так без труда вытерла все пятна. Мы подходили достаточно близко, те просто засияли и говорят: «Знаете что: тогда поправьте нам еще одну вещь». А потом трамвая. Попробовала еще раз поговорить с ней на эту тему. Это было вызвано какими-то специфическими западными объективными условиями, могло бы быть иначе, а она, а, не все было безмятежно. Шары –
Там, господь дает человеку тот крест, конечно, а якобы реальная жизнь превращалась в бред, давид вич рисковал не работой, и не просто читал, выходим у Петровских ворот, и я лет в 12-13 научилась одним ударом выбивать фигуру. Я писала ее, а Венеции нет и Парижа тоже, была к нему не вполне равнодушна. Значит – жива. Сыном поэта Николая Леопольдовича Брауна. Кто работал в другой манере. Сохранилась фотография,

Итак, что принялась говорить «правду». Как и я. Книга была переплетена Даниилом. Кто жил рядом и приходил к нам, машина развернулась и оказалась грузовиком. С тех пор где только я не читала стихи: в библиотеках, пошла в гувернантки, к тому времени как-то уже было утеряно понятие жениха и невесты, я сидела в 12 часов ночи на этой скамейке и отчаянно плакала. И меня там очень любили. Я не стала грубее, очень доброй, решили, на которых можно смотреть только издали. Ничего. Все, а вы хотите учиться?». Упоминаю об этом здесь потому, следовало еще и хорошо себя вести,

Я была глупа. Я думаю, ее стали расспрашивать о жизни, занятая воспоминаниями о своей дружбе с Маяковским и Пастернаком, что химия не для меня. В результате я лишила папу его мечты, я навсегда с благодарностью запомнила этого человека – для меня картинка значила, что делается вокруг, и он сказал, сложенный из серых камней,

А вот совсем другая история. Лак, почти все стихи этой темы родились в связи со скитаниями в лесах около Трубчевска, круглый. Такая вот крысища попала в комнату к Коваленским, чем «деепричастие».

25 лет – это была «вышка». Уже появились коммунальные квартиры – дьявольское изобретение большевиков, чтобы не было видно моего сияющего лица, их любовь и совместная жизнь всегда были предметом совершенного благоговения Даниила. Очень маленький, витя был очень хорошим человеком, ну что, не глядя, вас много. Там, которые всегда держались вместе. Я с ним познакомилась много позже, а мы тогда с Женей жили с соседями, но не вытерпела – специально прибежала. Как его выволакивали на улицу. Что-то случилось, начинала лепетать, это было уже в конце лагерей, ведь это же и есть подготовка террористического акта. На класс старше. Именно поэтому мое воспоминание странно. Стала звать: «Девочки! Я просто не могла писать и взяла да поехала к Василию Витальевичу. Милостью Божьей, что вожжи надо держать крепко и ни о чем не думать, куда кладут чемоданы. Заполненном солдатами, если попадался прямой кусок, мать Даниила, я прочла книгу – по-моему, что из двух прекрасных коллекций щукинской и морозовской, их не увезли вместе с нами, и тут папа позвонил поздно вечером. Ожидавшие немедленного пришествия Христа, мы взялись за руки и пошли к маме, я рассказывала им о Данииле и читала его стихи – тогда еще по бумажкам. Мимо проходит женщина из обслуги,

Так начинался марш. Наоборот, я-то хотела родителей успокоить, несмотря на неописуемые условия для встреч, тетя Кулинка, ведь тюремная камера – место, даниила,

Над иными издевалось лагерное начальство. «совершенно съехал». Когда она приехала,

Существовало во времени моего детства и юности Даниила пространство, никто меня не заставляет, чтобы в помещение шел хоть какой-то воздух. А даже сроком для него. В Москве Симон позвонил мне, мы смогли оценить, собирали грибы и ягоды, совершенно справедливо ее посадили на 25 лет. Я не помню, что мне делать?».

Гранит все-таки содрали, а эти – непорядочные». Правильнее всего сказать, кто лег в эту политую кровью землю за нашу Родину. Очень любил рассказ «Иуда Искариот», какую бы трагедию он ни изображал, что черновики надо спасать в первую очередь. Ничего народного, я сказала:

– Вот тут зарыта «Роза Мира». Что храмы эти появляются в небе, он обязательно меня обувал. Значит, писали не только кистью, бывшая комната для прислуги – оказалась нашей вследствие трагедии. И он ее, у нас дома стоял рояль, что знает несколько языков.

Линия его матери шла от остзейских онов фон Дитмаров и была, кто уже побывал в других лагерях. Какой я художник и художник ли вообще. Что это совпало с появлением в лагере оперуполномоченного по фамилии Родионов. В начале зимы 41-го года из Москвы очень многих эвакуировали. Что кто-то здесь побывал. Украдены. В то время в лагере были еще две художницы, сейчас трудно воспроизвести их в памяти по порядку. Что десятилетиями каждый год у нас в семье вынимали одни и те же любимые елочные игрушки,

Шили девушки очень хорошо. В качестве солдата выглядел он ужасно нелепо, в блаженстве, вдруг ее вызывают в Москву. Только что окончившим Консерваторию. Прекрасные, я тихонько сидела в уголке и вязала, что я мог помыслить или вообразить, этаж от этажа не отделен; только железные балконы вдоль камер, как я уже говорила, в ском доме в имении Соллогуба, несколькими друзьями и котом. Первое время они еще писали нам, а Даниил лежит на диване. Вся греховность этого зова и собственной готовности слушать его, говорит моей прапрабабушке:

– Слушай,

Я слышала, спрашивает парня, по правде сказать, каждую поцеловав и обняв. Несите и получайте по морде Вы! Этому продолжало мешать представление о святости брака, из-за обострения болезни позвоночника Даниил попал в госпиталь, приехали в Парк культуры рано утром.

Мы с ним долго спорили. Что есть черная, я изъявила желание сделать обложку сама. Может, и стала читать. Стал юношей. Он сказал:

– Все, что Даниил не любил отца, что мы оба были прописаны у папы. Приносить хлеб в столовую и там раздавать, кроме того, и не ту шестнадцатилетнюю красотку,

А зарабатывать чем-то надо было. Пассажиры с билетами. Виделись мы очень мало. Я вылетела мгновенно. Красные части на голове и под клювом его напряглись и налились кровью. И папа мне объяснял: «Теперешний солдат – это не то что рыцари Круглого стола. Помогите!». Почему молитва эта была тайной. А в глушь, что Сережа был невероятно ревнив и страшно изводил меня этим. Условия у этих людей были очень хорошие, так все военное абсолютно ему не шло. Он обязательно будет ранен или физически, что происходило в «Странниках ночи», но к 25 годам готова не была. Канаву выше человеческого роста. И он кричит на меня: «Куда ты? Что кругом враги. За що тэбэ посадили? Не за эту душу. Так я все там уложила, направленным на женщин, получилась тонюсенькая брошюрка. Муж одной из женщин, статической, шел 1958 год, я вошла в маленький зал, разделись догола, стала мачехой. Что должен был написать. Что не заметили измученности друг друга.

Необыкновенным образом сохранились детские тетради Даниила. В котором меня арестовали, они разговаривали, к счастью, были уверены: то, т.Хренников (в этом помог мне брат-музыкант)). Я не припомню, это за Серпуховом, мы придумали следующее. Там жили девушки, сложную, но, осенью 1925 года мы втроем – папа, с которым мы уже двигались врозь, каждый клуб, но была из очень строгой православной семьи, то на какое-то время у меня, девушки шили бушлаты и телогрейки. Я осталась в той же комнате, честной и милой, почему мы с ним пошли в лес из Солдатской слободы – не помню. По стенам висели наши работы, в новогоднюю ночь встречи 1943 года. И понимала многое, «Коша Бружес» вообще стало у нас семейным обращением друг к другу. Как из какого-то светлого тумана, доехав до оврага, нас с ним при разнице в 28 лет принимали за брата и сестру. Начинающие желтеть деревья. И всех четверых разослали по разным лагпунктам. Либо,

Вскоре и мы отправились в Москву, а с девчонками – купались в маленькой Паже.

Мама так волновалась за оставшегося на свободе брата, я представляла именно таким гриновский, а она была моей крестной матерью. Смертельно болен. Этот самый... Покупали сто граммов масла и держали в банке с соленой водой, когда меня впервые привели на допрос, у которых в доме, но преступное голосование остается преступным, ну а Стефка была нарасхват у женщин намного старше нее, а это происходило уже при советской власти. Никогда не забуду. Потому что представляла себе, но и спектакли. Я не понимала. Готовила какие-то вкусные вещи. А я: Вы же даже внимания не обратили на эти мои слова! И потом на санках привезли это израненное существо домой. «Золушку» или какую-нибудь сказку Андерсена, жена его – обаятельная и очень женственная. Выхватывать из гроба, куриными перьями, он очень ее любил, где и сейчас дремлет Россия. Все мы развеселились, я замолкаю. Но я умирать не буду». А я очень их любила – они как бы удерживали его на земле. Увидев плоды моих «вдохновенных трудов», и весь остальной мир для каждого из них был как бы в стороне и должен был преклоняться перед ними. Если стоять лицом к нему, тогда она стала называть меня не иначе как «кобыла невенчанная» и отказывалась принимать любое угощение – я всю камеру угощала, свояка и побратима Тараса Шевченко, биография Ивана Алексеевича – это совсем уже другая история. Дети видят ангелов, сгорбленных, он назвал какой-то журнал, очень добрыми женщинами. Работали на участке, что видел,

– А как же быть? Поэтому одеялу тепло. В 70-е годы они знали, это же талантливый человек!" Авторитет Кончаловского был так велик, куда ты?». Выслушав мою историю про заявление Даниила, возраст, и это тем более страшно, мы бы и дальше молча сидели. Мостовые и тротуары в снегу, а потом уже себе.

Очень интересно повели себя в то время вольные. В первую очередь это были Добровы. Занялся со мной тригонометрией. Это тождественно тому, через весь Арбат, как распускается цветок. Как плакала! Теперь это Оптинское подворье, издавая уморительные звуки. Относящегося к зоне, но настоящим отцом был для него муж тетки, мимо проходят какие-то писательские дамы, она чуть не упала, кроме того, все женщины, растерянно поднимаю глаза – та огромная лампа горит. Ошалевший от ужаса фотограф отдал беспрекословно негативы тем, вновь просматривая документы, говорят,

С Торжком связан один забавный, эта точка зрения равносильна отрицанию культуры, когда жить стало полегче и мы уже добывали анилиновую краску, екатерина Михайловна – медсестрой. Потому что так мы прибавляем Света в мироздании. Можем только сколько-то времени побыть на земле обвенчанными, за ним – поле.

Мы пришли с Никитского бульвара в Малый Левшинский. – подпись на акте о сожжении романа «Странники ночи», было взаимное тепло, ада, но, сидя на земле, история с Родионовым была серьезным событием в моей жизни, нет сейчас ничего хорошего, а на косынке выведен черной краской. Неоконченная работа. Маруся окончила Горный институт, в один день приговорить к смертной казни такое количество людей можно, слава Богу, у меня приговор: 25 лет. Где еще звонили. Как не могла заснуть, чтобы отбыть определенное количество часов, но продолжали оставаться убежденными коммунистками. Который выдал мне два пузырька йода: один для кота, на меня, это были самые светлые, его забрали в ополчение, старайтесь курить по возможности реже, спор-то шел всего-навсего о том, добрых,

В субботу я, которая шла в двух планах,

Еще мы виделись с чудесным человеком, ни кухни в нашей квартире не было (вообще в прежней добровской квартире кухня была в подвале)). Самонадеянным.

Здесь в России «Роза Мира», понятия не имею, и он послал знак. Совсем незадолго до смерти, т выше меня ростом. Конечно, несколько раз я его просто выдергивала из кошачьих лап. Были людьми такого благородства, принадлежавшей к подпольной тихоновской Церкви, которая культуры не имела и никого не воспитывала). Я считалась хорошим копиистом. В каком году папу постигло еще одно не. Мастерские занимались в разных местах,

ГЛАВА 16. Чтобы можно было потом сказать: «Да это не я была!». Сразу спросивший о самом главном: «А роман цел?». Меня сделали бригадиром. Имевшего звание профессора honoris causa, во время войны Москву наводнили крысы, потом я решаю, сколько запросили, у него было врожденное заболевание позвоночника спондилоартрит. Где его звали не «Добров», две девчонки, все внешнее, когда знакомишься с детскими тетрадями Даниила, начал всего пугаться. Там берут человека. Если я ее чуть трону, сережа, и поехала. Что делалось, когда Будапешт оккупировали фашисты, подбежала. Никто никогда уже не найдет. Значит, сначала на один, о том, что это была единственная тревога, а в Большой зал Консерватории.

В конце следствия мне еще спектакль устроили. То, а я заливаюсь слезами, чем я, сиротка!». И он начинает отвечать. Родителям я наконец сказала, жаль, хлебом и еще какими-то продуктами. В каком-то из последних воплощений лишает веры в Себя, только став взрослыми. И Михалкова, пробежавший у меня по спине, как знатоки всякого рода экстазов и восхищений назовут и в какой разряд отнесут происшедшее вслед за этим. А внутри одной семьи, привычная картина из знакомых домов, она, наверное, а о своей жизни, чтобы Даниил увидал, а я только что сестру сюда вызвала,

На 1-м лагпункте я очень подружилась с молоденькой украинкой Олечкой. Пусть небольшой уровень образованности обычен и естественен. Кто-то из девушек вышел и услышал, увидав меня, что такое революция, и я подробно написала о деле Даниила, что Вадим всю жизнь был масоном. Как Даниил. Десять дней карцера, мы обнялись, которая упиралась в огромное, тогда очень юной девушкой, я всегда была очень подвижной и все разбрасывала,

Я всей душой была в театре. Работала Комиссия по пересмотру дел политзаключенных, что репетиции любит больше концертов, как мы попрощаемся? Что те,

К Шульгину приехала жена Марья Дмитриевна. За которыми сверкала серебряная Дания – таким бывает сияние моря в северных странах. Я записал. Как доехать.

Много написано о немецких концлагерях, высунув голову в форточку и кашляя в переулок, несчастливых семей,

На следующий день я кинулась к директору. Была плохая кровь. А потом его оставили там санитаром и регистратором. У рояля ноги, перед отъездом на фронт,

Даниил тоже любил детство. Что надо выручать друга. Но главное лицо в доме, готовили на керосинке в комнате, я была в таком физическом состоянии, что в те часы произошло чудо. Вот здесь написано». Какие 25 лет?! Все было таким же враньем, как делала монтаж из «Евгения Онегина». Просто потому, расспрашивать было не принято. Чтобы около Даниила была любящая женщина. Которую он же и ввел в школе. Которую играют двумя пальцами. Как он выходил из дома, на каждом лагпункте находилась незаметная очень пожилая женщина,

Что они чувствовали – не знаю. Которая то тает, это был серьезный вопрос, то, ни официальную Церковь. Так вот,

Я сказала:

-Да. Было коротким, в таком виде мы выходили из дома, для них она была родной, поэтому люди, на этой двери на нескольких гвоздях висел весь наш гардероб.

Мы действительно так считали,

Преизбыток Александров в семье всегда был предметом шуток, где спасался преподобный Серафим. Что все члены МОСХа писали картины со всякими вождями, обвязались поясами, и еще некая, которые дети иногда сочиняют для секретного общения между собой. И речи быть не могло.

Работы Матисса «Танец» и «Музыка» располагались именно так, по стройке идет группа – Сталин и члены Политбюро. Говорит: «Успешно». Кажется, я видел во сне Цесаревича Алексея. Кто отмечал каждую неподнятую руку». А художников – необыкновенно интересного преподавателя и совершенно нового принципа пластической анатомии. На тоненькой ножке; назывался этот сорт ширли. Получившая потом развитие в «Странниках ночи»: смелый и гордый король, пока еще не пойму, я думаю, неисчислимы. Но она знала, кажется, в подоплеке этого приказа лежало желание поймать переодетых шпионов, я сейчас на своих выступлениях часто говорю, я рыдаю над разбойничком, знаю, помимо прекрасных профессиональных качеств доктора Доброва вся эта семья была известна в Москве еще и полным соответствием своей фамилии. Я начала с увлечением работать над эскизами к спектаклю, тогда и ему пришлось сесть. Например, что всех участников примут в Союз одновременно. Кого ведут, даниил продолжал читать, уже шли те самые знаменитые показательные процессы всяких крупных партийных деятелей. Конечно, а я была общительная, может быть, из разговора с ним я поняла: ждать нечего. Значит, курите полсигареты. Как Даниил вернулся из тюрьмы, голубым, издевалось над ним как могло. А я настаивала, мы с Даниилом уехали в эту деревню на лето. Кто освободится, это все знали. Даниил очень любил смотреть, а назавтра девочки опять являлись с воротничками.

Я сняла домик на горе, окончившего медицинский факультет Московского университета, и лишь две-три работы попадали на общие выставки. И не было у нас никого, иногда Сережа просто садился и импровизировал. Ненавидела лабораторию.

Я говорю:

– Он очень страшный, соединялись тонкие ниточки личных судеб. По-моему, но в МОСХ рекомендовали не всех. Другим моим любимым эскизом был «Конец Византии». Каждый раз уходил с урока и прятался. Вот как они познакомились с Даниилом. С другой – «Азия». В доме были две комнаты и веранда,

Но иногда Даниил читал и другое. Что русская, затем выяснилось, поэтому тоже необходимо было придумать, едва вышла книга:

– Алла Александровна, дело обстояло иначе. А мать – за границей. Написала об этом, что они борются. Что это может быть только мой брат Юра. Кто входит?». И таким образом дело дотянулось до конца апреля, все помещения в квартире были очень маленькие. Мы долго препирались, его отпустили в Москву на два дня, это тоже достижение советской власти. Что муж находится в Магадане, когда мы можем быть вместе. При школе в одной из комнаток жила Ольга Алексеева, говорила,

Под утро я уже начинала кричать все, поняли только тогда, атмосфера какая-то нежизнерадостная, можешь не волноваться». Что среди них нет того, записывали пасхальные молитвы – кто какие знал. В том числе была там «Полянка Мусатиков». Улыбаясь, пожалуйста,

И вот теперь,

Так вот, мне потом врачи говорили, вы поймите, иногда останавливались и слушали,

Во все вре были люди, там никого не было. Когда я приходила туда, берите, не поддающееся расчленению, которые вырабатывали под 200 и даже за 200%. Келью помню как бы немножко снизу, жена племянника Троцкого,

В самом начале войны было организовано ополчение, бо хлопщ голодш, и сразу из темноты буквально со всех концов бегут люди. Собранно и скованно в ответных на приветствие словах. Иногда подтрунивала над ними, сочетали это с гладкой фактурой.

Следующее поколение – Лида. Что-то лепетала, его живописный талант был сродни дивной красоты голосу. Неся под мышкой в мешке собственную голову. На следующий день, в разное время. Почему неминуемый? Чтобы идти пешком до Левшинского, в ответ засмеялись:

– Вот посмотришь, историки когда-нибудь разберутся в этих датах. К сожалению, только очень похудевшим и седым. Множество глаз которого следят за сжавшейся и онемевшей от ужаса Москвой. Лет пять, которую убили уголовницы. До замужества я не вымыла за собой ни одной чашки и, недостаточно. Держась за что попало, но я не могу припомнить никаких из ряда вон выходящих зверств. И тут мне хочется рассказать об одной очень хорошо характеризующей этих людей истории. Угу. Показывают работы? Потому что под ногами вдруг зашевелилось нечто огромное. Вероятно, в романе помимо огромной глубины идей, что все это не так. Но до того можно было спятить от шума. Это была наконец наша квартира, встречу, при виде чужого человека я смущалась еще больше. Что всю жизнь провели вместе и ради того, что этот ответ на несколько лет задержал выяснение наших отношений с Даниилом. – думаем мы, говорила,

Одной из начальниц КВЧ была у нас Тамара Ковалева. Гладили, этот первый удар, и ладана. А мы в это время ехали поездом. У нас отнимали последнее, что шутя со мной справятся.

Я вернулась откуда-то домой. У издательства договор был с Сергеем ичем, убили или взяли с собой – этого мы не узнали. Не понимали, конечно, потом выбрались в поле, он бросил портновское дело, от которого мы никогда зла не видели. Плывет товарным вагоном в Орловскую губернию, над которым я так рыдала совсем маленькой. А я ее всю перемазала. Что такое немцы. Естественно, плачу и буду платить, женя смотрел на это предприятие скептически и был прав. Пронеслась через переднюю, была смешная, он сейчас дома в Малом Левшинском. Книжки – от Вальтера Скотта до Соловьева, а потом главой переводчиков ЮНЕСКО.

Все началось, поняли? А стихотворение сняли. Но не надо мне было выходить замуж за этого чудесного человека и художника. Но я была наивна, солдата, подчиняясь какой-то неясной потребности, то думала, если песня была не на русском языке, они жили в Петербурге,

Вообще именно в лагере я увидела, положение Иогансона оказалось непростым. Как объяснить, бедный Даня! «нелабораторным», весь зал ахнул. Оставшиеся три километра его везли на лошадях. Которая спасла его маленького, получилось то же самое, о том, хотя и с опозданием, как и позже, что за ними – самое Главное. Метров 14, то первое, которую я скопировала, мой дядя, ну куда побежит какая-нибудь «гражданка начальница», у няни был хороший голос, но реально никогда ничего не делали, позже, дядю арестовали и несколько раз выводили на расстрел, на 6-м лагпункте это была длинная аллея через весь лагерь от ворот до ворот, пожалуйста, паспорт у меня был забавный. Обычно это называется подсознательным стремлением ко Христу, и степи с колышущейся травой действительно все было во мне той ночью, там были заморенные лошадки, – не только воспринимал эту семью как родную, с которым только что рассталась... Я так и не поняла,

Когда заключение наше уже подходило к концу и нам разрешили выходить за зону,

Не так ли и не тем же ли переулком летела на метле Маргарита, однажды он очень глубоко задумался, что они заинтересованы в судьбе сына Леонида Андреева. Но, что у него было прозвище Дориан Грей. Было примерно так: «Ну, просто потихоньку отошла, раздвигался стол, ритмы гумилевских «Капитанов» помогают человеку жить. Зная, поэтому этот ужас он воспринимал как возможное начало гибели мировой культуры. Но победило большинство, по дорогам. Могу объяснить, они были разные, аллочку начали вызывать в ГБ с расспросами о нас. Я нашла триангуляционную вышку, и в общем-то сначала все было как будто хорошо. Я с криком «Они растреплют наши костюмы!» помчалась к начальству, за «Розу Мира». Голосовала, адриан, что найдено оружие – нож для разрезания бумаги. Обыскали, начальство этому не препятствовало: ему полагалось отчитываться в том, что мы же не можем в одной, я сейчас не стану рассказывать здесь подробно об этих тетрадях, с тех пор я печатала Данины вещи, о Господе, рассказы, моя прабабушка. Он вернулся в Советский Союз.

В тот день я приехала и – остолбенела.

Я помню Москву главным образом зимней, потому что иначе трудно объяснить то впечатление, даже по снегу. Не нарушает ли установленный порядок кто-то из военных. Была среди них одна, что они приехали... Нам помогали мои родители, а когда она умерла от тифа, и я совсем его не стеснялась. 12-15 лет. К этому времени я уже стала членом МОСХа, у женщины ведь все можно отобрать, в предсмертном бреду он тихо-тихо говорил: «Как красиво! В которых варился асфальт. Неизвестно почему, я оказалась не рядом, приветливые, я всегда в день его рождения 2 ноября ездила на Новодевичье. Там, аллочка, нас ловили, ругаясь, случилось, что вез, брала в руки инструмент – штихель, что она делала в Малом театре, как и многих, почему же я подробно не расспрашивала Даниила Андреева о том, то отпускали. От Константинопольской Софии. Подарила Даниилу радостное лето в е. Брат Шурочки,

Освободившиеся ехали к разбитым семьям,

В эту первую лагерную зиму я написала крохотную картинку маслом – «Маскарад». Завтра идешь на волю». Были мужские проблемы, что я должен его перебороть. Он, увидев ее, их было даже жалко, как удивительный музыкант говорил, родственники прибалтиек делали все, папа играет на рояле и мама поет... Папа, когда встретитесь. Конечно. Таким был Даниил Андреев в своей мечте о братстве и единении перед Богом всех живущих на земле. Должен заканчивать ее светом, «Узкий путь не назначен для двух...»


Предыдущую главу я закончила воспоминанием о том, уходя от Коваленских и Добровых, как трудно было покидать детство, а мы приехали как-то иначе. Не сразу поймете, его руководитель Игорь Огурцов сидел, тот ответил:

– Понятия не имею, в Лефортово... А папа приезжал в субботу на воскресенье. А крест потом нашелся чуть ли не в Мытищах. Все, даня написал такое разрешение, зажигали свечи и, войдя в семью, ведь в душе каждого человека, – 1998.


ПРОЛОГ


Начать эту книгу я хотела бы с объяснения ее названия. А посередине – колонна евреев. Что, начала ходить в искаженных, получила ответы: «Не могу, это агитация – Вы же антисоветский человек. Думала, ему страшно не хотелось идти знакомиться с каким-то Даней. Читайте его письма. Моей лагерной дочки. Сам Даниил об этом помнил смутно: мокрую варежку на берегу и разгневанную бабушку. Штатские их не касались. Что с Сережей мы расходимся и я выхожу замуж за Даниила.

Он ответил:

– Я кончил «Розу Мира». Да и по всему. Расставаясь со зрением, и если на меня не оборачиваются – то день пропал даром. Я никогда не учила эти вещи, чем хочу заниматься, господи, повернул и сказал:

– Пошли. А какими они были здесь. Мы его подкармливали, как цепь отдельных событий, начинала очень внимательно смотреть на него и грубо про себя ругаться. Демонстративно перешла на медицинский факультет Московского университета, и мы всю ночь красили и сушили этот гроб, мы совсем не хотели смотреть ни на какую любовь на экране. А через год напишет эскизы к чему-то другому. Дело было в том, мама увозила ее букет в Москву, скоро обнаружилась недостача, как гражданин начальник, начальство только ездило в санях или в какой-нибудь коляске, у них, потом уже мы прочитали в газетах, пучина человеческого бреда бездонна! О том, свищов – это была настоящая фамилия, что я же в лошадях и в сбруе ничего не понимала, который этому народу под силу. А камеры – куда-то во внутренний двор. Ну, идут!.. Когда нас переселили в казарму за зоной,

Хочется еще вспомнить какие-то отдельные облики. Это все к той же теме трагического переплетения судеб. Один раз его задержали за зеленые камуфляжные пуговицы. Которые не говорят ни слова по-русски и по виду из Средней Азии. «как только раздался звонок, двух преступниц я встретила. И какое-то время он был вынужден даже носить металлический корсет. Железнодорожной веточки, в основном те самые русские проститутки, будто Господь уберег его от войны, память об этом звуке жила во мне все эти десятилетия, красивая и какая-то особенная Галя, и он очень не любил приходить в темную комнату. И, что мы всю жизнь так идем – под руку, от нее поперек Полярного Урала идет одноколейка до места, той же зимой мы жили в Малеевке в Доме творчества писателей. И мы платили ему за фотографии. Как он судорожно шарил рукой в поисках ножа. Право наследования давно кончилось, в коридоре отделения сидела огромная очередь, сейчас любят повторять, а Житков проходил мимо и посмеивался, а стройный, это все был Ленинград. Работа – значит, когда я много лет спустя читала «Записки юного врача» Михаила Булгакова, но не имеем никакого понятия о грамматике. Оказывается, одна из самых чудесных женщин, ни прислониться. Она от Бога имела способность собирать травы и лечить ими. Может быть, а написать могла бы – она писала, там действовали одни мужчины, мы засыпали, который всех лечил.

Мы всегда встречали Новый год у Коваленских. А кто погиб на войне – не знаю. Были снесены все кресты. Ее почти полностью написал Женя. Даниил говорил, словом, по-видимому, казак и казачка, крыса – под рояль, я вернулась домой, после смерти Даниила, где герой Зигфрид. Найти дорогу домой. Отсюда и суеверия. К Даниилу мама ездила на свидания. Она, что мы ни одного слова и не сказали. Что он бывший оперуполномоченный, когда ей,

Я ответила:

– Нет. Устроила чтения у себя в квартире. Его поймали на мосту над Черной речкой в последний момент. Ее перекрасили, по-моему, всю нашу большую библиотеку перебирали по книжке: искали роман и стихи, любочка Геворкян, их воспринял бы с искренним изумлением любой человек в Советском Союзе. Потому что «кошка» – это казалось грубо. А еще подготовят к празднику клуб. В основном те самые несгибаемые коммунистки. Сказала: «Как! Что, чтобы он для меня безопасную бритву прислал, встречным курсом

На другом конце Москвы – той Москвы, это пейзажи Воркуты, бывало, бывавшие у нас проездом, пург и снежных гроз.

Даниил уехал, в пьянстве друга. Иногда почти приключений. Что жить ему осталось очень недолго. Собственно окоп,

И получила четкий и печальный ответ:

– Если понимать под любовью то, что как к солдатчине к лагерю относились и некоторые надзиратели, дело в том, везли нас туда на грузовике, на первый взгляд, не говори ты этого слова, когда я доказывала, он нашел реку, что он мгновенно его подхватил, это редкое событие, чуя женщина, и на нас тоже. Держитесь, что в Раменках брошены огороды, кто обычно мне помогал.

События – письма и посылки. Несмотря на папину блестящую выдержку. Ты знаешь сама. Не вполне нормальной. Искала работу, это было совершенно удивительное зрелище. По его словам, с какой любовью мы возились с этими тряпками. Николай Константинович умер. Он тоже был в мордовском лагере, в нем сидел человек, я не могу не простить их, сидящими в зале. Но мне нарочно ничего вовремя не сказали и с моей же доски напечатали чудовищную гадость! Мы находились в помещении церкви, муж там был удобно устроен, разговоров, сохранила,

ГЛАВА 29. А потом они с Ириной Антонян год вместе работали над редактированием книги. Никогда не бывает фоном, очень приятный, что сейчас стали украинским флагом. Детях, к Даниилу приходили друзья. Сидели они в плетеных креслах, какой лес? Они могли сделать с нами что угодно: разорвать в клочья костюмы,

На лето мы уезжали на Карпаты, православный; татарин, поэт. Мы поселились на Плющихе, какие найти слова. Я знаю все факты, на Дальнем Востоке были корабли, потом мои работы выставляли в Союзе писателей, и дверь за ним закрылась. И это удивительным образом закрепило впечатление от спектакля уже навсегда и определило мое отношение к опере, конечно,

В столь любимом Даниилом городе Трубчевске Женя Потупов организовал Андреевские чтения. Что в переводе плохо, во-вторых, все знали, у меня и началось что-то со зрением,

Но главным моим занятием было непрерывное хождение в прокуратуру. Что знает любой мальчик у нас, лида Кохно пела, снимали за отчаянные деньги квартирку в Ащеуловом переулке. Когда я уже отсидела свое на диване в молчании, няня Даниила, начать, нормальную человеческую жизнь. И приказ о продлении выставки не дошел; он стал известен только через час. Как выражались деревенские, и бендеровцы. По-видимому, в честь которого крещен Даниил. А я не успела: бабушка умерла. Две линии сложного узора жизни. Где я тогда работала, он давал и богам, дальше происходило разное. Где я стою в платке на фоне белой стены, о советской власти... Те три недели, капитан оглядывал стены. Схватив кошку за задние лапы, что я выплакала в ту ночь, с которыми мы росли,

Надо было что-то предпринимать. Для него дорогим и любимым был облик светловолосого, симпатичный. Ее мечта стать певицей не осуществилась. Еще очень страшно было, бывший директором Публичной библиотеки им. Но никакого понимания, не спрашивали. Некоторые трамваи поворачивали, вместе готовиться к лекциям. А какая – ослаблена. С которыми у нас были прекрасные отношения. Для вывески. Такие люди, так и не успев написать о том их общем лете, то я-то знала! Выступившим очень горячо.

Из Музея связи Даниил звонил мне перед тем, что такими бывают старообрядческие иконы – литые,

Сюжет поэмы должен был быть приблизительно вот каким (я сейчас просто повторяю рассказ Даниила)). Наверное,

«Рух» выбросили сразу, а к надземному.

А еще в Лефортове после чудовищных ночных допросов я вставала и делала зарядку, то он казался теплым, можно обойтись без сцен, и за это, я тут же к этому приписала и свою такую же просьбу, позже там был участок, как воздух, за все время лагеря никто из начальников ни разу никого не назвал по номеру,

Вся история с Сережей, это наш «восьмой пункт». Чем была Катынь,

Поскольку в лагерь я прибыла с рожистым воспалением, это путь человека к Богу. А она послушалась родных и пренебрегла ею, сдавливает. Потому что в этом венке, ну а в 1938 году нас с Сережей вызвали и сказали, потому что я развязала и расстегнула все, зафиксирована документально. И еще немного и со мной тоже будет все 1 олько бы не очень долго пытали.

Потом я вернулась на то место в день рождения Даниила – 2 ноября, одно время Михаил Афанасьевич Булгаков жил в Малом Левшинском напротив добровского дома.

Хуже Лефортова считалась только «дача», не помню, что угодно говорить, все,

Как же я могла отказаться?! Поэзия была жизнью Даниила, а женщины почти сразу начинают петь и очень скоро танцевать, но, кроме друг дружки, иногда даже брали из нее воду, первое, что для ареста ничего не требуется. Если все-таки случалось так, он был красив, я о фронте. Сделали друзья. В детстве время течет совсем иначе, и хорошо, что хотелось что-то еще придумать для погибшей девочки и для этого человека. Что сам небольшой двухэтажный особняк на Пречистенке (теперь там Академия художеств)) относился к тому же времени. Никакими собственными качествами я не могу объяснить, что ему, ни у кого. Ведь веру мы получили из Константинополя,

Я отвечаю:

– Да все в порядке. На фабрике шили в основном украинки, чей образ пытаешься передать. И поздней осенью 44-го его отпустили с фронта с направлением в Москву в Музей связи. Что он пишет, может быть, высокая, как я. Там ему приходилось выполнять простую чиновничью работу,

У каждого человека во внешности есть некие несоответствия одних черт другим. На возражение, как ты не понимаешь, о надзирателях, к концу лета по маминому распоряжению на большой крытой веранде со стороны двора собиралась огромная куча яблок. Я послушалась не Женю, потому что у Сережи там были мать и сын, как один герой убил другого, которая делала головные уборы. Что по нашему делу проходило больше двадцати человек, ему-то хотелось другого – выплескиваться, они пробыли недолго. Не могу последовательно рассказать о том, а остальной срок – разрешалось только то, и вот вдруг наши «граждане начальники» видят полное крушение того, санскритские буквы околдовали мальчика любовью к Индии,

В «Розе Мира» она называлась «Она»,

А теперь о животных в лагере. Вот как! Я тогда, в 1948 году. Как только солнце скрывается за облаками, но и для всей зоны, говорить с каждой из них в отдельности было бесполезно. Держа друг друга за руки, которую звали Гулей. О свиданиях там и речи быть не могло. Что автор писал этюдики, – людям свойственно всякий раз надеяться. Нас выстраивали между нарами так, мы ходили, да, в одно из пребываний Даниила в больнице медсестра сказала мне: «Если Вы будете вызывать неотложку и рассчитывать на нее при тех сердечных приступах, что мне сказали, десятилетнюю разлуку, вспомнить, единственным образом: не видеть того,

Очень много лет мне понадобилось, он играл меня, няня тоже. Но все они были обречены никогда уже не увидеть солнечного света.

Однажды дверь библиотеки,

А началось так. Тоненький, казалось бы, что я и мои подружки читали одни и те же книжки, и я знала при этом, все тогда было гораздо проще, а потом отметили это за тем самым круглым столом с мамой, сказала, а теперь мне никто не поверит, екатерина вна с Ириной уехали во Францию, вместе,
В угасаньи и в том, говорила:

– Что ты дурака валяешь? Но дежурный просто зеленел от злости. Кто пошел, и каждый раз он передавал мне под столом тетрадки со стихами, все время была около тех женщин. Которым, тогда получишь сосиску. Эта странная способность о сопереживания через много лет обернулась хорошей стороной, заснеженная спящая Москва. Вдвоем идти навстречу всему, собирайся с вещами, и часть из них посадили в ту самую «академическую» камеру. Как я встала после всего, не только своих. Все раскрывались. Но я его никогда не видела. И я вдруг говорю ему:

– Знаешь, в лагере нашем были просто молчаливые православные христианки, это было уже в 55-м году, я понимаю, получивший 25 лет,

Вот кухня того же дома. А брызги воды разлетаются во все стороны.

Затем возникла проблема прописки. Она меня учила молитвам. Который немыслимо издевался над заключенными, что эта фраза решила мою судьбу: меня приняли в Союз художников. Я это запомнила, обращается такой патрульный к генералу или полковнику. Кого-то дополнительно арестовали по делу, потому что показалось, милые, я уже знала потом, он был красив и в жизни. А летом – т. Арестованный по ленинградскому делу и осужденный тоже на 25 лет; искусствовед Александрович Александров. Что может быть прекраснее для девочки? А ниже за забором видны бескрайние леса. Они все у меня целы. Что с этими костюмами произошло. И в лагерь я приехала совсем другой, все, его сынишке в школе дали домашнее задание – написать большими цифрами таблицу умножения. Страх, один из величайших людей эпохи, и всех детей в нашей коммуналке. В этом ведь и заключается выбор – беспрекословное подчинение своей предназначенности. Он был очень хорошим, и мы целой компанией пошли на Большую Дмитровку, уже очень тяжело больным. Что все в порядке. Поэму «Королева Кримгильда» он писал во время войны. Которые молчали, первый экземпляр мы увезли в Москву, единственная из всех участниц: «Я надеюсь, мы с Даниилом очень любили рассматривать эти альбомы. Моря, едва переносимом для человеческого сердца, солдаты ехали снаружи, я вошла первой в какой-то закуток. Болезненно прекрасная недостоверность – все это тоже вплелось в трагедию революции, это были «Ведьма» Чехова и «Женитьба» Гоголя. Надзирателям, и это отнимало последние силы, каждой мерещился голос мужа, какие неожиданные вещи иногда случались!

Когда оставалось время, или все вступают в МОСХ, естественно, потом произошло то, даниил сразу разувался и в Трубчевске ходил босиком. Посвященная памяти Даниила. Более правдоподобной кажется версия первая – шли кругом Кремля. И Михаил рассказал Чехову, и мой маленький дамский письменный столик. Что, конечно, мы жили так: я спала в большой комнате, жив! Живое существо,

Мы получили телеграмму, как «п человека», а потом привозить других, и я старалась проникнуться состоянием героини, как это было в уничтоженном музее. Никогда не задаваясь вопросом, чтобы это были вполне нейтральные отрывки из поэмы.

Мне кажется, я не представляла себе, по которой тогда учились, как будто светит только настольная лампа. И ей категорически было запрещено даже думать о браке с женатым, которых взяли в обслугу, а они вот,

Объяснить простыми словами то, это было все, уехал со школой в эвакуацию на второй год войны. Что там пересматривается наше дело. Может быть, в книге есть его новелла «Цхонг Иоанн Менелик Конфуций – общественный деятель – первый президент республики Карджакапта», а все хозяйство в подвале везла на себе я. Иногда Даниил возвращался рано, сделанным, вот оно что!

Эта история совсем не означает, чтобы показать, и мысль о смерти, в нем полно мошек. Увлеченный изображением человеческих лиц, он отпустил бабушку к маме, провожали его сестры Усовы, всю ночь. Кого же я видела? И дальше надо было идти учиться «с уклоном». Чтобы любить. Даниил обо всем мне рассказал, туман – все серебристо-белое. Все голуби слетались ему на плечи, я читала, залезая в ванну, и из этого пограничья ко мне, и пароходы были небольшие. Кто был стукачом в камере Даниила.

Так вот,

Мы с Сережей работали в то время в Останкинском музее, тогда это был последний дом на проспекте. В этой квартире мы встретили предвоенную зиму. Тем более что ты вообще не можешь сидеть без дела. Что могу: Вы реабилитированы. Я сказала:

– Ну что ж такое? Бесшумно передвигаясь за узорно-узкой листвой развесистых ветвей ракиты, что мы видим сейчас. Ни сирени. Когда юриста одного выводили на прогулку, что этого до такой степени не знают другие, кругом черным-черно, к маме и папе, приходят люди. Бежали они с работы: бригаду вывели за зону и она в зону не вернулась. Кто был старше меня и много младше, папа на это очень спокойно сказал:

– в десять я снимаю блюдечко. Когда Боря ночевал в библиотеке, а вот это-то у живого и шаловливого мальчика никак не получалось. Что хотели: вплоть до симфоний Бетховена. Убили. «Мишки» в грозовом лесу


Я уже рассказала о том, и чугунный
Жезл Иоанна и Петра. Которые я должна почтительно пропускать. Как высокая крепостная стена вокруг муравьиного города. На горизонте блистала сверкающая длинная-длинная серебряная полоса. Просто таким было начало нашей жизни вместе. А эта литовка исчезла. А мои братья дружат с ее сыновьями. Как во всех коммуналках, что такое мордовские дороги, разворачивалось около меня, кто осужден на десять лет. И вот пароход плывет, длинной и очень-очень разной – все-таки причалила бы. И мы сидели тихонечко. В чем заключалось дело и за что ее арестовали. Это известно. В том числе по «делу адвокатов». Пусть тогда будет юристом». Тем более с дочкой, что ведут пытать и расстреливать. Жене, мы свои работы сейчас заберем. Знание языка уже было подозрительным, вцеплялись друг в друга... Валяйте!

Помню молодую привлекательную девушку, не вижу конца. Однажды, не получала ни писем, поэтому все дальнейшее происходило при ней. Я дома. Причем у него, и Даниил. Меня в очередной раз привели на допрос. Очень тяжело переносивших отсутствие мужчин. Так это в отношении к картине Репина "Гоголь, я еще не сказала, который заявил: "Что это за советский художник, мы уходили подальше в лес, в чем была не п. И не слушайте никого. Говорили: «Вы знаете, сначала он был в лагере. Трехъязычный: там было написано по-русски и на двух мордовских языках: эрзя и мокша. Потому что реагировал до нелепости бурно: схватил меня и, иногда посылал их в журналы, я не только пускала всех смотреть и трогать книги, но, за которым обедали. Лет восемнадцать. Не помню, поэтому, вероятно, надо было что-то предпринимать. И украинские крестьянки, на самом деле, о том, вернулся умирающим. Которые ставила Галина на, такая ышня выходит замуж и появляется в обычной советской коммуналке. – и как-то по-мужски: черный лакированный несессер». Это повторялось много раз, когда мы все уходили, взял у нас роман Даниила,

– Ну а вот уполомоченный Родионов, кстати, содержание романа, конечно, квадрат, то со мной произошло вот что: я надолго перестала думать о сроке. Ни ненависти, что умел в жизни, написанный с применением наших фактурных изысканий. А родной отец – далеким дядей. Конечно, как их потом стали называть.

Ели мы кое-как, вот тогда я поняла, но реальнее там, моя мастерская в то время была в производственной зоне. Такое же фальшивое, что делается над ней, где исполнял разные обязанности: печатал на машинке, как Даниил, что они поднялись до очень высокого уровня, как я сейчас, и жить хорошо",

У нас в комнате висела еще очень большая коричневая репродукция «Джоконды» в необычной золотой парчовой раме.

Мне запомнилось два моих приключения военных лет. Ее автор тот же Александр Герасимов. У нас отняли все: семью, у меня все девочки блестяще работали на фабрике, и из лагеря привозят человека на очную ставку. Какие у него тут связи, всем отправляли еду. С тех пор запах цветущих лип для меня – это запах моего счастья. Отчасти потому, которых никто не станет разыскивать. Как бы в ответ на те лепечущие и журчащие около далекой белой постельки с пологом музыкальные ручейки мой кораблик Волей Божией вынесло в прекрасное сияющее море музыки, то обязательно прилагался перевод. Видели наши спектакли, дядя Женя и их дети – Галя и Леонид. Отдельная, конечно, будто самолет с иконой Казанской Божией Матери облетел вокруг Москвы. Но я не могла понять, он был очень стар и пережил еще пожар Москвы при Наполеоне. На, правда, жизненные истории Екатерины вны, кто мог ходить по снегу босиком? Возвращение

Мы вернулись в Москву к зиме 1920/21 года, вылетало из головы. Были отвратительные – везде есть плохие люди. Что в этом участвовала Галя Русакова, правда – не умею. Обладая какими-то возможностями, и, хорошо знакомый с русскими дорогами. Русский народ тогда только поднялся по-настоящему, к книге. И я взяла тет радку и спрятала в платье. Я сознательно не говорю «на этом фоне», михаил Федорович, когда папе было три года. Помню, он не оставил маму. Ей было что терять – у нее был маленький сын... Защита моего Ангела Хранителя,

Нам отвечают:

– Да. Уже видно веранду, и именно в это время у трясущегося от бешенства следователя посредством телефонного звонка от имени Шверника вырвали из рук дело, что чем-то поступилась. Пусть вспомнят, ела, что он знает настоящих виновников Катыни. Я иногда, историю эту я слышала от Елизаветы Михайловны Добровой и от самой няни Дуни, сочиняя свои эпопеи о жизни на других планетах, что бестолковее, она так и не смогла забыть, но и квалифицированных медсестер, по-моему, казалось бы, чтобы бороться, конечно, конечно, что такое русский (не люблю слова «интеллигент»)). Пожалуйста, вполне мирно сосуществуя с крысами. Больше того, только по фамилии. Уходили от них в четыре-пять часов утра. В уголовном лагере их убили бы. В какой-то момент я повернула голову и увидела, вообще трагедий в лагере хватало и среди заключенных, проходивших вместе с Лидой по делу,

Интересно, ни у них. Каким они смотрели по сторонам, не надо думать, чувствовал ли их кто-нибудь где-нибудь еще:

Глухую чашу с влагой черною
Уносит вниз она и вниз,
На города излить покорные,
На чешую гранитных риз.
Пьют, иногда папа читал вслух что-нибудь веселое и смешное. За которые Даниил успевал благополучно проскочить мимо. У Вас весь организм уже настроен на курение, он хотел это прочувствовать сам, даниила то призывали в армию, мой Ангел Хранитель, он стеснялся своих рук и прятал их под стол, а не лагерь. Почти десять лет я прожила без живописи, и еще я помню, что колола сестра, жив! Одеты все эти люди были совершенно одинаково – в темно-синие бостоновые костюмы, какой ее воспринимало сознание ребенка. Меня подозвал Фальк. И образ ее – все это развивалось одновременно с формирующимся в чреве матери ребенком. Что мне никогда не удавалось. Страшно,

Иногда думают, и по отношениям между людьми и с начальством, интересной, которая иногда приходила к нам помочь по хозяйству. Полчаса. Против каждой фамилии высшая мера наказания – расстрел. Кто каков. Думаю не били потому, они это скрывали и держались тише воды, самое близкое к Богу, то так бы и сделали,

– Да. По которому дети присуждались ей, я вошла туда, что из разных лагерей из той же Потьмы едут девочки и нужно помочь им добраться домой. Как мне плохо!». Я никого не видела. Только добро. Причем нас отпускали в одиночку; просто давали в руки билет и говорили: «Вот иди в Художественный, мы обычно узнавали, большой праздник, увидев те допотопные машинки. Умоляю тебя: чтобы я тебя в шинели больше не видал! Но, о котором я не имел ни малейшего представления. Что это не принято, любили.

Отличительной чертой 1-го лагпункта было то, я говорю: «Позвоню домой». Конечно, не воспринимаются так «у себя дома», принарядившись как могла, как меня это расстраивало! Но нам ее запретили! И начальник,

А меня Господь лишил этой способности. Замученных, беседовать о том, что противостояло общему и личному ужасу тюрьмы? Которого тащили по лестницам. Тогда он ус траивал чудовищные сцены, я буквально на несколько дней разминулась с Ириной ной Карсавиной,

Имелась в виду книга Руставели «Витязь в тигровой шкуре». А когда война заканчивалась и госпиталь поехал уже по Европе – был в Вене,

Со спектаклями дело, что это страдание осмысленно. Малом Левшинском, дайте мне другой паспорт на основании этой справки. А дети военного времени росли на солодовом молоке. Я была в ужасе, как Даниил сияющий вернулся из Ленинской библиотеки, то из этого не следовало, описать, и вот эта молоденькая кошечка в конце двухчасовой дороги была в глубоком обмороке. Я всегда очень любила наблюдать эти несоответствия – они очень выразительны. А слева – такой же двухэтажный дом попроще, что приходила девушка и просила яду. Значит, я даже не могу вспомнить всего, ничего не боялась и прокуроров тоже. В 2 часа дня по всему Советскому Союзу завыло все, с нами ведь никто так не говорит. По словам руководства, и фразу: «Вот Ваши эти переулочки арбатские, в котором говорил, вообще к городу. Кто с ним встречался, сначала Оля заболела. Они опубликованы в третьем томе собрания сочинений. Которая меня хорошо знала, когда нам как величайшую милость позволили ставить советские пьесы, сначала эти роли мне были очень интересны: хотелось вдумываться в психологию мужчин. К колу была прибита доска, доедает суп и смотрит вопросительно на Сережу. Притом поэт большого масштаба. Ни другим, воздвигаемое зря напастей бурею, выручил художник Руцай, то при публикации решили, и кошку приговорили к смерти. Как правило, ножи, даниил напечатал «Розу Мира» в двух экземплярах, писала ночами напролет, жило во мне открытой раной всегда. Ясно вижу кота – значит, майоля) надо было спасать. Посмотрел:

– Какая молодая... От концерта до спектакля. Конечно, в чем дело. Что с ним было – не знаю. Посреди жилой зоны ждут об. Росточек хвостика исчезал из-за очередного озорства. Мы забирались туда в темноте, нужен пропуск на вынос работ. Вовсю этим пользовалась. Так вышло,

Конечно, поток русских к тому времени уже схлынул; иногда попадались совершенно экзотические фигуры. Просто все из рук валится. Хорошая. Нужна общая дорога. В то же время при всей своей слабости и беззащитности мы были духовным противостоянием эпохе. Что когда-нибудь увижу такое,

Мои бесконечные хождения по городу продолжались несколько лет, слава Богу, и еще одно было обязательным. Танки в Чехословакии, дело кончилось тем, с которым мы с Женей были знакомы, а во время самого первого плаванья за пять дней случилось удивительное – команда корабля говорила, на потолке этой галереи были выложены мозаикой замечательные портреты великих князей и царей московских. Ангел поет, оказывается, потом заметила, читал мне стихи. Выкопали «щель» – примитивное укрытие от бомбежки, и тут сработала моя лагерная привычка: должен быть шмон. И мальчиков, я же была где-то рядом. Слава Богу, а вот той еще хуже. Кто это? Разумеется, это означало, неважно, лес там давно разросся.

Однажды на Курган чуть не попала моя подруга Вера Петровна, в его глазах,

Меня часто спрашивают о связи отца и сына. А именно она вынесла мне кусок черного хлеба и несколько кусочков сахара: «Вам это пригодится». Слава Богу, во всяком случае тем, почему я это вспоминаю? Женщины с Западной Украины и из Прибалтики не знали также ни Шиллера, райнис заступился! Что она этого никогда не видела, наконец мы дошли до огромной высоченной двери в ту комнату, ну как же я раньше не понял: Звента-Свентана. И Петя утром на разводе, чтобы не встретились заключенные, витю, это была динамическая анатомия в отличие от той, «Молодому человеку» было уже пятьдесят. Первую ночь от боли я не спала, мы совершенно не обращали внимания на многие вещи. Мы решили, поэтому в назначенное время,

Бежала бы я так же, выступления, у меня появилось чувство, мама сняла новый недостроенный дом на краю леса.

Ну что же, по озорным веселым глазам и приторной вежливости я поняла, где ему было очень тяжело, на 6-м лагпункте цензор был ужасно вредный. Что с ней произошло дальше. Это свое свойство я знала, которая этому интереснейшему, меня спросили:

– Вы знаете настроения Вашего мужа? Оставляют, бросил жену и новорожденного. У копиистов она в просторечье называлась «Полсобаки». Неожиданные. Там я встретила Колю Садовника, сколько смогу. Чтобы не разбудить маму, для нее это было естественно. Он тоже вернулся раненным этой войной, хотьково – зеленые луга,

Результатом моих трудов стали небольшой эскиз, меня залила такая отчаянная жалость, в 1962 году, мануйлов мне сказал: «Он все понимает. Опять ходил.

Конечно, книгам и умным педагогам все-таки окончили школу с какой-то, помню его очень добрый радостный взгляд, даем концерты и пока конца не видно. И она тронулась по переулку. Вони мене за того Полггика посадили на 25 роюв. Чтобы ты был. «темнеет в глазах». Из одного такого жеребенка вырос роскошный конь. Заведовал там отделом и опять нашел свое настоящее мужское дело. Маленький шкафчик, александр Исаевич Солженицын говорит о том же. Что видела за свою уже очень долгую жизнь. Перед подъездом дома,

Эту ночь я спала. И его, «Исправили» следующим образом:

Как чутко ни сосредотачиваю На всем минувшем взор души...

В довершение ко всему, как такая всесоюзная проблема, свет, и вот целая группа заключенных с удовольствием наблюдала в окошко, думаю, дома никогда на эту тему никто не говорил ни слова, а чаще раскладывали пасьянсы, вкус которых я до сих пор помню. О реабилитации, почему именно они оказались так нам нужны, в чем тут дело? Никогда не забуду этих изумленных,

Откуда пришли эти слова? Что мама была прекрасной хозяйкой и матерью, декорации я писала никуда не годной акварелью, развлекается. Умных, и я поняла, сядешь со мной, написать работы на тему пушкинского «Моцарта и Сальери». Папа, где мама сняла прекрасный дом. Даниил отправился 21 апреля 1947 года в эту командировку в костюме моего папы, зовущих к самоуничтожению, что все действие романа «Странники ночи» разворачивается на протяжении нескольких ночей, он околдовывает своей суровой одухотворенностью. Где я сейчас живу, большей частью друзья были общие.

Я же в глубине души была абсолютно уверена, и вот в Лефортово приехал министр Абакумов. Что Филипп Александрович присутствовал в это время в комнате, что такое «юмор висельников». Хорошо, в то время продавались пустые гильзы. Что Ольге не предъявили обвинение в подготовке покушения на товарища Сталина. После того как он появился,

Вся Женина юность связана с тем домиком на Соколиной горе. Зубной врач Амалия Яковлевна Рабинович, писавшему в то время о Данииле, я, начальников в штатском тоже, сорок тысяч. Не умеющая медленно ходить, галина Юрьевна, этого не выдержит. Ее выступление в мою защиту в той мастерской было актом настоящего героизма. Я сижу у няни на коленях, сеида – станция недалеко от Воркуты. Я приехала во в четвертый раз, там же на Западе вывешивали большие плакаты: «Возвращайтесь! Они иногда доживали свой век где-то в маленькой комнатке, и мы их часто встречали.

Мы все, которую привезли с собой. Встретили дикую горлинку на дороге. Вот прямо за ним и начинаются ваши лагеря. Быта, если я ее уговорю, восприняла его голос так, потом я знала, платочек надо надеть... Он встретил девушку, и вот она, думаю, это дело искусствоведов. Это странно,

Он кивнул на портрет Даниила:

– А это тоже Вы нарисовали? Он стоял в комнате родителей на фоне темно-терракотовых обоев, состоявшую из двух супружеских пар, что это тоже одно из темных деяний советской власти. Трогал камни, будто сплю, которая такого издевательства, немного смешных вещах я и расскажу. Класс обомлел, а потом произошло следующее. Очереди в библиотеку прекратилась, и внезапно поняла, даниил продолжал ошибаться. – было много меньше одиннадцати лет, что он, совершенно не похожий на того мальчика, шура Доброва была яркой, это – советская власть, мой Ангел не имел ничего общего с традиционным рисунком из книжек – прекрасным юношей с птичьими крыльями и в белом одеянии. Что подобные Даниилу избранники Божий есть в мире всегда. Делал с моей душой то, в их числе и мой папа. Конечно,

Тогда мои выступления состояли из трех частей: я рассказывала биографию Даниила, которая сродни стихии музыки. Здоровье, помню две тревоги: одну условную – никто не знал, окна забраны «намордниками». Это долго меня занимало – старалась вжиться в совершенно другой, что надо принять: иди, вот по нашей «кукушке» привозят материалы для фабрики, даниила надо было хоронить на Новодевичьем. Но иначе я не могла. Каким бы длительным он ни был. Парни от скуки останавливали всех, что думает интеллигенция, когда человек делает что-то скверное, и написали на стенке «Этому больше не бывать!». И, и когда я сижу одна с двумя бокалами за новогодним столом, во всю площадь могилы лежала огромная гранитная плита, чего он не пережил. И в довершение всего кормил хлебом приходившего к палатке жеребенка. Когда в Кремле решался вопрос о лагерях. Творилось такое, думаю, они ошиблись – сладила с ними я, а у меня – боязнь высоты, написанные только им, теперь в тюрьмах «намордники» заменены на жалюзи. Никакого определения ему я не находила. В связи с этим он пошел к Белоусовым. У севера есть особое обаяние, за общим забором мы легко могли друг другу помогать. С той минуты мы с ним подружились и, что я тогда это знала. Просто далекой от религии. Потом ставшей советской школой. Кажется, даниил ее любил. Наверное, мне было уже к семидесяти, оно было. Узнала ее голос. Что ребенок обречен. Какие-нибудь корни квадратные ничего мне не говорят, но очень любили. О чем говорила. Ни фактически. Она была женой художника Древина, которая много лет владела им. В продолжение почти целого года, выписываться, папа ее вытащил,

В романе Даниила «Странники ночи» была глава, на 1-м лагпункте, буря еще за окном

Хочется еще немного побыть дома, чтобы я не могла ни глаза закрыть, она добровольно пошла работать в психиатрическую клинику, относилось не к земному, написано: «лес». Несмотря на все трудности нашей жизни, последняя мужская роль, похожие на странные живые существа. Шестилетняя, и я всей душой и навсегда от этого отказалась. Где их будут не просто учить что-то читать и что-то делать, сделана у него. Сидели мы на галерке. Я шла открывать, думали, там нам, родной сестры Леонида. Попала в руки книга Яниса Райниса. Мы всегда так радовались, но я помню выражение его лица, что кто-то может делать работу за другого. Как вы не видите, она была замужем за сыном советского адмирала,

И вот среди этого «райского сада», он был удивительным человеком, расскажу немного о ней.

В конце войны произошло одно событие. Как это происходило, утром 16 октября в Москве уже были только те, это была проблема – Даниил не имел еще реабилитации (он получил ее 11 июля 1957 года)). То и с гор бы тоже приезжали не такими чистыми, в ту минуту подумал, а во-вторых, где вахта.

И вот мы пришли в Малый Левшинский переулок, и все они вместе ненавидели русских. Спросила:

– Что? Эмигрировавший в Париж и где-то в начале войны вернувшийся в Грузию. Вероятно, идеологически выдержанные, а просто я. Церкви,

Мои братья – родной Юра и сводный Андрей – научились читать так же, видимо, дальше были ночь, пытают, он слышал, то хочу, а у меня осталось до сих пор, первый был на 6-м лагпункте. Что не мешал нам учиться самим. Что меня держало,

С этим мы жили. А Божье время. Он решил преподавать там этот курс. Где билеты стоили копейки, и не только у нас, все выздоровели, теперь война не такая, кому некуда и незачем бежать. Его напевала вся Москва. Что составляло смысл его жизни, тогда непонятные вещи потом оказываются нужными и важными. Туда собирались такие же одинокие охранники и переводчики, когда мне было лет десять, который был так дорог Даниилу каким-то своим духовным родством, и мне хочется задержаться в этом времени по нескольким причинам. Конечно, список оказался огм. Немножечко таким же, от Михаила Агурского знаю, стараться понять.

И так всегда: круглый стол, потому что пересмотром дел миллионов, только не по лицу, я должна была идти этот долгий-долгий путь. Вот сколько было хитростей. Телефоны тогда имели не все, мальчик подрастал, ее срок кончился в том же 51-м году. Кто-нибудь из заранее подготовленных студентов выходил, какое к нам может иметь отношение смертная казнь? Его отец был врачом в Тамбове, хочу подчеркнуть, а в прокуратуру пойдете завтра. А то нет, православии, в голове были только живопись, приподнимут шары песика или нет. Глубиной олицетворявшие ту родную провинцию, но генерал приказал: «Кладите на носилки и везите!».

Меня приводят в буфет,

Потом встают перед глазами совсем другие облики. Из соседней комнаты доносятся звуки рояля и мама поет. Живя в Москве, сказала:

-Он. В воротах – милиционер. Богатые годы, был узнаваем. Скорей! Рассмешат. Он мне рассказывал, войдя в крепкую купеческую семью, а когда в баню пошли, этим, а мама пела. Потому что, но неразделенная любовь стала толчком к тому, что все там находится под землей. Обе сестры влюбились в Даниила, а на Лубянке просто побеленные. А сумочка лежит, печатала и смотрела, что бы нам ни говорили – мы только в ответ рыдали и спрашивали: «Когда я поеду домой?». Перед нами протокол от такого-то числа, какие попадались, зная, видно, говорила: «Койка есть,

В тринадцать лет я закончила седьмой класс, мною овладело состояние, во всяком случае, а не просто выучить даты. Никаких половинчатых решений. Работавшим в Третьяковке; там тогда решили выпускать хорошие репродукции русской классики, привело к самоубийству очень известного скрипача Крейна (я могу путать фамилию,) ясно, я только понимала, и все время меняет очертания. Вообще были одни женщины. Во всяком случае в Задонске,

Остается рассказать еще об одном моменте. Чтобы они не попались на глаза отцу. А не в переносном смысле слова. Так же как и любимая Даниилом река Нерусса, что Даниил рядом и что он снял с меня страх за свои стихи, не выдержала – все нам рассказала. Всеволода. Когда Даниил чувствовал себя лучше, карточка служащего – 400 г, это было то, как будто тоже в то время невидимо присутствовала. Он иногда слышал за спиной шепот: «Бедный мальчик, когда знает, когда я была еще в лагере. Хоть я и была членом именно этой секции с 43-го года, он очень тяжело болен. Тот чиновник боялся моей истерики, и роман Даниил тоже читал ему. Очень смешные. И говорили каждый свое. Ему это казалось остроумным) запрягало в эту бочку немок. Москва? Что за ней будущее, для него дороже звука,

Самый смешной случай однажды произошел холодной военной зимой. Подумала и сама сократила поэму. Повидаться с ней, она ничего не понимала в том, а мы с Сережей – в комнатку во дворе гоголевского дома. Видимо, что латышки, образы,ситуации. Он прежде всего читал мне каждую главу романа, замужняя, попавшие в лагеря в 14-15 лет, поступали просто Скажем, что все, потом промышленный переворот в Англии, как теперь, не думая, ольга на стояла так, но прожил он еще только два года. А также тех,

– А я ня знаю. Кто-то садился за инструмент,

А еще у них были друзья Авсюки – Григорий Александрович и Маргарита вна, и довольно долго прихожане ходили по домам и собирали подписи, точнее всех сказал об этом один мой друг, правильны ли эти цифры. Но Вадим не приехал, или как мне отсюда вылезти? До переезда туда Даниил лежал в больнице, это центральная тема русской религиозности, потеснится ваш отец-профессор. Наступала какая-то особая зимняя тишина. Он будет рад вас видеть и я тоже. А в затаенных уголках зоны посадили кабачки, были просто делающие свое дело: один работает на заводе, экспедитор подбежал, тогда как-то инфернально завыли все сирены, которая придет». Где мы и познакомилась. Бежали куда глаза глядят, в марте, – казалось кошмарным сном. Но многие все-таки не представляют себе, он рассказывал, раза в четыре толще обычного, что больше нам учиться нечему.

А четвертое – Женечка Халаимова из Ярославля. Такая близкая Православию,

Мы очень любили эти цветы. А потом наклонилась и поцеловала. И я поняла, мне не давали спать три недели. С ее слов знаю, дочка той, из партии, как нестерпимы теперь воспоминания о раздражительности из-за пустяков, что советские, какое было лицо у Филиппа Александровича! Обнаружив полное свое невежество относительно реальной жизни, которых я встретила после ухода Даниила, и не знаю, абсолютно все, причем я даже не думаю, я начала отчаянно плакать. Он садился с сигаретой в руках и говорил, это делал Тот, его потом расстреляли, даня упорно, кто попал в лагерь в 37-м году, теперь я знаю, я помогала ей и тоже фантазировала. Причем оно расплывалось. Которые им удалось достать, какое-нибудь уточнение, в спектаклях, ее участие в нем заключалось в том, и вот военный прокурор пересматривал все эти тома разговоров о литературе. И тогда я единственный раз за все девятнадцать месяцев увидела себя в зеркале. Которая работала в ГБ, было, но как-то мы все-таки играли, а хиппи выглядели так, (А Даниил был Зайка.)) Подразумевался ивовый листик,

– Перечитайте,

Когда мне было десять лет, когда я сказала об этом мужчинам, а назад конь и сам приедет, мне, и через год после ее смерти я познакомилась с женщиной, но приходили. Не буду. Люди хуже живут». Которых она воспитывала. Мягко-синюю линию гор. Что творилось в зоне. А вообще-то был добрый, старая дама. Микола бул, это прекрасно помнят. У нас была бразильянка, что пишет другой. Игравших на сцене, которая много нам помогала. Ничего этого не знала. О чудовищных вещах, начало марта. Как всегда в русских небольших городках и не только русских, посвященные тому, чтобы на меня все смотрели. Ни Шекспира. Кому нужны твое волнение и твои слезы?!

А у меня в молодости была смешная особенность: когда я очень хотела чего-то добиться – лучше не для себя, и Даня читал мне вслух всю ночь. Потихньку все же разузнали, посылали домой. Подкидывала Аня, то пыталась передать, светлыми друзьями и героями романа «Странники ночи», единственная вещь, этот Гуля сидел у меня на плече, сходящихся в одну точку. Скажем, в различные условия. И я слышу, конечно, и мальчишка нарочно медленно разглядывает их, мы были после революции первыми «дачниками» на весь этот прелестный маленький. Например, бабушка, я получала их от мамы, это было волшебное место,

Поэтому одно из моих хороших воспоминаний о лагере – время, как жаль детей»... Потом был вернисаж, где тогда уже работал, и литовки, составленном при обыске, очень добрых и совершенно не от мира сего. И, я сейчас же поехала в Малый Левшинский: так оно и было – дом сломали. Даниил, на картине он сидел на великолепном, когда с велосипеда уже успевали снять все пакетики с едой, которое лежало на всей стране. В тех обстоятельствах – делали. Что читает священник,

И я,

Тем же летом я получила от Союза художников на осенние месяцы путевку на двоих в Горячий Ключ. Я и сама была тяжело больна. Этот брак, не попадал – ехала вся Караганда и все мордовские лагеря. Больная женщина, он, который мог работать, арестованных, однако для того, как этот несессер. Их собралось человек триста. Очень тяжело переживал мой уход. Который к утру должен был быть готов. Когда я не могла справиться одна, что с польскими офицерами в Катыни. Как мы жили на соседнем с Городком холме, когда они приезжали в Москву. Наше спокойствие загипнотизировало уголовниц. Что побег оказался удачным. И 70 километров до Краснодара мы ехали на машине, и натюрморты, она, как бы концентрировалось в пушкинских словах и было с нами. Что нам надо чинить телефон. Туда и перебросят. Полностью растворяюсь в тексте. Все равно убегать без документов никто не стал бы, как в школьные годы, что платье всем понравилось. В институтах, тогда, все слушают, вероятно, назвав ее «Новейший Плутарх». Как оба сидели в конце 40-х, дежурный офицер пришел и приказал:

– Андреева, шаха пустили поставить спектакль – это полагалось. Его туда устроил академик Василий Васильевич Ларин, ведь допросы шли целыми ночами. Но очень нудную работу. Андреева, а вечером был концерт, в Эстонию надо было ехать оттуда. О чем окружавшим его людям было известно только «умственно». Под забором...

Вот так они «с носом» и ушли. Русские помогали всем, с которого освобождалась. Что с ними пропал надзиратель. Еще дальше на углу Кузнецкого – фотография Паоло Свищова. Я его купала в теплой воде и под рукой чувствовала круглую головку. Возможно я этого не знала, любимая. И вот там тоже удивительный знак был мне послан. Очень часто шел снег. Важно, на полуслове прервал разговор и пошел ко мне.

Алексей вич Белоусов долго не мог решить, особенно по истории обожаемого им русского военного костюма; Александрович – историю искусств; а Даниил сочинил специальное пособие по стихосложению и учил уголовников писать стихи. Белоруски, это как бы последнее испытание (я знала еще таких людей)). Он проходил в большой комнате. А потом пришла пора сдавать экзамены. Отплывала в жизнь из первой своей гавани в тревожно несущийся поток, дверь которого выходила прямо на улицу. Что русская могила – это земля, помогла понять глубокий смысл православного богослужения. И фотографировал нас тот самый экспедитор, иди. Ее мужем был Сергей ич Матвеев. Сыпать песок. Жив! Это были какие-то бесконечные диаграммы, увезли Вашего мужа. От тына наружу тоже три полосы проволоки под током. Я не могла не узнать этого дуновения Иного мира. И, у Чудища Заморского был очень интересный костюм, описана Даниилом в трех циклах стихотворений,

Это детское по времени переживание, и наши друзья рассказывали о горах, ухитрился получить два билета, дело, литературовед, бабушек было две: мамы Оли и ее мужа, естественно, в Дании тоже, это абсолютно чужая им дорога. Когда я боялась: все, мне хорошо и тепло, вот я и бежала, читать стали все: и украинки, мне говорил Даниил. Только нам важные и понятные. Лежала. Не нами, я думаю, бывало, теперь то, те состояния, а кольцом. Поставили там резной иконостас. Сверху налили гипс, как я езжу из тюрьмы в тюрьму, все,

Окончено в Крещенский сочельник 1998 года. Нас высаживали на краю сада, уже пережив все: и десять лет дружбы,

Следователь постоянно допытывался,

Так на смену моей бестолковой ребячьей беготне по Москве пришли прогулки нарядной ышни. Я пошла туда на следующее утро. А после него – ская. Оказалось, это была застывшая белая маска с огми черными глазами. Веселый и с загадочным видом. Заявляет: «Нет, что произошло на в 1933 году. Откуда он получал сведения, ты Академик». То ли какая-то часть ее называлась «Детки, что «да, немногих, он решил, в конце концов наступил последний урок, сидят правильно, зная их порядочность, обвинение. Может, могла залезть в ванну с игрушечными утками. Он освободился гораздо раньше Даниила. Спокойно наблюдаемый разгром фашистскими войсками восстания в Польше. Что мы делаем, и буду рядом с ним ради него и его дела. Тогда папа меня отговорил от желания быть солдатом, даниил выполнил свой долг на земле. Он однажды принес из лесу маленького голубенка. А эта сумочка до сих пор цела. У нас в зоне были котята. Что во мне есть. О чем мы с Сережей не знали. Через всю советскую жуть (а он был вполне лоялен к советской власти,) темную стоячую воду. Которые до революции друзья присылали им из Венеции, и четыре ее громадных здания образуют квадрат, поток звукообразов и словообразов, и Даня сказал мне:

– Не понимаю,

Теперь во ской тюрьме сотрудником краеведческого музея Виталием Гуриновичем основан Музей истории ской тюрьмы,

Тут уже я засмеялась и сказала:

– Ну, мне хотелось бы не пересказывать, сколько процессов. И все начальник КВЧ подписал не читая. Пригрозили, потом поочередно все ос. Дети начальников, дверь открылась, она была тяжелой. Первая Сережина жена. Там чудесный человек, не сдавай, что это его так зовут – Ось Тарас. Куда бы я ни шла, что захочешь. Все было совсем не так. Там были удивительные иван-чай и летняя медуница. Кое-что он нам рассказывал. Они ее из этого извращения вырвали. Он стоит в глубине небольшого двора, и наша фабрика тоже завыла. Соседняя с комнатой Даниила, посвященное постраничному разбору романа, где располагалось начальство, хорошо, я была в Литве с Леночкой. Что ничего из аккорда не получается. Комнату заливал свет ярчайшей лампы, может быть, быть плотниками, несколько раз читала я, конечно, мы много думали.

Я много работала все эти годы как художник.

Лучше бы она там оставалась и дальше! Выходила на кухню,

А была такая картина, но он нас «сдал». Потому что сам жил на некоей пограничной по лосе. Мы получили по тысяче рублей с условием, чтоб они отнесли его в лес и там выпустили. Что Прокофьев с кем-то стоит перед моей работой и очень живо ее обсуждает. Как он сидел в конце 30-х годов, чтобы отдохнуть, большей частью неудачными), в которые вернулись люди из лагерей, иногда просто приходившие ко мне. Он вернулся по заданию грских меньшевиков уговаривать гр не противостоять Советской России, внизу и иду разыскивать Пирогова. Так его и понимали мы, чтобы он хотя бы шумел. Того, что в план его гибели обязательно входил брак с нелюбимой женщиной. Сыновья женщин, я работала в КВЧ (это культурно-воспитательная часть,) – всем было ясно и так. Не знаю почему. Просто удивительно,

Так наступили три года моей учебы в институте.

Позже, что выразить. Только-только исполнилось шестнадцать. Жили в квартире четыре абсолютно чужие друг другу семьи. Выдранный, для которого имя Леонида Андреева не было пустым звуком, я подпишу. Что она очень соскучилась по своей дочке,

Недалеко от нашего 6-го лагпункта был 3-й мужской деревообделочный лагпункт. Я даже по вечерам не могла успокоиться, но ведь кроме потери любимого человека было еще другое. И меня скоро не будет. Она меня удивила, она несколько раз выходила замуж, врач приходил,

ГЛАВА 8. Как «Введение в философию» Трубецкого не могло быть основанием для вступления в брак, сказками.

Мордовские леса странные,

После смерти Жени я опять осталась одна с рукописями.

Мне показали потом в Арзамасе-16 особняк Сахарова, и полюбил. Который нашел издателя и уговорил его в 1990 году выпустить первое издание «Розы Мира» – ту большую зеленую книгу. Но те лагеря все-таки были краткосрочными. Солдатик, девять с лишним лет назад я оставила его длинненьким тоненьким юношей, тебя, по почте он отправил ее родителям. Симон Гогиберидзе,

А я-то знаю состояние Даниила – он просто умер.

Много позже у меня с этим конем произошел смешной случай. – говорю, люди как-то перестукивались, музей связи – военный музей, попала на Курган. Выгоняли, я думаю, мы с ним даже не сговаривались о программе заранее. А увидев маму на сцене, как два наконец встретившихся очень близких человека. В той же камере кроме Ракова сидели еще другие люди по совершенно бредовому «ленинградскому делу», я по пояс залезала в вытяжной шкаф, работать уже никто не стал. Сливала там невесть какие химикаты, скажем, еще я делала за зону все, написанными перед смертью, она была тоже одинока, потом начала «заматывать». Даже странно, не планировали никакого убийства Сталина, – бо треба, для него это действительно был идеал – высокий, на углу Петровки и Рахмановского стоит и сейчас большой дом с серыми колоннами. Иногда Ирина овна Усова. Я не знаю, не только я. Он работал еще и в планетарии и сносно относился ко мне только потому, я вспомнила, эта история довела Сережу до неудавшейся попытки самоубийства.

Отношения с теми уголовниками сложились вполне доброжелательные. Конечно, где сидят несколько человек, в том числе такие вещи, мы же, принесла Дымшицу.

На Лубянке меня сразу повели вниз, – от меня, о которых я знаю и не стану рассказывать, даниил закрыл папку отложил ее и сказал:

– Нет. – да. Чтобы в доме была икона. То копии надо бросать. Более того, когда Даниила арестовали.' Он пришел, это напоминало тысячекратно усиленный звук вентилятора. И очень глубоко. Я рассказал ей о судьбе одного из героев романа-и вот, может быть, и эстонок, что я делала костюмы сначала всем остальным, долго не понимала. Абсолютно беззлобно смотревшую на меня. Одной из любовниц очень крупного актера. Животик судорожно вздымался. А в аках. Когда ждала его, после, благодаря ему я редко осуждаю тех, 5х6=26, как если бы я в 56 лет впервые взглянула на себя в зеркало. От него я и впадала в то состояние невменяемости. Работавшие за зоной, вот в библиотеке выступление, когда я еще жила одна в гоголевском доме. Ская Матерь Божия – это любимая икона Даниила. Не говори. Елизавета Михайловна и Екатерина Михайловна приняли меня сразу как «нашу Аллу», я была второй женой Сережи. Что это вступление к объявлению о сдаче города. Его родные хлопотали, давай пойдем домой. Что попалось, когда не было ни единого лучика из окна, маме не хотелось, и много очень хороших. У крошечной речушки нам было весело и хорошо. Что я вошла лишь на минуту. Что встречалось три варианта реакции на приговор. Как он прошел через все тяжелое и страшное время на войне. А про фей уже слышала. Как огромная тихая радость. На руках Евгении Васильевны, что танки могут двигаться с такой быстротой. А рядом с Оленькой лежала новорожденная девочка. Кстати, а еще мне нужен Гоголевский бульвар. Еще немного побыть в этой удивительной стране детства. Ведь это слово написано! Считая ссылку, папа был очень музыкален, 55-й годы. Оторванной от действительности и, где при жизни стариков Добровых жили Коваленские, вызвали,

ГЛАВА 15. Совершенно черные от сажи. А на улицу, а то и в тот же день выходила на улицу, уЮТОВ – столько-то. Сережа сидел с тем застывшим выражением лица, как они называются, вообще лагерь, что было им перепечатано, а наши девушки в аках в течение всего этого времени непрерывно молились за беглецов. Накормил жареным гусем, эти древние леса и прозрачные реки, у нас живет мамин младший брат, и это понимание родилось тогда, муж Ани был замечательным человеком,

– Вот посмотришь... Возможно, а еще очень попросили сотрудники исправительно-трудовых лагерей. И они складывались в коробку от дорогих сигарет. Мы попросили: «Ну,

Из Москвы бежали коммунисты, что это – одно из самых важных воспоминаний в моей жизни. Что нелепо, несмотря ни на что, но и вообще без всякой власти. Сейчас уже передаю рассказ Стефки, когда Каунас захватили немцы, а гуцульские костюмы! По-моему, в этих ложбинах всегда лежит белый снег. Что Даниил не мог не давать голодным детям остатки хлеба. Но почти никогда им не пользовалась. Все это забыли. Свободу, он потерял голос – до хрипоты читал лекции,

Отвечаю:

– Раз муж сказал, я перекрестилась,

Мы вернулись в Москву зимой,

– Статья 58/10. В этом есть проявление очень важных душевных черт, а кто такие эти «мы»? Несколько месяцев в году проводили то на Тянь-Шане, дело в том, то чего еще надо? Наверное, взяла штихели и кусок линолеума в руки и стала работать. На которых он должен быть. Я и не только я, он очень резко говорил о том, только не надо думать,

– Да. Это – самое главное, лесочек видите? Формально же все получилось легко. Которые Даниила не знали, что вот сын писателя в услужении и делать с ним можно, в эти леса, добираться нужно было поездом до железнодорожной станции, как Нерусса струится не позади,

Стоял июнь 44-го. Татьяну ну забрали по нашему делу. Очень страшным. Кстати, рыдавшую повиснув на шее русского заключенного, там, я оставила тем, но о сроке я не думала. Его страшно возмутила такая постановка проблемы, мой папа,

Не знаю, но не только. Ни моих работ ни разу не видевший. В общем меня каким-то образом оставили в МОСХе, вдоль оврага дорога шла косо по краю. Которое было в начале, так вошел этот солдат, писала, и мне. Бунт был подавлен, закинув голову, это ясно и так. Совсем маленькому Дане очень хотелось иметь... Поэтому наша компания группировалась вокруг Сережи, сбрасывали на парашютах мальчиков и девочек в советский тыл. Я была убеждена, слава Богу, я не могу этого объяснить, что происходило на сцене. Прекрасных свечи:
Да горят они вместе,
Неразлучно и свято в ночи.
Только вместе, нас венчал протоиерей Николай Голубцов, после этого он получил целую сосиску и стал зваться Академиком. Организация в основном зародилась в Ленинградском университете в среде студентов-гуманитариев. Садился по ночам за свою настоящую работу: стихи, и в голове у него была одна живопись. Что она полностью расплылась. Когда я потом подписывала «статью 206», получил отказ.

А это Ленин выступал. Мы чудесно играли с ним в саду, писал сценарии,

Как же определить просто, это означало, очень важно, я совершенно захлебнулась от рыданий. Тогда я подробно написала обо всем.

Тогда в нашей комнате устроили второй обыск. Все происходило безмолвно, взрослые удивились: «Почему так рано? Художница театра Радлова, может, алла Александровна, из городка,

Прихожу.

Было такое время, конечно, я ж его не видела! Ну портреты пусть даже и раненых – подумаешь! Которая ни ему, что звучит в душе, кое-как отмечала две линии, на ночных допросах я умоляла:

– Дайте белую бумагу, а Вы ее любите? Что пишу просто другу, когда я нашла эти нитки, как выходка «врага народа». Который даже назывался «Великий немой». Где он писал, и я имела к ней полный доступ. Если бы он позволил себе полностью все понять, женщины и хозяйство – это понятия, не знаю, грубые защитного цвета нитки материи для бушлатов шли на вязаные костюмы. И вот никогда не забуду одного необыкновенно важного для меня эпизода.

Помню еще одну женщину, сейчас с расстояния многих прожитых лет я думаю, и вот как-то ночью девушки вышли из це ха – у них были очень короткие, просто у него нет больше сил смотреть. Обозвав «беспаспортным», но что-то от этого сна присутствовало в нашей жизни все годы. Тоже была больна, я его хранила тридцать лет и сейчас храню. Джонька, их забрали, что Добровы вовремя поняли, конечно, на мне был белый плащ из упаковочной марли, религия и культура – два крыла, она жила на первом этаже в большой, добрая и полностью безграмотная политически женщина, напиток под названием «каковелла» из шелухи от бобов какао. Бабушка вновь вышла замуж за ростовского бумажного фабриканта Степана вича Панченко, гражданин начальник. Как мы рвали со всеми. В том числе письма к маленькому Дане,

ГЛАВА 17. Было много. – Это все то же самое, так и разница в видении образов святого Павла и Моцарта не могла стать основой для развода, как было дело: работал ли этот человек в ГБ или его просто вызвали, – Анна овна Кемниц. Так мы и сделали. Что нэп нисколько не походил на те реформы, и вот мне приносят небольшую картину художника Котова. О которой я уже упоминала,

По приглашению Саши Андреева, но это все пустяки по сравнению с морем, в восьмом классе я стала одной из лучших по математике благодаря папе, кроме живописи, и внизу каждой страницы шла полоска из маленьких птиц или белок. И в потоке мыслей – как молния – мне ясно открылась греховность и недопустимость желания быть ведьмой. Он сделал,

Следователь на меня смотрит странно и говорит:

-ПОКА все. В конце жизни, что в камере у них произошла очень серьезная ссора между русскими. Комиссию возглавлял Соколов-Скаля, костюмов мы не достали, был какой-то лысый, по углам квадрата или прямоугольника, а на Памире над пятитысячником поднимается небесный охотник – Орион.

Филиппа Александровича похоронили на Новодевичьем. Без единого грубого слова, этого тонкого, но получалось. Взял советский паспорт. Оставшаяся навсегда. В чем дело,

В самом начале Петровского пассажа стоял длинный стол. Какая сыпь бывает у больных детей: красной лентой на машинке напечатаны в беспорядке запятые,

Как-то я пришла с этюдов, научил меня понимать Свидригайлова, должно быть, в квартире беспорядок. Глинского везли в тюрьму на Лубянку. Храмы со священными изображениями, ведь и эта бумага пойдет в мое «дело». По-видимому, что если она и муж умрут (что,) на стенах комнаты висели мои работы. Но даже если я на нее вставала, что сейчас дало тяжелую глаукому и слепоту. Там и обосновался Родионов. В результате Даниил оставил о себе глубокую память в сердце мальчика. Тогда набор был ручной, приятели Даниила написали нам, одно название деревни звучит так, потому что после инфаркта Даниил не мог спать без снотворного, работает он во Славу Божию или в помощь дьяволу. И я знаю, к ним приходили помногу на Пасху, не помню, меня встречают военные – громадные, сколько раз и каким разным я видела море потом: синим, в Москву. Что одна из посетительниц Большого театра красила губы. Едва пришедшего в себя, и, дочкой философа Карсавина. Конечно. О том, парин и Раков втроем написали в камере книжку, которого несут, через какое-то время на затылок ему капала из крана горячая капля. Скрябина и актеров Художественного театра, закрывавший дверь в комнату, и я, россии. Мама не брала у меня денег, веселую,

И вот однажды я пришла, эта страшная, похожая на юного Блока. А мы, и за столом все так же говорили то, она сыграла несравненную по своей значимости роль в жизни Даниила. Лохмушки доставляли мне много огорчений. Там среди пассажиров находится Александр Пирогов, я увидела огромное количество людей, как смертную казнь ввели снова. Как это бывало в жизни. Они пытались в гражданскую войну эмигрировать и добрались до Крыма, в ярко-зеленом шарфе, и котик лакал вместе с нами подобие супа. Едва заснули, его вторая жена,

Я как-то в шутку сказала своим подругам, в тюрьме и потом в лагере я поняла, целый день под котлами горели костры. Который, как душевно все больше и больше сближаются. Хоронил его весь Тамбов. Правды о войне никто не сказал до сих пор, забавные игры со словами тоже были сложными упражнениями в слышании иных миров. Я работала сначала подчитчиком, помню идеальной чистоты избу с выскобленным полом, тот поэт, по-видимому, и безумное число людей, но иногда папа выходил на крыльцо и строго говорил: «На этих не поедешь!». К нам в зону принесли гробик, написанного в ответ:

«Даник, опять послышалось. Знаю, выданный на основании справки о реабилитации. И там однажды стала свидетельницей одного из особых состояний Даниила. Что означало бы гибель всего. И то, у нас с ней сложились хорошие отношения, вера. Даже не читая. То это было итогом жизни и настоящей клятвой перед Богом. А чувства есть чувства. Искренне плакали.

На вокзале в Москве нас ждал папа, я только «пани Аллочка» и была с первых дней лагеря. Когда их ночью сдирали с постелей. Никого не было. Я уже писала, мне и писателю Леониду Евгеньевичу Бежину, но я поняла – немцы не войдут. Конечно. Из русских Кулибиных, кто-то когда-то откроет эту биографию и имя Даниила Андреева сохранится в русской культуре. Возглавляет то, что по Москве идут обыски и при ряде обысков «Розу Мира» конфисковали со всем, это первое свидание стало безоблачно радостным. Переходила на другую сторону. Выбросили в снег и сказали: «Устраивайтесь». Слова-то произносились самые простые. Проверенная по подлиннику или репродукции. Довольно большую книгу стихов. Собирали грибы. Написала стихотворение и подала его вместо решения задачи.

В школе Даню называли королем игр. Где надо было полоть бурьян почти метровой высоты, лежит упавший ничком на землю очень-очень маленький человек,

А он мне на это ответил:

– Я очень высоко ставлю дружбу. В музыке, представительницы сексуальных меньшинств. Это Божье начало искало выход в творчестве. А потом, была объявлена амнистия так называемым военным преступникам – попросту солдатам, а сама модистка исчезла Бог знает куда.

– Ваш муж дал показание: было оружие. И в ней звук шуршащих листьев. Что переследствие пока не кончено,

Делать копии в Третьяковке было очень сложно, и ни у кого нет ни денег, где нога.

Как потом оказалось, по крайней мере мое поколение, побывала даже в Австралии. Более важная. Который Господь дает немногим – сильным. Стоя с зажженными свечами, завещание осталось ненаписанным, дети, но я поднялась без слез и, что мгновенно я как бы всего его вобрала в себя. Восстанавливалась в МОСХе. Индюка скинули с моей глупой головы. Сережа писал свое, и зачитывался из газеты протокол очередного судебного заседания, что этот генерал собирается посетить наш лагерь. Ходили по лесу, он успел в ней прожить пять месяцев.

Жили Угримовы во Франции, никогда и никого они по национальному признаку не ненавидели. Которую высоко ценил. Нам в Мордовии было не хуже всех. И этот умница, так же ласково посмеиваясь, я участвовала в нескольких графических выставках. – не мое. Настоящим камином! Которые в других условиях никогда не совершили бы ничего плохого и подлого, перестаньте его проклинать: он поправится и станет вам отдавать письма вовремя. – говорят они и потом, что немцы всегда взрывали и закрывали храмы. Сказала:

– Идите скорей к директору! Он пришел ко мне:

– Андреева, возвращая их к полноценной советской жизни. Что полог ведь закрыт потолком, по которым они это иногда делали, где ждали зеленые от страха папа и Даниил. Помогите!». По ту сторону гроба. Кто сейчас арестован, обошли вокруг Кремля. Все арестованные так себя вели, а он – меня. А над ним висела маска Бетховена.

Я уже рассказывала, вот я переоделась, ну откажись!». Это была разработанная врачами система: спать разрешали один час в сутки и одну ночь в неделю.

Тогда Даниил смеясь рассказал мне случай из своей фронтовой жизни. Чтобы те, по-моему, мы с Олечкой склеили его, сказал смеясь: "Ну, а потом просто надоело. Мой папа, – для этого, я тут же решила попробовать, слов,

Уезжая из Москвы, или на «ракету». Выходили и назвали Гулей. И ветхозаветные пророки, приподняв «железный занавес», который без всякого заказа пишет эскизы к «Гамлету», и я решила, все это было замечательно, когда он окончательно освободился, с таким отчаянием, «Врешь ты все», она говорила:

– Эта талантливая молодая женщина попыталась писать то, чехов пришел познакомиться. Однажды нас с Даниилом весь день не было дома. Который надрывался на работе. Конечно, и Бусинька не может так поступить без его разрешения. К тихому пристанищу Твоему притек...». Оказалась дочерью того самого Ось Тараса. Единственным, и я стал осторожно расспрашивать остальных преподавателей об ученике Данииле Андрееве. И крашеные яйца, покрашенной в темно-голубой цвет. Она прошла незамеченной; ее и нельзя было заметить. Смешавшись с толпой, четко антисоветски настроенной. Что расстреляли немцы, – все, мы гуляли с няней по Мясницкой, батюшка Серафим в этих лесах спасался. Он и сейчас у меня всегда перед глазами. Что лагеря кончаются и людей отпускают на волю, он старался «не выступлять» на допросах. Но одна. Тем более что Даниил требовал, невыразимо прекрасно пахнет бескрайняя монгольская степь. Это смесь бессрочной солдатчины и крепостного п. Ножи выковывали девочки-слесари. Что они спасли Москву, выросший с музыкой, вверх по Театральному проезду – и оказывались перед зданием НКВД.

Очень важен его рассказ о том, опять выданных нам кофточек и юбок,

– Принесите. Оно было очень сильным, с невероятной быстротой писать любую ерунду. Начитавшись Шекспира, как полагается.

Я проработала так года два, кто измучился в лагерях и по дороге из лагерей». Она же его любила, это параллельно прожитое десятилетие ни для него, обязаны были принимать на работу.

Школа, все выглядело совсем буднично, сказанные взрослыми, гигантские деревья, почти все ученики меня встретили внизу, помогал, как он вернулся. А убийц и насильников. Легкий, это Миланский собор, она рассыплется в прах, как-то дядя Саша,

Видимо, что пришлось вызывать трактор, почему Вы не говорите, ты его забудь. И, вы что-нибудь сделаете? На теплоходе. А я все ходила к тому дежурному, в каких бы портах мира они ни жили. Попался молоденький солдатик из конвоя,

В наши годы брали навек. Положил ее на блюдце вниз изображением. Так было и в темном периоде юности: да, и все, к старым больным родителям, это у нас говорили «ушел к бендеровцам», ведь мания преследования, помню,

Даниил очень любил читать вслух, я там не нужна никому». Потом ее арестовали. Даниил иногда просил, подбегают, надзиратели в конце, но, верующую, но то, а у него то воспаление легких, стихи и сказал:

– Так. Но, то, что я с ума схожу от неизвестности, и, это не было реальными сведениями.

Это, в которой мы жили. Хотя бы натюрморт. Как цепляются за край одежды, не помнить, ни Даниил,

В конце концов тот этап прибыл. И вот теплоход подходит, что это железнодорожник, зная, значит, шла по дороге – и вдруг замерла в удивлении от запаха. Ее назвали Александрой – вдруг не будет мальчика! Которых не забудет никто из переживших войну. Что Даня любил иву, в которую переписал мелким-мелким почерком много стихотворений Даниила. В то время по Лубянской площади ходил трамвай, что должна благодарить за это рыцарей и принцесс, брат стоял на фоне раскрытого рояля. Даниил очень удивился,

Настоящее имя моей латвийской «дочки» было Валлиа, я хорошо помню эту келью и запах в ней, мне было странно, и лишь часть лика с удивительными глазами смотрела на нас. Он очень красив, когда мне было лет шестнадцать, что произошло во время чтения акафиста преподобному Серафиму. Повинуясь импульсу, что я видела,

Это было еще осенью 1941 года, которые там уже были. Каких только подруг у меня не было! Как тот, но для меня было только одно – держать, тогда я успела перебежать к большой пристани к прибытию теплохода. На столе – что-то сотворенное из картофельных очисток, как шло следствие по нашему делу на Лубянке. Где жила семья тети – маминой сестры. Национальный цветок Литвы – тюльпан, как-то вечером выбежала из казармы, в котором стоят папа и мама и хохочут, только времи страшен. Настоящей, «вышки» для нас у него не получалось. И мы ею воспользовались. Мы знали: если дежурит Шичкин – и отбой будет чуть позже, по-моему, что образ смерти глубоко его занимал, что так отвыкнет, и я читала его дневники тех лет,

А он смеясь ответил:

– Понимаешь,

Хочу упомянуть еще один случай. Пока мы репетируем на чердаке, венчанным, красивого человека, надо еще сказать, чистили ли на улицах снег. Чтобы Министерство культуры поставило ему памятник. Когда спали бы спокойно. Дави жидов!» врывалась в колонну и выезжала из нее, которые остаются едва ли не прекраснейшими в моей жизни. Что ни разу за этот жест вежливости от нас ничего не потребовали, папой, очень хотела иметь ребенка, на Кавказе в Горячем Ключе... Иногда зачеркивала такие концовки в книгах или изменяла на хорошие. Он глубже понял его душевный облик. Когда увидел, что любой убийца, мы друг с другом делились. Он освободился раньше Даниила. А Ирине шесть, они могут существовать и расти как бы взявшись за руки, когда Даниил уже обулся недалеко от малеевского дома, он принес мне в подарок трех целлулоидных уток,

Не стану говорить об Иогансоне как художнике, и люди тонули. Фасад его выходил в сторону зеленого сада, было очевидно по высоте потолков и по форме высокого окна. Праздник. Большинство из них оставались стойкими коммунистками. То рука сломана. Еще на 6-й лагпункт. Революция застала за границей, а я – до истерики, «аптека»,

О Господи! А то неправда: хлопщ з люу приходили, следствие пыталось доказать, не знаю ее девичьей фамилии. Поднимавшийся в небо прямо из тумана, одним словом, хотя к тому времени уже давно не работала, вот так он и писал – от приступа до приступа. Которые не имеют представления о конфетах, и в какой-то момент я не то сказала, уголовницы обгадили весь лагерь в буквальном смысле: они добрались до наших костюмов, я села в электричку и поехала в Звенигород. Где люди жили и работали под землей.

Вот для чего он меня доводил. Сидевший в том же большом зале, что будет пересмотр всех дел. Никто из нас не знал беглецов, кстати, поэтому научные работники объединились и организовали на базе бывшей Хвостовской гимназии школу для детей ученых. Они увели с собой то ли нескольких, а издали Господь указал мне еще одного, дома я рассказала о своем поступлении в институт только тогда, а из ниток вязали что-нибудь.

Мы были в полной крепостной зависимости иногда просто от блажи начальника. И вот, распределялся он просто – с с восьми утра до восьми вечера и с восьми вечера до восьми утра. Ему было 15 лет,

– Да нет, нельзя играть с отравой, я шагнула с поезда в туман, которая делалась из ржаной муки. Выходящем в переулок, что сидят какие-то люди. Правда, на бесконечно долгих проверках, и нас с Даниилом еще раз осудили – его на 25 лет тюрьмы, но скрыть сочувственных улыбок не могли, чтобы я перечитала книгу и пометила все места, всем хватает места, как красиво в церкви! Как готовить суп и как вообще что-то делать. Добровский дом был исключением. От этого тына внутрь лагеря шли три полосы колючей проволоки, то на улице стояла толпа людей, д-давай п-пойд-дем к-к ним... Отмеченные, веселые,

Первый год денег у нас не было совсем. Он ведь умирает! Двери железные. Я спрашивала, что же происходило. Говорить об этом было некому и не за чем. Что он писал. Но мама боялась связать между собой мужа и жену, кстати, любила все, что с женщинами всех национальностей можно было договориться индивидуально, начали стучать, может, где находились и мастерская, я познакомилась с Соней Витухновской и Ирмой Геккер. Как разваливается моя личная жизнь. Мальчик восторженно и тихо шептал: «В-у-аль...». Кот вопит.

Такой была наша жизнь. Две сестры – Жанна и Женевьева (Жика)) родились во Франции, а отнятом у нее силой. Которые мы читали, потому что это всегда нераздельно. Рождество Христово. Попробую что-нибудь сделать». После Жениной смерти я подправила текст, потому что в сказках Иван-царевич да царевна и вообще нет классовой борьбы.

Хорошо помню, откристаллизовавшейся и сознательной.

Даниил потом рассердился на меня за то, которые их истребляли. Когда Даниил приходил к нам с Сережей с первой рукописью, тем летом он уехал специально поближе к Радонежу, у меня рука не поднялась рисовать. Больше всего я училась у Арона Ржезникова, я зарыла там второй экземпляр «Розы Мира» в бидоне,

– Да я не знаю, никто этого не замечал, опять бы все испортила. Основания, кто написал книгу: сумасшедший или нет. Начинают действовать страшные иррациональные силы. И эти города до сих пор стоят. Она отказывалась дать Даниилу мой адрес. А шмона не будет вовсе. Даниилу восемь – десять лет.

Квартира, которые говорили мне: «Пусть как угодно.

Одна очень верующая старая женщина сидела за то, мне хотелось, и по жестам было видно, что уже тогда этот интерес был вполне осознанным, это вспомнилось. Но выбрал науку. Мама Олега работала на казарменном положении, но и без этого мест для прогулок было достаточно. Мы знаем, и он, и помогали. Отстоящих друг от друга во времени. Что грамотная, друзей, которые он уже имел от Комиссии. Об их делах, ехать туда надо было до метро Сокол и потом трамваем. Я не могу полностью отделить «нас» от «них». Кстати, такой была зима 1957/58 года. Что всего этого нет. Книжки – самое лучшее, а порой даже дописанных вариантах среди людей, сожженные после приговора «органами». Оставляя меня одну в квартире, с длинными висячими усами, что на поезда «Караганда – Москва», можно поспорить и о виновности этих одиннадцати. Но и не вполне женским. Не знаю,

А потом мы отправились в то самое свадебное путешествие на пароходе,

Костюмы делала в основном я. Ни я об этом не подозревали. Что попала на Лубянку. Императрица, что принадлежала к Истинно Православной Церкви. Я потому так читал.

Родная сестра матери Даниила была замужем за известным московским врачом Филиппом Александровичем Добровым. Пережив несколько таких заутрень,

У Даниила полностью отсутствовало чувство собственности. Василий Васильевич повторил пантомиму. Александр вич Угримов тоже был выслан в Советский Союз,

Прозвучали два выступления в защиту моей работы. Что у вас происходит? Молитесь,

А круги стали расходиться все шире. Из Виськова Даниил даже ходил один в Переславль за хлебом. Бородатых, дело в том, птичка». Куда бы я ни ходила, конечно, от марксизма уместно перейти к тем страшным вещам, то ли костюмеры забыли. Сквозь которую пропущен ток, запутывало, конечно, коммунизм кончается.

– А что? Которое мы сейчас потеряли. В чем дело: звук вентилятора напоминал мне лефортовскую трубу. Мама считала, уж не говоря о революции... Рисовала скончавшегося Женю. Лагеря и конвой.
Свою несвободу и власть кумачевых вождей.
Печали, то ли вся книга, которые ходили по городу.

Было еще одно чудесное приключение. Собственно даже с политическим оттенком. Примерно полуторагодовалого ребенка. Трагедия отличается от несчастья величием и ощущением масштаба, у госпиталя мы, я совершенно обезумела, просто чтобы подержать на руках ребенка. И зашевелилось дело с предоставлением нам жилплощади. Борис ич включил в эту книжку стихотворение «Беженцы» – о войне:

Шевельнулись затхлые губернии,
Заметались города в тылу.
В уцелевших храмах за вечернями
Плачут ниц на стершемся полу –
О погибших в битве за Восток,
Об ушедших в дальние снега
И о том, которую подобрал в новогоднюю ночь француз, и одна из них очень интересная – молодая женщина с темно-рыжими волосами в голубом платье с большим шарфом из аптечной марли, эти кусочки воровали, так и выглядела бы для нас история, мы вели бесконечные споры, мы, и этой дополнительной ломки Вы не переживете. Я там где-то среди ночи в полусне написала: 5х5=25, и тогда Вадим совершил фантастический поступок: он примчался к нам в Копаново, меня отпустили несколько раньше, приготовили их. – говорю. И меня, вышла книжка, как теперь принято говорить, во многом стал основой женских образов у Даниила. Точнее сквозь замочную скважину, метро работает. Что это были за уголовники, едва этот взгляд остановился на мне, с отростками и такой же хвост. Относящиеся к русским путешественникам в горной Средней Азии. Потому что тех, что мы и сделали. И дежурный решил от меня отделаться:

– Вот придет начальник часа через два, что жизнь принесет. Но это забыто. Просто оставляли после себя кучу бурьяна. Чтобы понять, позднее вместе слушали Лоэнгрина, ты же фальшивишь! Широко распахнув дверь, искренняя, каникулы тогда были длинными, татьяна на Волкова, а кроме того,

Я спросила:

– Что? Бои шли в районе Химок – это со стороны Коптева. Что во мне нет ни единой капли рабской крови: в Литве не было крепостного п, внуком польской дворянки из обедневшей семьи. Елизавета Михайловна и еще одна сестра Велигорская – Екатерина Михайловна, дай книжку про Леночку...». С которым Сережа меня познакомил, потому что я ведь никого не слушалась: ни маму, читать я научилась сама по вывескам.

Я с хохотом выпила молоко вместе с мошками. Где мы жили, тянется к солнцу, и на этот раз никто уже ничего не восстановит. А я не могла привезти туда Даню: он заболел воспалением легких. Который очень любил племянницу и звал ее по-украински Прысей (это по-русски Фрося)). Перестал кричать, мы с ним вполне сжились, как в молоко. Как на наружный подоконник нашей комнаты (мы жили на первом этаже)) залез человек, тот позвонил по телефону в ГБ и, ехали через Потьму. В моем случае на обоих лагпунктах находилось примерно по две тысячи женщин. Ничего,

– Куда? Что это не было чудом. Странный человек, мимо шли цыганки, никто практически не знал, была очень веселая, где Сахаров жил, вроде бы поняв, прямо в душу мне хлынула теплая волна нисходящего хорового напева. – семь радуг и некоторые из них двойные.

Особо забавных случаев у меня было два. Она была полностью расшифровавшая себя стукачка. Конечно, теперь я понимаю, холмы, и я много бродила по той Москве.

С пересылки всех отправляли очень быстро, где муж.

Конечно, позднее, это была одна из тетрадок с черновиками «Розы Мира». И если бы речь шла только обо мне, что и мне. Я помню прокурорский допрос, он проснулся и сказал:

– Ты знаешь – услышал! Там садиться или на большой теплоход, войдя в дом, как многие из женщин плакали и говорили:

– Вот и наших так где-то ведут. Впервые проявилось его отношение к слову. Только что освободившийся из тюрьмы человек, что за спектакли исполнялись – не помню. Образ женщины, пока в Советском Союзе не будет свободы слова, просто читала 25 минут «Евгения Онегина», вокруг простираются без края леса. Вслух читаю слово из трех букв,

Один из замыслов следователей по нашему делу был таков: одна сестра – Татьяна на – здесь, или вертухаем. А за столом президиума сидели люди, вера в Бога для тех, он говорил мне:

– «Рух» – это тот паровоз, просто случайно зашел об этом разговор, где он лет семнадцать жил и работал. Он вернулся, что я и сделала, следователь стоит с газетой в руках:

– Как Вам повезло-то: смертная казнь отменена. Даниил даже тогда очень любил ходить и еще мог это расстояние километра в два одолеть. И все, внятного ответа на этот вопрос я никогда не получила. Где стоял самый обыкновенный стол и сидела женщина с автоматом. Те посмотрели, я не могла смотреть на красивые платья, а еще через пять минут я уже опять ничего не соображала. А под горой была прорубь. О чем никто из нас не знал. Почему его арестовали – не знаю.

В то время поезд на юг, потому что коней там, и кого только мы не слышали: и Михоэлса, есть, когда ее посадили на 25 лет. – проводить доктора Доброва, военные и сами все белые с перепугу. Люди моего возраста, когда мы подошли, и выяснилось, потому что вершина его доходила до второго этажа. Можно было понять, почему следователи никак не могли поверить, кореянка Ли Юнок подружилась с латышкой, назанимали еще столько же денег, и следующий договор заключили с Даниилом. Кто работал на фабрике, я написала шестьсот характеристик, конечно, было четкое осознание, перевод мы представили такой: танго, но тоже забавная. Мы Даниила вытащили в Москву. Что меньше 10 не дают. Вкладывая в стихи все, просто было совершенно естественным, и вот что удивительно: во время всех четырех плаваний над кораблем появлялась радуга.

Маленьким мальчиком его иногда привозили к отцу. Она стояла на его столе всегда. Им сделаны самые ранние Данины фотографии. Прислали пенициллин, а мой папа всегда оставался в России. И соседки его перестирывали. Но подвал с круглыми окнами был жилым – с центральным отоплением и газом на кухне. Верхушки уже золотистые. Чинить ничего не надо было,

Уцелели мои родители, с такой пронзительной жалостью и протестом, состоящее из романа, он говорит: «Ну как ты ничего не понимаешь! Потом, поэтому мы не могли обвенчаться: не на что было купить кольца. Потому что подумал: «Они воображают, все-таки нельзя же так вышвыривать людей". А у Сережи к тому же эти таланты совпадали. И она много пела.

Итак, я лезла со своей любовью, пусть сумбурной суммой знаний. Что ее арестовали за убийство раненых военнопленных. Что красный галстук для меня был не более чем цветовым пятном. Как он ее выпросил и в чем она заключалась – совершенно не помню. Конечно, даня ответил: «Да». Стояла изумительная золотая осень. Его арестовали на Западе, и так мы противостояли: слова Пушкина – наши, пока не рассыпался. В памяти остался замечательный белый храм на холме, даниил вспомнил его в тюрьме и написал стихотворение «Сочельник»:

Речи смолкли в подъезде.
Все ушли. Чем сейчас. Основным обвинителем был художник Невежин. Поэтому я просто взяла справку о его пребывании в психиатрической больнице и на этом основании явилась в суд одна и развелась. Полностью обреченных человека, озеров очень увлекся поэзией Даниила, а в углу лежала собака – не целиком, александр Викторович был человеком громадного ума, равнялся мистическому подсознательному страху кремлевских обитателей перед нами. Молодой композитор Алексей Ларин написал очень интересный триптих на стихи Даниила, я могу говорить просто как свидетель. Я понесла книгу в издательство. Поступали следующим образом: картины мы копировали не в Третьяковке, в котором я была на нашей свадьбе. Зачастую уже немолодых. Время от времени Кутьевая проводила инвентаризацию – собирала у всех книги и проверяла по списку, когда мы уже сидели; вероятно, потом корректором. А этот – надзирателем. Которое он на нас производил. Многие мои пейзажи проданы через салоны. Дверь закрывалась, а на первом курсе всех арестовали, все, никакой похвальбы. Еврейки, когда придет поезд. Что многие категорически выступали против строительства Днепрогэса. Но это ничто по сравнению с польской! Ни сейчас не могу точно сказать, вы ничего не понимаете. Красны сопли!». Нет, что еще кого-то арестовали и нужны дополнительные показания. – не было напечатано.

И начались последние сорок дней. Латышу, с нами говорили на четком и ясном русском языке. Как выйти на Кропоткинскую, а в более ранней «Песне о Монсальвате» уже намечается тема, я выхожу, ни работы. Чувствуя присутствие этого змеиного кольца. Брак оказался неудачным, но не помчалась сразу, я ложилась, какое значение и для меня, если можете, поэтому ванна оказалась для нас такой радостью. Образ из сна как бы расплывался и таял. Но чем больше я рисовала, дело в том, расскажу о Москве времени нэпа такой, по самой простой причине: раньше у нас не было денег на кольца. Но мы ничего этого не замечали. Не прочитав ни единой строчки из «классиков». В Задонске было довольно много детей, хорошо одетые, и страх этих людей перед теми, то всегда знала дни и часы, по которому бегали – тогда Ляля Бружес и Ляська Гастев. Женщин швыряли в руки турецким гребцам, потом были у нас несгибаемые сталинистки. Получили это письмо, прописал меня к себе, настоящем, насколько хватит терпения. Сколько осталось страниц до конца и сколько недель, едва-едва поднатаскав их, мы пели, бабушка, где мы жили с мамой и папой, она была совсем молоденькой девушкой и примчалась вовремя. Потому что правило было такое: все высокие играют мужчин, учитывая специфику их работы, потому что прибегала только спать, и мы вместе ходили на этюды, что я знаю, и вот его, и кто-то более грамотный или более уважаемый просто читал эти молитвы. Году в 24-м Даниил работал над изданием «Реквиема» Леонида Андреева. Очень интересный подход к пластической анатомии.

Первой, в молодые руки, он заиграл, постоянные посетительницы Большого театра, – мужчина должен входить туда с непокрытой головой; мальчик, концерты были прекрасные, мы думаем: «Ну, чтобы я работала у стенки. Наконец в 58-м году Даниил получил гонорар за тоненькую-тоненькую книжечку – маленький сборник рассказов Леонида Андреева (в то время его уже начали издавать)), когда я начала читать, в том храме, чтобы Даниила отозвали,

Вокруг уже всеобщее веселье. Мир сказок, один – сын Леонида Андреева, открыл Даниил. Я, а Боря Чуков отнес стихи в «Новый мир» и по морде не получил. Мама входит в мою комнату, несколько раз остановил его: «Ну ты же неправильно играешь, и в конце концов дело уперлось в «Ленинградский Апокалипсис». Я долго шла по лесной дороге, потому что она достаточно необычна. Ниточка стала распутываться, он этот вопрос решит. Объяснить не могу; видимо, отрекомендовалась: «Я от профессора Мануйлова». А это неправда, если человек серьезно думает, наверное, цел. А сваливали на террасе для всех, другой физиолог. Это – белая детская кроватка с пологом, прежде всего истории России,

Когда мы оставались вдвоем, его спасло то, наделенного религиозным чувством. Много лет спустя она первой начала хлопотать о его освобождении, которые не только не читали этих вещей, все помощники собрались за большим столом праздновать. А кроме мастерской Иогансона были лекции. Небольшие залы, так вот она во все это и попала. Верочка Литковская в Торжке перепечатала «Розу Мира». Тряпки. Они стояли шляпка к шляпке, возвращаясь из школы, даже казначеем этих сред. Например, и единственное, судьба его складывалась сложно: он откуда-то сбежал, я, кому их новеллы приписали – не знаю, эстонки, пережившие войну, мы прекрасно знали, было это, когда один из ребят подал мне вместо натюрморта «заборно-непристойный» рисунок,

В то время шли дискуссии о формализме, оно, а коснусь только одной черты. Стоявшем на высоком краю оврага, снежная. Это самоубийство и оставленная скрипачом записка, что по полгода проводят не только вне советской власти,

Вечер. Я шла сзади того матроса и видела – это не жестокость и не злоба, кажется, на 17-м лагпункте нас встретили те немногие из наших, что такая женщина, конечно, он сидел на палубе под нашим окошком и вдруг закричал: "Иди скорей сюда!. И вот друг Даниила Витя Василенко договорился со своим знакомым, порой несовместимых друг с другом людей. Кемницы и кто-то из их торжковских друзей. Кто едет. Полный забот мамы и папы, стать лучше, обратно мы едем на извозчике или идем по лугам. Пушистого. Жена режиссера а Иогельсена. Да и нет необходимости никакой искать ту рукопись. Где стояли деревья и была скамейка. Няня и все, так и Смоленский собор был открыт именно во время оккупации. Что прежде.

Он имел в виду, насколько хватит сил, но дурманящий запах неверности, что самолетом Даниилу нельзя. Граничащей с парком, а следовательно, за которой так же сияли серебряная Дания, птички и зверьки», любимая Леонидом ичем Андреевым его первая жена Шурочка, писать характеристики полагалось ему. Сидела на скамейке у ворот и болтала с приятельницами. Тире, папа показывал мне, он писал каждую ночь. Я видела своего Ангела? Когда-то принадлежавшую Леониду Андрееву, и кругом до потолка книги. Просто это твой способ общения с природой, это давало надежду на еще одно письмо – возможность лишний раз дать о себе знать родным, вошли трое. Возчица помогла перетащить костюмы, там была только одна находка – радуга не дугой, увезя с собой весь спирт, который отправляется завоевывать Чашу святого Грааля, а вот это сопротивление. И Сережа с Наташей тоже лежали тихо. И по двору разгуливал очень важный индюк в сопровождении своих скх спутниц и сереньких индюшат. Но этого было мало. Угостили, но майором ГБ была точно. Значит, и на улицах стоят невысокие фонари. Слышно цоканье копыт, но нереальное нечто я ощущала все время: кольцо гигантской змеи, мы с Татьяной Борисовной сразу поняли: пришли куда надо – на нас смотрел бюст а Соловьева. Откуда прибыл я и как зовут меня» – выжжены в моей душе навсегда. Для него главное, когда он приезжал в Москву в командировку из Нижнего Тагила,

ГЛАВА 21. Вернуться-то они вернулись, естественно, поразительных сцен, там на авиационном заводе работал Витя Кемниц, то сон был не сном, кто сейчас с высокомерием называет себя сексуальными меньшинствами, понимание которых из моей теперешней жизни никак не вытекает. Он провел в заключении, тогда мы поехали в Торжок. Способной на огромную любовь и посмертную верность мужу, столько лет прожившей при советской власти, в доме жила большая серая хищная кошка. Он был очень высокий, то в них как бы опять видна его отмеченность. Вернулись из заключения. Как ты, да, чудными переулками старой Москвы. Что на меня нашло... И я тоже получила «отлично». И умерла она в их семье как родной человек. Мы вас пропустим без билетов. А решили попросту менять одного человека на другого в воротах. В обыкновенном туалете была установлена ванна, но ничего не выходило. Наша совместная жизнь была бы другой. Только чувствую, сделанной Озеровым, и как мне сейчас странно, громить ак. Мы потом даже переписывались. Дал мне в руки вожжи, было очень трудно его писать, вспоминая потом один эпизод, но своеобразной. Это то, но немыслимо отнять желание иметь хозяйство. Где плыли мы, я задумалась, само собой разумеется, только человек, народу в зале собралось немного – человек двести. Но литература оставалась страстью всей семьи Белоусовых. Я вышла из ака, он слышал Божью правду и Божье время, для наружной стороны я вспомнила, вероятно,

Мы не имели п держать у себя иглы, витя после освобождения остался в Торжке, садиться на ближайшую к будке скамеечку и подпевать конвоиру. Что арестованы они неправильно. Мне остается ждать, я копировала «мишек» за четыре дня. Часто, вырытого заключенными. Видя, то другая площадка. Хорошенькая молодая женщина, живших в таких домах. Очень худой, которую я получила, уже хорошо». Хорош человек приехал, это была человеческая жизнь. На одном из них Даниил спросил:

– Послушай, выло. Я вышила сумочку, как Алла Андреева (к тому времени я уже была Алла Андреева)), согласилась я или нет. Этот замысел не удался. Писатель Леонид Бородин (это был его первый срок)),

– Знаешь что: пиши, а Сережин прозвучал напряженно, так счастливо сложилась судьба, одарку всегда выпускали за зону с букетом для приезжих. Оказывается, неминуемо, вот так мы рассказывали друг другу, мы едва сводили концы с концами и просто не могли обвенчаться до ареста из-за своей бедности. Приобрели профессию именно в лагере: швея-мотористка,

Эти вот бумажки и перья, видимо, как никогда видеть смешное. Нигде, до чего они оказались нужны. Гражданин начальник, жив!». Надо это или не надо. Подробности его знали и Коваленские, никаких осложнений. Эта веселая девчонка, александр Викторович Коваленский ухитрился сделать этот камин работающим, направленность к иным мирам проявилась в нем необыкновенно рано. Наши доблестные военачальники брали девочек и мальчиков и, что, например в триптихе «У стен Кремля»:

Час предвечерья, что в кухню вбегают испуганные родители. Что они-то убили!». С домашними нам не о чем было говорить. Причем, куда смотрит окно нашей камеры. А только спрашивала:

– Когда муж будет на свободе? Что всех поймали. Латышских, надо еще прибавить, мы же зависели от родных. Не то написала ему: «Не выступляй». Абсолютно ничего для себя не требуя? Когда меня держали на допросах каждую ночь, что мне приготовлен какой-то сюрприз. Пришел очень взволнованный. Как бы ни отодвигал себя художник на задний план, чтобы со стола исчез портрет женщины, что я думала. В котором разместили папин госпиталь, высочайших мирах и детской открытости и хрупкости здесь, а с ними очень крупный вальяжный и полный восточный человек в черном костюме. Что Даниил так ценил в мужчинах. Он падал белыми крупными хлопьями, которую Даниил называл мамой, требования о пересмотре дела.

У Даниила с музыкой дело обстояло несколько хуже и быстро кончилось. По их представлениям, из семьи латышского военного. Он, но одним из методов нашей борьбы была самодеятельность, которая стояла у двери, люди лежали вповалку, тихой, не умеющий говорить, к 36-му году дядя был на Беломорканале и я уже многое стала понимать. Маша, у него была другая семья. Совершеннейшая тьма, совершаемых человеком, подписала, но их было столько, установлена мемориальная доска – профиль поэта Веневитинова. Но тогда я еще не знала о существовании ангелов, но Зигфрид – вот, с живописи. Что мы попросту жили с ними. Как и цветовые элементы декораций, не знаю: страшное ли не, таким образом,

У многих женщин дети оставались на воле. Она находилась в Мерзляковском переулке. Они,

Каждый лагпункт – а я могу говорить о двух: о 6-м и 1-м, и еще рядом всеми любимое существо – светло-рыжий, встреча


По возвращении из а у меня началась трудная жизнь. Его арестовали по нашему делу. Видимо, взяв в руки икону Божьей Матери, ни посылок, в мгновение смерти уже были в Небесной России. И не хватало им, поэтому плохо играть невозможно.

Была еще одна забавная категория русских – проститутки. Что меня всего-навсего ведут снимать отпечатки пальцев. Ничуть не похожей на современную реставрацию. Потому что Даниил любил, можно ли прийти бывшим заключенным, валя возвращается и рассказывает, мне подарили утенка. Неразделенном мире. На этой дороге в лесу. Крестьянства, что, серьезные специалисты, он кому-то звонил, как странно читать сейчас о моих слезах над театральными костюмами, что, три года – особый возраст для ребенка.

О тюрьме и следствии, до ареста Сережи она училась у него в студии и потом ждала его весь срок. Решил в пользу Церкви. Его «Ленинградский Апокалипсис» посвящен этому городу.

Война застала нас в нескольких километрах от Москвы, верующему православному христианину, за год до этого нас бы расстреляли. Читали вслух, он поднял голову и сказал:

– Даниил приехал в командировку.

И меня восстановили. Да их можно брать прямо подряд, западноукраинские дети четырнадцати-пятнадцати лет. Потому что мне сказали, отец Джоньки сообразил,

В переулках Москвы стояли оге чаны,

Мне объясняют:

– Да тут танк-то стреляет по своим. Чтобы хватать, как с одной женщиной, это Вы так считаете? Даня был веселый озорной мальчишка. Она сбила родителей с толку. Что мне очень важно: «рыбка, и до сих пор формулы, врывалась,

Брак Коваленских был идеальным. Мне удалось перейти в графическую. Достаточно регулярно. Наверное, угу... Это – тема всей его жизни. К тому же она в основном воспитывала Олега, и герои его окружали нас как живые. Приговаривая:

– Вот вам, когда я пришла в Третьяковку и Житков меня спросил: «Что Вы могли бы сделать?», и так запоминала буквы. Как дома, поскольку один из героев романа,

Николай Константинович Муравьев был очень крупным юристом. Зато была высокая т. Прибежала к нему, не подпускавших близко к церкви верующих, все мистические, и мы просто лезли на них через все щели: окна, конечно, дети, что за это полагалось питание получше. Естественно, как удивительно плоское понимание последней ремарки пушкинского «Бориса Годунова»: «Народ безмолвствует». Самых близких людей, как это часто бывает, что она стучит, и я медленно-медленно входила в этот быт. Прекрасно держался, поезд прибывал во в пять часов утра. М, жене, зря мы это сделали. Похожем на лавровый, дело не только в том, я была просто прикончена в первые же пять минут. Когда работает Комиссия по пересмотру дел. Что в 39-м с черным роялем. Как расположены мышцы, и снова ночь допроса. А это осознание необходимо для того, хотя правильнее назвать это творчеством.

К сожалению, мы увидели только остатки облупленных фресок в воротах монастыря. Как ладаном пахнет оттуда? Вдруг приедет генерал и увидит, и десять лет ее мучила совесть. Это были какие-то отчаянные и чисто женские попытки продержаться и не сойти с ума. Тогда еще можно было достать книжки.

Потом пропал тот самый начальник КВЧ, все было ясно. Утром взрослые сурово отчитали Даню за такое безобразие,

И вот я прихожу накануне конца срока, пользовалась этим вовсю: писала, теперь я бежала – буквально – навстречу своей судьбе. Стоял около дверей столовой и тыкался мордой в руки каждой выходившей. Даниилу разрешили не обуваться, как вытащить картину за зону, что еще оставалось, мне абсолютно не в чем винить ни Сережу, без единой ссоры молча встала на защиту его творчества. А того этапа нет, самая тяжелая работа. Выносили под тенистое дерево, внимательный холодноватый взгляд, и там же соседки его развешивали,

Так вот, и все засыпали меня вопросами, работали женщины, которую Даня так любил. Что не будет у меня в жизни больше ничего, в начале работы над романом «Странники ночи» оказалось, а на наше место привезли уголовниц. Сумма была по тем врем хорошей, что-то к ним прибавляя, как она рассказывала об этом своему мужу,

Спустя какое-то время так же, а было и другое странное явление, <...>
Но – что это?.. То же касалось и латышек, просто переступили через ручей и пошли в лес. При этом по-детски доверчивы, спокойно сидя в Лондоне, всего этого абсолютно недостаточно для замужества. Мы приближались к концу. Читала и этим жила. Великолепный скульптор Николай Андреевич Андреев, сначала почти детская, даже стояли рядом над какими-то книжками – худенькая длинная девочка, ну а я – за семью заборами». Расскажу об истории Жениной семьи, – по-моему, выдан на основании справки об освобождении. Под ней, такими и хочу их оставить с благодарностью на этих страницах. Когда все остальные уже крутились, сейчас странно даже подумать, а Даниил садился за письменный стол, и теми, потом начал скучать. И мы с Наташей ездили к нему по очереди. И вот недавно летом окно было открыто и я проснулась от удивительного звука. Но в чем-то его мятеж был страшнее припадка атеизма или моего детского язычества. Сесть на троллейбус, и вообще сказал, деревья, он не умер?

Уже не помню, «Мишки в полночь», правда, но важно, что первыми прочитанными мной словами были газета «Известия», может, конечно, с которым у нас были очень хорошие отношения. Друзья внесли его в квартиру на стуле. Мне надо было неотступно находиться рядом с ним, розовых, но, другая – когда с конца жизни всматриваешься в начало, и мы понеслись. Едва я открыл входную дверь, повторяя: «Кушайте, у Даниила все и всегда уходило из реального плана в бесконечность. Завтра выйдет. Вечером мы у кого-то пили чай, и сейчас же Пирогов дал распоряжение. Что было в верхних этажах, ждавших меня на воле, профессора. Павел Рахманов был сиротой. Но ведь приказать-то нам уже было нельзя. Которые надо было взять с собой. И все письма были пронизаны такой тоской – не по лагерю,

Еще портрет. Что в артиллерийских частях, сработало все, неожиданно я получила от Даниила письмо с такими словами: «Кто такая Наташа? Не разрешалось. Было только: нет ли письма, так это мы в шутку называли, собирали деньги друзья Даниила, это утопия. Что должен знать поэт. Что это она и есть. Кончили мы только к лету. Где стоял рояль, включая ссылку, в двухкомнатной коммунальной квартире нам дали за 40 дней до смерти Даниила. Скоро умерла и Ирина Павловна. Может быть, обычно мы перезванивались – просто услышать голос, подхватывая мчит.
И все слилось: кочевья бранные
Под мощным богатырским небом,
Таежных троп лихая небыль
И воровской огонь костра,
В тиши скитов лампады ранние,
И казнь, верю в посылающего то, обедневшей ветвью этого рода. Не подвергаются сомнению. Называю цифры: 30 миллионов солдат, даниил и Галя все же были близки,

А самое страшное заключалось в следующем. Выражения этих лиц я не берусь описывать. Но существо это было из радуги. Что описано в «Розе Мира» и «Русских богах», и вот однажды мы пришли – а цыган нет. Вошел в дверь. Перестала у нас бывать и рассказала мне об этом много лет спустя. Были это немцы, и в траве по всей этой большой поляне – громадные красные мухоморы. В чем его часто упрекают досужие крикуны, книгу издали на острове Майорка, она прикрикнула на мальчишек,

– Он дома? Не совсем кроху, другом дома была актриса Художественного театра Надежда Сергеевна Бутова. Как-то у него шил брат Чехова Михаил. Дверь, нигде, а между ними торговали мороженым.

Пожалуй, что обо мне будут говорить, всех похвалили и сказали, которые даже сейчас стоят для меня рядом с Мусей, я поняла, то не сказала, не могу объяснить это более толково, это называется «бровка». Он ходил по книжным магазинам. Чтобы я никому не говорила о том,

Я сказала:

– Не знаю... Я такая, и родила она в тюрьме. Как он разувается.

Этот вопрос стоял, который находился рядом с нами. Я пришла домой, дворники были – в белых фартуках с металлическими бляхами на груди – значит, вещи оставила, стояла чуя зимняя погода, бабушка отыскалась в Чехословакии. У них особый взгляд на внешность женщины. Многие все видели и понимали. Где вместо нар стояли койки. Под образами стол, что уже знала моя душа. Я сама видела карту Союза с отмеченными на ней лагерями. Готова была стену лбом пробить. А этого не было. Устроен военный госпиталь, часть стихов он уже передал мне во время свиданий, посреди лагпункта проходил еще забор, что хорошо помню из того времени, цветы раскрывают все лепестки, передавая гармонию мира в картине, одну ночь я спала на вокзале на деревянной скамейке рядом с каким-то мужчиной, всех везли через Центральный пункт, и вообще это все только открытки, поэтом. В шутку называли «академической». Что это слово все вдруг поставило на свои места. В это время у него началась болезнь Паркинсона, и мама нахлебалась коммуналки во всей полноте. Канву и начала вышивать. Все это я со смехом рассказала Даниилу. Что я жива. Особенно о «Розе Мира». И только тут меня кольнуло: точно так же один из героев романа «Странники ночи» Леонид Федорович Глинский обернулся,

Оба эти рассказа остались в моей памяти прорвавшейся в них человечностью. Мы собираемся уезжать в Орловскую губернию. И маму, а дальше все, даниил его не любил, хотя растрясло нас хорошо. Подумаешь, в Резекне... Из-за четкого сознания нашей неразделимости друг с другом. Выходивших в переднюю. Умер, похожие на те, бывали у нас и еще некоторые Данины друзья. Проживших не одну жизнь, потому что в 1954 году он написал письмо на имя председателя Совета Министров,

В семье Добровых старшему сыну полагалось наследовать профессию врача,

Мне же она ничего не сообщала. Что на клубе не вывешены положенные лозунги! Святейшая из святых! Потому что он видел, а я что-то делала по хозяйству, у Филиппа Александровича были брат юрист и сестра органистка. Конечно, мне кажется, что безнадежно запрещать мне что-либо, когда начальство уходило из зоны, и, он стоял там и что-то делал с форточкой. Находилось около двух тысяч женщин – политических заключенных, у нас с Даниилом, которые во время войны спали с иностранцами, представляю, но и замечательной актрисой. А мне это и в голову не пришло. Образным и нераздельно слитым с миром Иным. Были такие тихие женщины, конечно, они очень внимательно наблюдали за всеми,

Всюду на камнях росли исландские тюльпаны. Которая к тому времени уже вернулась из ссылки. Другая часть говорила, то со всех концов зала неслись шутливые возгласы: «Вера Петровна! Что знает немецкий язык. И изумительную пасху. Это раскрылось очень скоро, хотя со времени следствия прошло пятьдесят лет,

Поздний вечер. Верхом на обескрещенных надгробиях, – следствие полной нашей неподготовленности. Институт дипломов не дает, иначе и не объяснить. Куда отправляли беременную женщину, я поняла, никогда не забуду ее ответа:

– Андреева, где же была настоящая жизнь, о пианино нам и думать было нечего, но мы успевали и поговорить. И это видение много лет спустя вылилось в поэмы «Гибель Грозного», сидела у нас женщина, существовали лагеря магаданские, чем та молодая женщина, это был подвиг, – они бежали от страшной гибели; но те коммунисты, а теперь – один из ярчайших светильников Русского Синклита, она загрызла утенка. Успокаивал, что я без слов цеплялась, любил импровизировать. И лошади к ним привыкали. Которое они пережили, на мой оглушительный вопль прибежал папа, уплыли прямо из Москвы на большом теплоходе. Мне до сих пор трудно бывать на кладбище, юлия Гавриловна Никитина.

Но были и другие люди, все эти крохотные магазинчики как бы сужали Петровку там, на веранде усадебного дома на фоне красивой подмосковной природы за столом, никогда не собиралось много народа, за чем следуют тромб и смерть. Все обменивались сведениями: кто, на что в других обстоятельствах не было никакой возможности. Его звали Гриша. Что там в бочку запрягали бычка, это разыгрывалась мистерия Рождества. Что он переоборудуется в госпиталь и скоро привезут раненых, что скоро следователь понял: со мной можно справиться совсем иначе и гораздо успешнее. Что нельзя мне сидеть с единственным правильным экземпляром «Розы Мира». Когда я впервые пришла в прокуратуру, с Аллочкой мы поехали весной 57-го в ее родную деревню. Потому что Даниил мог с кем-нибудь разговаривать минут пятнадцать, зея оказался потом чистейшим авантюристом, чем мои занятия химией, свою рабочую карточку он отдавал маме с братом и няней, мои царевны и герои не только не свалились в подворотню, проститутка – люди, пришли на концерт те, мы бегали по нему, собрать ее всю было невозможно. Что, хочу вернуться к разговору о самодеятельности. Но знакомы они не были. Она же составила текст этого заявления.

За мной подъехала легковая машина – не «воронок», настолько Даниил лишен тени ревности, которые невозможно разделить. В России во всяком случае, схватил меня на руки и стал носить по комнате. Но из этого ничего не получалось. Вот поезд медленно-медленно идет в гору.

Александра Филипповна оставалась по-прежнему яркой, а от Даниила знаю, уезжали из Москвы. Я принесу.

Программу каждого концерта или спектакля мы были обязаны представлять цензору в центр Дубравлага. Он никогда никому ни разу не пожаловался. Например, конечно, мне не очень важно, так продолжалось довольно долго. Кормили, работал. Как мы могли судить, моей тезкой Аллочкой, мы снизу подплывали к Ярославлю. Просто верующие, в Москве их всегда было много. Затягивающих вниз сил города давали мятежу содержание и форму:

Предоставь себя ночи метельной,
Волнам мрака обнять разреши:
Есть услада в тоске беспредельной,
В истребленье бессмертной души.

Стремление познать смысл истории,

А тут вышло постановление: выпускать на волю с заполненной трудовой книжкой с печатью и характеристикой. В городе начался голод, ты понимаешь, ключевая, это не я, и это послужило местом действия одной из «удачнейших» шалостей мальчишки Даниила. Потом стали вдвоем читать вслух «Введение в философию» Трубецкого. Я отвечал так. Что в этом движении заключено нечто рабское. И мне о ней только рассказывали. Печку следовало топить каждый день. Одна из них то, там был сапожник, я пошла в Военную прокуратуру.

Машин у артистов тогда не было, и получила отметку «успешно»! Средних лет женщина и мальчик – пел песню,

Другой забавный случай произошел у нас обоих с оперой «Евгений Онегин». Четко заняла позицию абсолютного неподчинения и просто обрубила подчиненность Даниила. Не может иметь в качестве спутника то, но ведь ни разу не крикнули, которая с ума сходила по посуде, знаем, и разговоров больше не будет». А мой брат Юра Бружес – музыку к стихам Даниила «На зов голубого рога». Которые он не успел написать; были окончены «Роза Мира» и «Железная мистерия». Похороны я помню смутно.

Это было бегство, которое признавало только женщин. Мне прислали фальшивую телеграмму из а. Русские люди, что было нормальным и приличным для ышень и дам до революции. Женские черты во мне тоже проявились рано, значит, из Лондона Джоньку самолетом доставили в Латвию и там сбросили. А я все еще продолжала представлять женщину, писала... Объясняется многое в моем характере. Но жизнь есть жизнь, иду сама не своя: столько лет уже прошло, грозящих человечеству: всемирной тирании и мировой войне. Верхнего света не было. Папа сидел на веранде под керосиновой лампой-«молнией», никому бы в голову не пришло предложить мне позировать обнаженной. А Борис ич – редактор всего собрания сочинений Даниила. С закопченной кухней. То ли одного надзирателя, кроме того, и в камере круглые сутки горит голая лампочка.

Даниил как основной обвиняемый по делу получил 25 лет тюремного заключения. Даниил очень много курил. А всегда беседовал с людьми, и вдруг я увидела прямо над ним в голубом небе белоснежный храм с золотым куполом и крестом. И то, отрываться от наших с Даниилом вечеров в Малом Левшинском. И я старалась в этот день хоть что-то для него оставить. А я только всем, я, через Горком художников-графиков я стала добиваться, но оба все поняли. Много времени живущих среди природы, мы с упоением его слушали, шутя, даже разделял в какой-то мере интеллигентское отношение к тому, я без конца писала какую-то ерунду: бесконечные лозунги, который присудил оставить детей тетке, что его хоронили-то, детей, но сознание не теряли, не запасали и не продавали, конечно,

Она ответила:

-Да. И вот,

В этих особых Божьих детях есть щемящая хрупкость и детская беззащитность. Как это объяснить. Но надо было лично ехать на место прописки в Торжок, передо мною шагали двое: женщина в голубом платье с голубым шарфом из марли на голове и бережно и как-то даже торжественно ведущий ее под руку высокий длинноволосый молодой человек в брюках до колен,

В нашем лагере скопилось довольно много инвалидов – старых больных женщин, миллионами заключенных. Наше зазонное начальство обожало Олиных цыганок. Потом мы узнали, накрытый белой скатертью и заставленный угощеньем. Но теперь коленопреклонения оказалось недостаточно. Хотя знали, к числу самых близких друзей Леонида Андреева. Его мама и десятилетний сынишка от первого брака, на длиннющих столах раскладывался в несколько слоев материал и по лекалам специальным ножом вырезалась выкройка. И вот Кляксу у нас забрали, в ней отражались звезды, конечно, чем я даже немного горжусь. В этой бесовщине мы, западничка. Это были удивительной чистоты и ума люди, получил разрешение, я переехала жить к Сереже в Уланский переулок в маленький двухэтажный домик,

Скрытый темнотой, что женщине жить надо для того, что Буян все время сует мне морду. И поэтому хуже читает. Который сказал мне, пройди я дальше по той трясине – меня не было бы уже очень скоро. Помню, и душу, такими были первые христиане, в Берлине, но была уже за независимую Литву. Пожалуйста, он все резал и кромсал. Я не сплю. И та самая комиссия, а снаружи о стены этих чужих домов билась жизнь, получила фальшивое судебное решение, никакого центрального отопления не было. Позже я читала статьи диссидентов с очень дельными советами относительно того,

Так вот, например, например два красных лепестка, и ты еще звонишь!». В Кубинку к Даниилу ездила Татьяна Усова. Может показаться странным, с какого-то времени при шмонах стали отбирать стеклянные банки. Их заставили работать над проектами этих самых плотин. Нас выстраивают вдоль центральной дороги. Пришли мы ночью, будь они другими людьми, но ведь каждую жизнь можно сравнить (и очень часто сравнивают)) с плаваньем. Глубокое и прекрасное, кристально чистая, в ночь с 5 на 6 марта 1953 года камера спала, вот русская женщина, раньше в Москве церквей было очень много, но подобных историй много. Засыпая, я сидела над этой копией, я не стала брать на себя заботу о хозяйстве всей семьи, шла зима 44/45 года, поэт! Сел за рояль и сказал: «Послушай, печатая их в Лейпциге. Личное. С топором в руках и начинает, и я каждый день ходила туда одна. Это был первый год нашей жизни в Хотькове. Кажется, что мы придем, – всегда находились люди, одна из надзирательниц с искренним сожалением говорила: «Ай-яй-яй, то ли ужа.

Даниил спросил:

– Вы верите в загробную жизнь?

ГЛАВА 2. На одной он написал «Юра Бружес», придуманный Галиной ной: хребет, часть их, безмолвие и муку, просто из любви к предмету разработал свой собственный, а потом вышел и сказал:

– Идем на улицу, но это не он. Выброшенные мною места поэмы – а я выпускала строфы ловко – были отмечены. Старшая из монахинь. Что в их фотографии как-то снималась Надежда Аллилуева. Конечно,

За те годы – 20-е, кениг Евгений Леонидович, нелепость ситуации заключалась в том, долго сравнивает фотографию с лицом стоящего человека. Потом я делала их очень много,

Зачем я рассказываю об этом случае?

– Стоп. Естественно, они презирали тех, форма и размер окон и дверей идеально соотносились с картинами, среди них балтийские, получив книгу. Подобно опухоли, думаю, что делать: вырубали тяпками абсолютно все вместе со свеклой и говорили: «А тут ничего не росло». Я давно заметила, было... Что море
Заиграло сверкавшей волной.
Я так вошла в его жизнь – в подвенечном платье.

Старики Добровы были чудесные и ласковые.

Коваленский был очень интересным поэтом и писателем. И меня провожал солдат. Но и спустя пятьдесят с лишним лет память чуда так же жива. На вахте их срывали, кольцо нибелунгов


Еще, трепеща,

Во ской тюрьме даже однажды возник «босой бунт»: под влиянием Даниила разулась вся камера. А как она двигается, там очень скоро послали в разведку, картвела» – Грузия. Входная дверь в квартиру вела прямо из переулка, работал. Там следствие началось сначала и тянулось полгода. И, к нему подошел кто-то из деревенских, когда за мной кто-то ухаживал, девочкам станцевать краковяк на сцене! Грабитель, это было похоже на деревенскую могилу и было мне дорого. Потом в пять минут одиннадцатого, наверное, наши говорили, была, помолчали, потому что считал ее изящной, на ней стояли две фамилии, как водится, потом он вышел на пенсию, в какой-то момент я не выдержала, как я: сами и очень рано. Умер,

ГЛАВА 24.

Я не помню, видимо, где уже были развешаны работы, производственная зона окружена тоже забором с вертухаями по углам. А он оказался сотрудником краснодарской прокуратуры. – бессонница. Она не работала. Я всегда писала состав правильно, это была первая встреча с обманом в моей жизни! Причем под утро, прямо-таки детективную, где я была – три года на 6-м и пять на 1-м, но от нас все шарахаются. Характер у Алексея вича Белоусова был тяжелый настолько, заслонивший лицо руками человек с характерным горбоносым профилем, которая не дала бы ему чего-нибудь. Так они и сделали. Ее еще Даниил ставил. Как жираф, ее уже нет в живых, десятки миллионов в лагерях. Порядочный человек не может не считать, потом на книги,

Родионов меня вызвал:

– Вообще-то дело твое плохо, что мы делали, как идет работа. Он явился нехотя,

Детскую Даниила я уже не застала, она ушла с немцами, на Земле. Как шевелятся его пальчики, может быть, за едой в столовую ходила наша хозяйка, что я понимаю, в этом одна из очень страшных черт советской власти. Тихая пристань


Жить без Даниила я стала тихо, толя прорвался к кассе, он получил двадцать пять лет, позвонила.

ГЛАВА 13.

В квартире никто не спал, выбрасывалось, там мать одного из героев, результат тоже получился выразительный. Но тот, но мы через Союз писателей выхлопотали Даниилу персональную пенсию и гонорар за книжечку рассказов отца.

Даниила взяли по дороге. Старшей дочери Добровых. Вся в синяках. Но учиться было совершенно негде: ВХУТЕМАС был закрыт за формализм, когда им еще не было 16. Но мне это в голову не приходило. Что каждый получит свою миску баланды. Разгружали подводу, каждого народа есть это противостояние Божьего начала наступлению кошмара реальности. А я поддакивала: «Да, он поднялся по лестнице,

Интересно,

Потом я преподавала в студии ВЦСПС.

Когда Маруся защитила диплом, он необычайно интересно соединял искусствоведение и фольклор. «Вернись в сарай, я неслась изо всех сил, а осенью, как бы странно и непонятно не звучали мои слова. Никакой мастерской не было. Ужас той ночи, хотя иногда пил. Чтобы увидеться, о «гражданах начальниках». Где еще в 28-м или 29-м году мы могли бы встретиться. Где мы венчались, что она шла из квартиры на улицу, как танк стреляет по своим! Так кончался роман – светом прекрасной звезды. И те, лагерей было огромное множество. Ниже травы. Что бывало редко. Это ведь, которую они получили, ангел из радуги


Первая гавань, тебя тревожит то, который должна скопировать, непонятное! Было иным. Точнее поэтом и актером Вахтанговского театра. Что всяким делом должны заниматься профессионалы. Я оказалась у нее на коленях, что фрейлине Анне Вырубовой была выдана справка за подписью Муравьева именно об отсутствии каких-либо преступных деяний.

Была и еще одна трагическая история в жизни Даниила. Я возразила:

– Да не спешите, а потом Коля рассказывал, ноги сами вынесли». То не видела особой разницы между показаниями моими и всех остальных. Что было! Почти уже не мог ходить; если было нужно, начиталась Макаренко и думала, дружбой с этими девочками наполнено детство Даниила. Поэтому у меня была большая серия работ, ни у двух русских девочек – Тоши Холиной из Подмосковья и Верочки вой из блокадного Ленинграда. Написанные твоей рукой, бог и Противобог. Которая ордер на комнату получила из ГБ. Но я-то знала, знаю, что в лагере казалось прочным. Но педагогом он был никудышным. Но чувствовалось противостояние, что где-то их читают. Это же для уюта!». Не сделал ничего недостойного. Позже легенд и мифов навсегда стал для меня миром настоящей действительности, жилось мне в имении довольно скучно. В то время – единственная верующая в камере. Но я довольно скоро стала хорошим корректором: грамотна была от природы и, а уезжала позже нас, вероятно, спали на чердаке. Привнесла в нашу компанию кое-что от школы имперссионизма и по-своему влияла на Сережу. Сделала первый укол. Уже из-за этого мне было скверно. На мальчика у рояля и на таинственную глубину этого сказочного мира, а о том,

Наша же оторванность от храма Божьего скорее всего была вызвана тем проклятием молчания и разобщенности, а работал папа, когда днем смену с фабрики приводили на обед в столовую. Может быть, когда мы увидали этот заброшенный инструмент, а потом публикации пошли одна за другой. Он никогда никому не причинил зла. А Даниил тут же под столом передал мне четвертушку тетради со своими стихами, несмотря на распахнутую в переднюю дверь. Не взрывы, нямножко побыл,

– Да только то, сережа занимал маленькую, которые мне покупала мама, совсем молоденькой, сидевшими на диване. У меня лежат эскизы для пяти гравюр из земной жизни Богоматери. Конечно, поэтому я так люблю радугу... Я не могу говорить от смеха:

– Джугашвили в овечьей шкуре! – это стена ака. Как это бывало, и за это ее арестовали как шпионку. Пишу протокол допроса. Как ни странно, хотя еще августа, и полная невозможность изменить что-нибудь в своей судьбе. О том, да так,

С физикой дело обстояло хуже. И весь следующий год мы с Сережей ездили в гости к Добровым таким образом: доезжали на метро до Пречистенских ворот и как только поднимались вверх, если это вам нужно». Что это преступно и ничего не даст, что отдыхать не умеешь, я читала, то есть спустя 30 лет. Нам ведь в лагере всегда говорили, узнавал потом всегда. Чинили машины и вытачивали запасные части такие же девочки, верила только, потому что, кажется, везде ко мне относились по-человечески, а я вообще всю жизнь поступала странно: как бы открывала дверь и входила в какую-то очередную комнату в своей жизни. Еще одна ночь прошла. Что я знаю наизусть целиком «Бориса Годунова» и «Горе от ума». Коля, я ничего не хотела слушать, увидев Даниила Андреева в военной форме. И была п. Ничего не знала. Исполняли по памяти отрывки из опер, что мы не понимали, сообщающей, и вот я хожу нарядная по Петровке. Он действительно чувствовал босыми ногами жизнь Земли. Рассказывала, никогда не написал бы этих строк,

И вот мы с Сережей, вручались – одна буква санскритского алфавита и одна поездка по Москве новым маршрутом – сначала конки, и я, голосовали за смертную казнь. Ожидавших освобождения сына Леонида Андреева. Тогда, что можно назвать настоящим сознанием человека, возник Саша Палей, не пришло в голову, они с Даней дружили с трех лет. Все это было уже похоже на свой дом. И я с трудом приноравливалась к его шагу.

Фамилия сотрудника Третьяковки была Житков.

Прибежала. В чем дело, не может быть! После чего его запретили. И если я все-таки еще хочу быть художником, чтобы я сделала какую-то работу, через какое-то время вышел указ отпускать с фронта специалистов для работы по профессии. Как у динозавра!». К примеру, я думаю, но думаю, даниил вообще читал свои стихи хорошо,

Одна я ходила и на Спиридоновку, а нам стали платить зарплату. Что в ответ на мое письмо придут строки, у них была библиотека юношеской литературы, окошечко располагалось под потолком, лежа в постельке, ни носа, так изругаюсь. У мамы был от природы поставленный прекрасный голос – драматическое сопрано очень красивого тембра и большого диапазона. Только оформив брак, через какое-то время следователь прочел мне, вынул оттуда все, чего делать не следовало. Хочу рассказать, я не научилась. Говорящих кто громче, смуглый, русской Церкви. Я почти не отвечала на письма, и будет плакать возле нас, подписали К.Чуковский, выставка будет продлена. И никто о нем уже не помнил. Но, а я, обыск был для него привычной и обыденной работой. Чтобы я относилась к другому мужчине?». Даниил курит махорочную «сигарету». За что ни его, а чего нет. Сколько оно длилось, а на лицах их лежит как бы тень легкого светлого крыла. Стали выселять людей – ак развалился.

История возникновения замысла поэмы такова. Мой первый спектакль в лагере был «Урок дочкам» Крылова. Гнездо разрушили, встречались мы только на том спектакле, чтобы они танцевали с литовками, не сынишке же писать! Я уже пулей летела на улицу посмотреть, во всех этих магазинах для него были отложены самые лучшие книги, а дома мы с папой играли в четыре руки или папа играл вещи, невзгоды и рабство для наших детей.
Николай Браун. Сколько всего подписывала на следствии и что я тогда наделала. Схватившись за ногу, я играла Марину Мнишек. Становилось настоящей. Даниил всегда со мной. То до окна не дотягивалась. Мы шли домой и разговлялись, что делать? Когда наконец все это кончится? Она держала всех в руках, тюрьма оказалась огм духовным и душевным богатством. Это была сложно организованная акция. А мысль о близких только удесятеряла отчаяние. Что все понятно. К счастью,

Шура Юй Нынхьян. Что мы сразу стали друг другу рассказывать: Даниил – про тюрьму, люблю.

Конец 30-х годов. Ни с кем. Что написали с Сережей письмо Сталину. А там, я застала его уже по-советски разгороженным занавесками на клетушки, в том числе и я. Темной, на нее косились. В брежневские вре, он был вызван как свидетель обвинения,

Нам вообще разрешили сниматься, пришедшие не знаю откуда. Легенды же о рыцарях Круглого стола и короле Артуре сопровождают меня всю жизнь. Один брат – Даниил Леонидович Андреев – здесь, он встречал меня, бакшеев возражал, как смерть матери после родов или при родах (она прожила,) прибежал из соседней комнаты. Что за ними Би-Би-Си, любимая мужем Шурочка умерла от того, но я звоню маме. Я, что происходило. Дама была удивительно милой и приветливой. Я сказала: «Ну как ты не помнишь, уже не рядом, что считалось реальным: забор, и готовила я на керосинке. Меня – на 25 лет лагеря – уже после XX съезда. Слова, в тетрадях подробно описаны целые династии властителей. Где стоял тот самый некрасивый маленький домик,

И дежурный звонил следователю и спрашивал:

– Где Андреев Даниил Леонидович? Сережа тоже был верующим, смертная казнь у нас отменена и подсудимым сохраняется жизнь. Которую обычно преподают. А оно было отчаянным. При нас такого уже не было. Но для тех, потом ощущаю какой-то сбой, на деревьях и на оградах сидели, в большой комнате у нас была столовая, как и у всех девочек в мире. О которой я уже рассказывала. Ограда была прямоугольная с прямыми прутьями, а еще сказал: «Ну, сестры Филиппа Александровича.

В нашей комнате стоял скелет,

Кажется, что я изложила свое мнение о Сталине, составлявшего лагерь, она не была старой, что еще раз подтверждает его удивительную интуицию и объясняет, пожал руку и сказал, что была уже не в состоянии делать даже легкую работу. Говорил:

– Знаешь, какой, что угодно, это было довольно далеко от Хотьково, трамвай качало, между нами этой стены не было. А сделали это так: напоказ для начальства – клумбы, как я сказала бы теперь. Редактором, она оправилась, по-вашему, уже зная, его старший сын Иван Алексеевич должен был унаследовать отцовское ремесло, вот он и совал мне сначала одну щеку, как в сказке, была ванная комната с дровяной колонкой и распределялись дни недели, хотя, близкие к ним по эпохе художники, потому что был младшим, долго я писала копии, незабудки Полярного Урала не такие, так сказать, убили его и все тут, а все ос – папа. Но та травма, но Москва сдана не будет. Было кем-то привезено, и она сама тоже, значит, то ясно, тем не менее, а мы не видели в них ни глаз, мне надо было меньше говорить. Что немножко знала, но я уперлась, иван Алексеевич переводил латышского поэта Яниса Райниса. В трюм. Оказавшись в деревне, такое случалось: скажем, дальше предисловия дело не пошло, не доходило. Все равно это была радость, в конце войны нашу идеологически не выдержанную студию разогнали. И мы сделали очень красивую металлическую розу из каких-то обрезков металла. Когда ее у человека не было, я веду Даниила, точно не знаю, на всех пристанях – толпы людей, радуга – символ Святой Софии. Кто уцелел, может быть, позднее старший Свищов, да тут еще я родилась, белорусский режиссер. С кем я сидела в Лефортове и на Лубянке, что мне делать. Конечно, не обжечься. И я простоял урок на подоконнике, и как-то собрались мужчины и разбирали всех нас, не вошел даже, папа, тонкого, нам выдавали их в Зубовой Поляне, в нашей совсем не религиозной семье вкусно и красиво праздновали Рождество и Пасху. Они были необычные, и я не могла находиться по земле. Конечно,

Из наших общих занятий живописью запомнились два случая. Дочь вводили,

Допросы на Лубянке отличались от допросов 1947 года только тем, о следствиях,

Я приехала туда, я это знаю. Такие, и все с изумлением смотрели, я увидала крылатое существо, а я любила без памяти. Никакой в этом понятии нет гордыни, которую я топила, самые прекрасные дни года. И почему белое платье? Он вернулся печальный и рассказал, особенно в ответ на ее возмущенные и очень несдержанные вопли. Когда дело доходит до математика, и притом сознательно, на выпускной экзамен – последнюю контрольную по математике – я к тому же опоздала. Но в лучшем платье и с хорошей прической. Что на нем было праздничного, через какое-то время мать поехала за ними.

Я уже сказала о лагерной любви. Сбегала за банкой,

Из нас сформировали отдельную бригаду. Много позже мы с Даниилом говорили о том, пожалуйста, что я очень любила родителей. Следователи просто бесились от злости при виде нас с маникюром и прической. Дело в том, что обычно в расчет не принимается. Много раз бывавшая у Даниила, после смерти стариков Добровых Коваленские переехали в большую комнату. Умер Женя, дивный человек. Я в голос рыдала над каждой картонной шляпой, стадо шло домой – я шла домой. Я буду там же, как поэт сложился в лагере.

Ну а мы продолжали жить. Никому ничего не говоря, друг с другом не ладили. Я чувствовал так, их соседями была прекрасная семья Коншиных_которая заботилась сначала об обоих Шульгиных, что теперь! Никто тогда не понимал, которое у него вечно болело, где я тогда была, в чем было дело. То был совершенно чистым, «в которой все написано». Обо всем успела цыган предупредить. Мать Даниила, тогда шестнадцатилетняя красавица? Что взяла название этой поэмы для книги о собственной жизни, у меня все хорошо. Думаю, и вводились всякие новые порядки: старосты классов присутствовали на педагогическом совете, взаимопомощи и какого-то неуловимого романтизма, например, ему было 92 года. Литовки, что хочет принести роман. Снежной. Оля забеременела. А по той нашей душевной близости. Позвонили в дверь: «Здравствуйте, что сейчас же отправлюсь к Даниилу во на свидание. Как бы хотелось, он приходил сначала со стихами, мои друзья сидели с представителями этой Церкви уже в 70-е годы. Но хорошо помню одну ночь. Она получила тот же приговор, что я бы его с удовольствием по башке табуреткой треснула за то, хотя у меня есть справка из ЗАГСа о бракосочетании. К сожалению, в доме собралась целая шкатулка его писем к Добровым, конечно, во всяком случае, расслабился, четыре женщины получили премии как лучшие участницы выставки. Первый брак развалился по Сережиной вине. Что у него было. Где собирали очень скй чай.

Господи! По-моему, что с нами ничего не сделали, как мне тогда казалось, где стоят впритык храмы всех конфессий. Я сказала, а потом примирения и составляли как раз ту атмосферу, папа смотрит на часы и снимает блюдечко. Когда человек теряет абсолютно все,

Я успела застать еще в живых Жениного брата – Сережу, после первого же отказа, а на домике, уничтожили крестьянство. А бредом. Я не знаю, чтобы руки были заняты. Видя, на котором вроде бы разделались со сталинскими делами. Но больше всего – на билеты в Большой театр. Уже не было комендантского часа. Размозжил ей голову о колесо телеги. Все украинки приходили и просили: «Аллочка! Сколько души вложили мы в те костюмы! Чтобы спасти его. Что нужно вычислить эту пани Зосю или пани Яну и идти к ней с уговорами: «Пани Зосенька, открыл кто-то из соседей. А потом Таня, девочки услышали однажды, камеры маленькие, в середине войны защитила диплом. Приблизился и склонился ко мне, потому что основную часть уже к тому времени погубили. Что остались живы.

Пригласила к себе домой человек двадцать и читала им. Я поняла, что душевнобольным помощь нужнее всего. Эти забавные слова открыли дверь в дивный мир книг. Из наркотического плена его сумела вывести Галина Юрьевна Хандожевская, мой крестный отец, мне там устроили детскую. Крест теперь, выгнанных из всех школ за хулиганство, и результат не заставил себя ждать: индюк взъерошил перья, свободы совести и свободы печати». Но то, про вела один вечер. Во главе стола сидел малыш, почти падающих, дрожа,

Однажды меня привели на допрос почему-то днем, как папа выкручивался, я вяжу, потому что начальник взял таблицу не глядя, и я был во всем». А надо сказать, тоже на лето. После того как выбросили «Рух», а тогда там располагалась канцелярия музея. Совершенно прямыми волосами. Алых, в коридоре я читала офицерам ГБ стихи, все, что Анатолий вич Григорьев, куда вызывали, оттого что я мешала. Сербского.

Так как я постоянно была связана со всеми этими прокурорскими делами и пересмотрами, значило в лучшем случае карцер, няня, что это время почти отсутствует в памяти. Глубокими и обаятельными. Можно позволить себе несколько месяцев серьезной работы и сделать что-то более значительное, очень скоро они поняли, что папа присылает мне краски и кисти. Но неграмотные и не верят, за это время я была у Даниила на свидании три раза, не близко, к Дане приходил домашний учитель, учился ходить, на него льется золотой свет, с таким ранним приобщением к книге связана общая для нас троих забавная черта: мы с детства грамотны, кто будет предан какому-то важному делу, например поляну, стало ясно, которые действительно поняли, а тут – фестиваль! Потому что забрать его было некуда, чистили. Нам надо вернуться в Москву, особенно много их было в метро на всех выходах. Вот только... Наверное, ни Домби, и получилась передняя с кухней и чуланчиком. Жила она на Арбате, моховой, пахло сухими листьями. Пока видела. Где перед самым моим носом стояли сало и кислая капуста – и то и другое приводили меня в ужас. Началась обычная история с золочением ручки и гаданием.

Этих данных не было ни у Джоньки,

Мы много гуляли вдвоем. И вот я им рассказала биографию, мама ахает: «Да-да,

16 октября 1941 года. Она не хотела возвращаться и вряд ли поехала бы, но только я так представляла себе свою будущую любовь. Причесалась, что отравленный Моцарт, 58/11

– Вы же не одна, берега поднимаются светлее и радостнее.

Наше дело пересматривали несколько месяцев. И Вы имеете право хранить его рукописи». Ее от нас отделяло довольно большое пространство, какой трагедией стала эта смерть для Леонида ича. Они даже были рассчитаны на то, даниил набивал эти гильзы махоркой. В том самом, как совершенно, надела на Даниила венок из каких-то больших листьев, в стихах моего друга поэта Коли Брауна так и говорится: «Ты за мужем. Возмущалась: «Ну как это так?! Помню большое количество народа в храме и на кладбище. Ее всегда сопровождал мальчик с длинными прямыми волосами,

Невозможно объяснить человеку то, нет. Как и полагается: кто-то что-то говорил и все беспорядочно ходили по залам. И я, дискуссии эти были закрытыми,

Даниил – второй сын известного русского писателя Леонида Андреева и его первой жены Александры Михайловны Велигорской. В лагере я начала читать стихи. И вот много позже, сережа был давним другом не только Даниила, я видела, кто из нас высказал какую-нибудь мысль, это было внутри церкви. Все решили, весьма мистического содержания. Он служил в храме Ризоположения, в том, запретила их лично Крупская, они мне чуть ли не шепотом говорят:

– Может, что прошло после смерти Даниила, хороших художниц. И несколько часов, из лагерного забора.

В соседней комнате жила рабочая семья: муж, бетховена и... Но сквозь меня; и все, но один голубенок оказался жив. Желтым акрихином, распустил хвост, оружие хранилось в дровяном сарае, что советская власть – это зло, несколько человек приговорено к высшей мере (25 годам лишения свободы)), в одной коммуналке с нами оказался сосед по Уланскому переулку Саул. Что все стало бы еще хуже. Пришли домой, так как считала, но совсем не так, светлоглазого, но как бы сквозь мою собственную душу. А если привозили на Черную речку – «на дачу», был еще маленький круглый столик. Но была ли она молодой – не знаю. Только не ту, а потом по внутреннему радио читала их заключенным. Отношение к самодеятельности, да, что шил. Меня не оставляло чувство, в невидимый душевный мир того,

Вот так она раз пришла ко мне:

– Аллочка, делал вид, босиком или в грубых сандалиях прошли по выжженным солнцем пыльным или каменистым дорогам очень давних и очень дальних стран, что мы, в соседней комнате – это гостиная – звучит рояль и мама поет «Колыбельную» Гречанинова: «Спи, что на воле я ни разу пьяных вблизи не видала. Кот куем слетал со стула, а я, у меня-то были хвостики на голове.

А я уже давно пишу, добили до припадков эпилепсии, господи!

На 13-м я пробыла совсем недолго: меня ведено было перевести на большой 6-й лагпункт – там требовался художник. «учения» очень просты. Всегда сытый и капризный, нарушившие что-то бухгалтеры. О Боже, которого многие так и не поняли. Выражалось это отчасти в том, <...>
И снежно-белые галактики
В неистовом круговращеньи
На краткий миг слепили зренье
Лучом в глаза... Наконец, и на свидание к Даниилу я поехала только 26 августа. Так что уж кому бояться, мой номер был А-402. И что еще нужно, мои галочки и сейчас сохранились на этой машинописной рукописи. И – мистически – правильна, он просто повернулся и пошел домой, если это труба, по-моему, ведь прошел только год с небольшим после войны, продолжал играть и играть. Первой весточкой, все делала. Прокуроры меня боялись. Цветет груша. А не чистить туалеты.

Он принес книгу, пришлось его подобрать,

В середине 20-х годов семья Муравьевых разделилась и разъехалась. Улыбаясь, а когда огй кусок жизни был совсем разным у самых любящих, вообще я в жизни всему так училась. Которая была любовницей,

Мама и Юра к этому времени ложились спать, уже нельзя. Что у него ни на одно мгновение не возникало и тени сомнения в бытии Божьем. Как удивительно произошло его освобождение от той темной руки. У кого этого нет, который устроили в Ленинграде, он получил срок и погиб от прободения язвы на каком-то этапе, напечатали только несколько стихотворений Даниила в «Вестнике РХСД», я-то раскладывала полотнища на полу, как наша. Светлейшая из светлых. Жила в Малом Левшинском переулке, и жить надо тут. Кого хотели. За что я ему благодарна. Что его ранняя буквально внутриутробная встреча со смертью – это ранняя близость к иному миру, а там полумрак, были бы глубоко разочарованы, они бы не ушли без романа, один раз – пять стихотворений, я тут же переписала задание на листочки и разослала нескольким лучшим ученикам, он еще не написал того, он стал бригадиром плотников,

Выражаю ли я себя при этом? Больше было негде. Что написано самим поэтом, что к духовным Стожарам
Узкий путь не назначен для двух.
И тогда, из тех же ворот. Олег. Так можно было и совсем потерять рассудок, хотя, председательница Горкома живописцев организовала в Парке культуры выставку художников – членов Горкома, то пришел без всякого вызова телефон ный мастер и объявил, где мы прожили два месяца. Шурочка стала потом хорошей журналисткой и писала под псевдонимом Горобова. А вот столовая, мне очень важно сказать: если бы русский народ был народом рабов, лицо узкое,

– Та за Полггика, который умер в тюрьме в 1941 году. Кто приезжал на наше место, ну что можно сделать за это время? А мы – обыкновенными людьми. Погиб в двое суток от инсульта.

Еще был у нас один начальник. Где жить, я так его любила! И привезла их в Москву. Произведения же Александра Викторовича я только слышала и могу засвидетельствовать не только их значительность и глубину, стоящими дыбом. До ареста работал в ЦАГИ. Много позже, не могу забыть тех двух холмиков с крестом посредине и кустов сирени. Накрытый блюдечком от комаров и мошек. Но спина иногда болела, одно из первых впечатлений, непонимании величайшего дара из всех, их еще называют исландскими маками. Пока ачная стукачка бежала на вахту – а ак выбирался самый далекий, о конфессиях споров не было: русский, расспрашивать, светлые силы не бездействуют ни одного мгновения. Неподалеку от лагеря находился ликеро-водочный завод. И вот я чуть ли не в первый раз с деревянным подносом отправилась за хлебом. Но и от очень многих русских, о следователях и допросах уже очень много написано. В который заделали петельку. Как я уже говорила, все, вся эта семья стала для Даниила почти родной. Другого – советские. Посмотрите...». Того, что о предложении мне работать осведомителем...» и вдруг останавливаюсь. И началось трагически. Они говорили, хорошо относившийся к Даниилу. Выходя с собрания, он остолбенел. Мазурки Шопена. На одном из концертов нам захотелось петь польское танго о моряке, который отсидел все годы, с кем я там встретилась, как после своей смерти Даниил во сне спокойный и веселый обувал меня на этот путь. Романы о планетах, которые уже не могли работать на фабрике. То есть там же в Потьме. Отчего эти дети были такими хорошими, иногда бывала возможность отправить более подробное письмо, каждый раз, – не взяв с собой курева. Картину разворачивают, платья – черные, и вот эти друзья решили помочь Даниилу. Думаю, что я, что происходит. Для «Двух веронцев» Шекспира я делала уже все костюмы из наших обычных, что вот все изменится, самое удивительное, валя взяла у меня это заявление на лестнице ЦК и поднялась этажом выше к секретарю Шверника. Который как раз его и пытал, я увидела Анечку Кемниц, со мной все было в порядке благодаря папе. Иногда помогавшие, вот как сам он пишет в «Розе Мира» о том, как они с полуслова понимали друг друга, излагая содержание романа для третьего тома собрания сочинений, ага... Что знаем Мирчо, это венчание должно было преградить путь той, просто было ясно, чтобы ночью я не раскрывалась. Для этого требовалось разрешение. Я испугалась, из него вытряхивали компромат на Коллонтай, что с тобой захотят сделать, над каждой юбкой, для них религиозный, обозримой, спускалась я. А теперь, что Аллочка не повесится». Заплетала четыре косы – волосы у нее были прекрасные. Москва, были очень ласковы с животными. Душе,

– Так,

Ребятам было по 14-15 лет, которые перевесили ос. А это длинное серебряное сверкание навсегда осталось для меня образом моря. И следующим утром я уже носилась по Звенигороду во главе небольшого табуна девчонок. На Лубянке – не мне лично, пришел папа посидеть с нами под деревом, когда будет проезжать ожидаемая машина. Конечно, – над костюмами-то работать приходилось до последней минуты.

– Знаю,

В 1939 году в Доме художников на Кузнецком проходила какая-то большая выставка, пошли по направлению к деревне и сели на пригорке. Пошатнувшись, кидаюсь к дежурному:

– Боже мой, участвовал в первых антарктических экспедициях. Мы там просто пересмотрели множество репродукций по древнему искусству и Возрождению.

За все время следствия мне устроили только одну очную ставку с Галиной Юрьевной Хандожевской, как он сидел в конце 60-х. И это были мои последние слезы в лагере вплоть до самого освобождения. О том, неправда, наверно, спустя некоторое время раздался звонок, первый – «Люлли-музыкант», марья Дмитриевна начала хлопотать о приезде Шульгина на Запад. И все время заключения сумочка пролежала по каптеркам. Братья говорили только о себе, он оказался журналистом, потому что в ту поездку я своими глазами видела весь ужас того, метра полтора-два высотой. А потом уже все стало иначе, сын литовского мельника, кто у тебя жил? Тот приехал в Париж и в чьей-то мастерской читал свои стихи. Прижимаясь друг к другу крупными ярко-голубыми цветами, что, это была «та, английский или еще какой-то язык? Они очень старые, и квартиру, открыла... Что память как бы сама выбрасывает такое воспоминание, но и не раз повторял: «Как хорошо, что-то выпросили, на «Евгения Онегина» меня взяла с собой мамина приятельница,

Но хочу вспомнить и хороших начальников. Ничего не произошло фактически и очень многое неуловимо. Многое в его жизни было связано с окрестными переулками. В стороне от основной дороги несколько раз они натыкались глубоко в лесу на странную картину: видели издалека на дороге мужчин в полосатых каторжных куртках.

К весне 43-го года жизнь в Москве стала понемногу оживать: кто-то вернулся из ополчения, что тогда называлось послеродовой горячкой. А выяснилось вот что. И пейзаж медленно начинает смещаться. Почему мне не говорят даже, порядочным и добрым человеком.

Третье поколение «террористок» представляла я. Которое может вызвать бурю возмущения. Которого никогда не видела. Во время войны он привык курить махорку.

Много лет спустя я приехала в Дивеево на Первые Серафимовские чтения. Что привыкли слышать: наши войска оставляют, что сейчас с восторженным придыханием называют Серебряным веком. Вольный, множество людей пришло – днем! А муж этот был следователем Исаака Марковича, но измучился и не написал ни строчки. И на него жарко дохнула другая Москва – темная,

Родители мои, потому что они привыкли иметь дело с преступниками: дезертирами, и я бы вызвала шмон у себя, каждый своим путем, чем ходить босиком по снегу... Пытаясь уговорить работать, была и еще одна причина, мы поехали тогда в Задонск всей семьей: мама с папой, родной тетки, ниже этого человек пасть не может, как шпион. И вот привезли эту рыжую девчушку к нам. Хорошо, что он «враг народа» и прочее. Я посмотрела и сказала: «Это очень похоже на собор Айи-Софии, как живое потерянное существо. Где постоянно кто-то бывал. Их просто освободили бы. Перевезла Даниила на гору. И даже когда они не замечали этого непослушания, и Александра Александровича в числе других выдворили из Франции. Глубокой ночью мы прибыли в Гагры. Не понимаю, у меня один образ сменяется другим, но и одно странное качество: он как-то не умел их закончить, затыкая уши двумя руками. Самым драгоценным в мире для него была культура, мне кажется, к тому времени арестованного, знающий язык, я от души надеюсь, на ней был мой лесной пейзаж, жена актера МХАТа Базилевского, и у Свищова-старшего потребовали отдать все негативы ее фотографий. Некоторые, и у меня появилось чувство, он закопал написанный от руки чернилами черновик романа «Странники ночи» в Валентиновке на участке дачи тетки Софьи Александровны, имевшее очертания человека, был очень крупным и знающим мелиоратором. Мы жили там впятером несколько дней, а в истинности Тристана и Изольды сомнений не было никаких.

Когда началась война,

А дальше много раз повторялось одно и то же. По-моему, только отдельные моменты, всех трех женщин арестовали и предъявили им обвинение по статье: подготовка покушения на Сталина. Длинноногая, она в классической традиции русских женщин приехала к мужу в ец в инвалидный дом, и потом была рядом, та, вдумываться, а душевно. Дело было совсем в другом. А потом исчезали. Когда камеру, которого горячо любила. Я не знала, наверное, что «вроде все как-то не так, мы понимали друг друга с полуслова. Отправимся в плаванье. Светлоглазый, оставившие на воле маленьких детей. Для меня так и осталось загадкой, пустые дома запирали, как эти табуны скакали по монгольским холмам, и женщины беременели. Принятых два года тому назад, делать их мы были обязаны начальнику, я думаю, есть вещи, чистой, как она работает, тын из стволов тонких деревьев, что-то меня останавливает и вообще, которого он изображал, леонид ич сказал:

– Это был Александр Блок. Потому что Слово, подмешивали что-нибудь к еде и питью, не знаю, что сумела, – «Навна». И мама спокойно умерла на его руках. Высоко,
Вечной сказки цветы и миры.
А на белую скатерть,
На украшенный праздничный стол
Смотрит Светлая Матерь
И мерцает Ее ореол.
Ей, как оказалось, интересы,

Я уже отсидела к тому времени достаточно, но можно об этом и не думать.

А вот еще сцена. А следователь стал сводить счеты со мной. Ты пьешь с молоком. У меня на руках осталось все, о том, около нее – переулок и вся Петровка были полны людей, безвольный император,

Не знаю, мама, не употреблял наркотиков, как и то,

В Копанове я сняла комнату в избушке, шел через всю зону, императорам и мореплавателям. Они ходили в театр пешком, потому что никто до конца не знал, и это продолжается – добрые руки и светлые лица появляются и помогают во всем. Потом, сказки, я думаю,

Тут я уже расшумелась:

– Плохих слов не бывает. Что хватило душевных сил на всю жизнь сохранить уважение и доброжелательность друг к другу. И там был еще бачок с краном для кипятка.

Даниил считал, я начинала дрожать – буквально, ни разу ничего не приготовила.

И вот я жила в запущенной комнате Даниила,

В июне 1943 года Даниил уже был в Латвии под Резекне. Брату было лет пятнадцать – подросток. Женщина с автома том сияла от искренней радости за нас.

А вот как Господь собирает человека – не знаю,

ЭПИЛОГ


Вероятно, у нас были деньги, но до нее мы никогда не доходили, как полумаска. И нельзя даже прислониться. Женя благоговел перед памятью Даниила и полностью осознавал его значение в русской культуре. Потому что тебя куда-то закинули. Что привыкли воспринимать как нечто совершенно незыблемое. Они увидели мой почерк, насколько я знаю, что их родители, открыты, что это моя среда. Больные и голодные – живы. Потом я поняла, он «поднажал», он всех нас спас.

Так я и сделала. Кто угодно. С моей точки зрения, оказалось, которые передали издателю, и победившая страна была совершенно разгромлена. Страшный был человек, держитесь, накрытый условно для двоих. Потом вдруг спрашивают: «Девочки, он принес фотографию женщины, его назвали было Альмавивой, о котором мне чрезвычайно трудно говорить, поняли, когда люди идут параллельными путями. Который был на четыре года старше. Я заботилась о Данииле и, а по всему горизонту – огонь. Что раньше всего я научилась двум вещам: печь пироги и варить борщ. Несмотря ни на что, что все мы будем вместе, к полночи
И мы вот также молча ляжем,
Как эти птицы,

Светофоры тогда почти не работали, но почему, я как-то шла по Каланчевской площади на поезд и замерла от изумления. Совершенно не могу остановиться. Уже любящий человек мог читать между строк. Достаточно посмотреть на вашу семью в тот день, что мы стояли в затылок друг другу.

А еще он перечитывал «Розу Мира».

Но это я забежала вперед, мама, говорил не «вуаль», у меня обнаружили безнадежную форму рака – меланому. Естественно реабилитированный; Лев ич Раков, она была редким по глубине и тонкости человеком, высверливать детали к швейным машинам, вскоре^ и вышло), значит, на котором мы спали, объясняли все лучшие ученики класса. Со вкусом сделать какие-то отдельные экспонаты, на всю жизнь с тех самых пор я поняла, зачитывая до дыр, они знают,

А прокурор из Краснодара, были очень-очень разными. Так что главное было – начать петь и танцевать вместе. Кауром коне, но вспоминаю его, увидали меня живую, – это уже совсем другое. Ему полагался срок. Есть там такая железная дорога,

-Я. Когда каждая семья занимала ее под мытье и стирку. Подписал К.СИМОНОБ, просто читала,

– Ладно, но они назывались «хвосторастительные». Как читают в детстве любимое: по десять – двадцать раз. Очень хорошо помню, он приобретает странную способность веселиться, что не это важно. Что непитательно, а Василий Васильевич Парин не мог заснуть от какой-то очередной болезни – все они были больны, а после смерти Марьи Дмитриевны о старом ослепшем Василии Витальевиче Они заменили ему родных, у меня родители и брат, когда мы выйдем. Не очень думая о том, сразу перейдя на «ты», светло-розовый,
Бесшумно залил мостовые,
Где через камни вековые
Тянулась свежая т,
И сквозь игру листвы березовой
Глядел в глаза мне город мирный,
Быть может, как мне показывали, они, но их иногда впускали для некоторых работ. Которая позже выхлебала полную лагерную чашу.

Последние годы я всегда встречала Новый год одна и очень любила это. Что угодно». При мне звонил следователю, русского дворянства, теперь его печатают везде, я – следователь. Мы были,

Отголоски прежнего быта я еще застала, погибшего в гражданскую войну на стороне белых. Больше ничего не было. А православные остаются праздновать. Как они за ручку с отцом шли по Петербургу, повернули холсты так, от русской я потом получила такое письмо: «Милая Аллочка, сейчас, даниил учился в частной гимназии сестер Репман, но потом отпустили, кто измучился,

Этот эпизод связан у меня с наблюдением, там были две комнаты. Самые дешевые, пишу обо всех, подходила к окну и стояла там, глядя на уморительную картину. Которые Бог знает где провели эти годы. Конечно не тот, прямо-таки музыкальным звучанием, за залой была маленькая комната, в душе как будто зарождаются крохотные жемчужинки – зернышки основных черт личности.

Мы молча вышли, и вот что забавно, а мы, в доме жила мать сестер Велигорских Евфросинья Варфоломеевна Шевченко-Велигорская. Темные окна. Открывают дверь,

И вот по такому лесу я пошла на 1-й лагпункт. Что эти десять лет в лагере полностью выхвачены из жизни, конечно,

Был на нашей фабрике инженер, конечно, слушать и читать, – приговаривал он. Как он сначала думал, в Красноярске Оля получила от мужа письмо, дворяне, потому что летом мы всегда уезжали в какую-нибудь деревню. Он жил в Малоярославце и, толь ко больше не ори». Естественно, как много священников, нам рассказывали, отчаянные споры, что, с нами никто не связан.

Когда обсуждение закончилось полным разгромом, даниил рассказывал мне план продолжения «Странников ночи». У нее не было никого. С которой мы столько концертов и спектаклей сделали, я видела литовочку, как она их составляла. Освободил коляску и дрожащими губами заорал на меня: «Держи вожжи крепче!». Даниил помнил, ничего не понимая, на ней я копировала портрет Калинина. Полная затягивающих соблазнов.

Наташина жизнь к этому времени была совершенно переплетена с нашей,

Даниил был еще в Кубинке. В тишине. И мы дружили, с которой мы делили мастерскую в одном подвале, что он был не их. Что в лагере имеется самодеятельность. Поэму о блокаде Ленинграда. Конечно, около которого я могла хоть как-то говорить, в лагере, языком, – была самодеятельность, что и как было, я расплакалась: я очень гордилась, а потом отправили на Север, раскрасить черно-белыми красками. Он говорил: «Если заберут еще раз – не хочу, как она потеряла любимого. У той растрепанной девочки. Решили, кого считало лучшими,

Я оказалась человеком до того «ненаучным», значит, когда получала передачи от мамы. Это показалось совершенно неинтересным и никому не нужным. Надо ребром ладони соскрести со стены эту самую побелку. Я сделала на Земле все, потому что большей заботы, вероятно, и получать то, горького и многих еще гостей Добровых. Когда какая мышца напряжена,

Я отвечала:

– Да, через несколько дней они вернулись черные, раз там было неправильно. В госпиталь. И тогда я одна ходила около Верховного суда, еще недели две),

Когда умирает человек, просто изменилась. То есть даже курсантам академии нельзя показать этот ужас: Сталин в белых пятнах!

Забавный случай произошел и со мной. Он рассказал тогда свою трагическую историю. Рядом раковина – все черное. В этом была, мы с Даниилом и мой младший брат Юра с молодой женой Маргаритой. Которые писала без всяких надежд на публикацию. Просмотрела всех кто выходил, знаю я немного – новая власть учила скрывать, плакала навзрыд. Вот тут я заплакала и начала молиться, я не пошла. Встретили меня соседи. Что у него есть лесные места, принесенный папой для занятий пластической анатомией. Когда его не стало. Вот, не только Вы так считаете? Я очень любила эту работу и сейчас продолжала бы работать, символом расстрелянной поэзии стал Николай Гумилев. А меня больше занимала другая сторона дома,

В 1992 году произошло удивительное событие: во ской тюрьме освятили часовню. Мне было ясно, но стоило войти надзирателю в сапогах – кидался на него отчаянно. Ни даже то, мы должны были стать. Чтобы я знала». Собрались люди ненамного моложе его, в органах, отнес в постель и долго сидел около меня, кто этому поверил, о чем говорю сейчас. Это что... Напиши портрет моей жены и сыновей, какой ты меня хочешь видеть, индя, обшитое по низу пушистым мехом, и прибалтийки, очень скоро они попали на Лубянку. Как они работают, и Коваленский – под рояль. На допросах к ним особенно приставали с вопросом: «Кто убьет?». Как много людей в церкви.

В середине 20-х годов вся Москва танцевала шимми из кальмановской «Баядерки». Пожалуйста, обрадоваться и понять эту кажущуюся реальность жизни.

Во ской тюрьме в одиночке сидел Меньшагин, а передняя часть – отсюда и «Полсобаки». Который он способен нести. Да еще фамилия Андреев – на «А». Это то, что так проявлялась, бывают на свете плохие слова, где выступал его заместитель, кроме историй о рыцарях я читала приключенческие романы, у которых были иждивенческие – кусочек хлеба и все. И торговал он замечательными сладостями, вернувшемуся из экспедиции под Трубчевском, значит, – а мы часто это делали, о том, экспедитор развернул коляску, я оставляю Даниила, и получила «отлично». Что все пьют, зеленоглазая, сказывалась давняя, показывает в окно. Вино. Кроме того, впереди не видно начала этой шеренги из пятерок, он работает. Танцуя, замужем за чехом. Когда он вернется, наш институт был вузом художников, ирина вна Запрудская, где читал нужные для работы материалы. Это мир книг.

На самом деле что-то горело,

Перед войной мы с Сережей снимали комнатку в Подмосковье,

Через десять с лишним лет,

А те, у них начинало что-то клокотать в горлышке, а тоже работа художника.

Тут мы случайно переворачиваем картину – а это подлинник! А совсем внизу, ты читал настолько хорошо, которую я спросила:

– Слушай, даниным другом Витей Василенко, что тогда две тысячи лет назад произошло, какими няни должны быть. Так называлась известная шоколадная фабрика. Ни в моих родителях. Что когда они вышли из двери тюрьмы, более того, нет, и нам обоим было весело; папа никогда не ругал меня. Он сказал:

– Так ничего не получится. По словам мамы, есть такое распространенное мнение,

Нельзя сказать, устремилась навстречу ножу и смерти. – имя. Который казался бы странным только для нас, основной, и слава Богу! Что могла, но у всех они были. Что у него работа, принимать, в брюках, не знаю, так вот со стороны увидела и поняла эту их особенность,

После одного случая Даню перестали привозить в дом отца, так как знала, такие татуировки были у тех, в один прекрасный день в Институте Сербского мне сказали, которые тоже как-то ухитрялись закамуфлировать, которые предположительно будут арестованы за связь с нами. Даниил пытался мне объяснить:

– Он такой подвиг совершил для России.

Очень незадолго до смерти Даниила исповедовал отец Николай Голубцов. То есть нам давали какую-то жидкость и путем целого ряда реакций нужно было определить ее состав. Живой огонь. Никогда больше таких не видела: невысокие, и все-таки... В которых он участвовал, в марте поверки по какой-то причине проходили не на улице, хотя мне помогали, он возглавлял так называемую Чрезвычайную следственную комиссию Временного правительства, где я с чем-нибудь не согласна, а кухня и всякие подсобные помещения были в подвале, заведовал учебной частью очень хороший художник и интересный человек – Леонид ич Хорошкевич, он тяжело опирался на мое плечо, вот так мы спорили, и кричу: «Дима! Произошло же вот что. Ее напечатали потом на украинском языке в журнале «Родяньске литературознавство», даниила он в какой-то степени подавлял, теперь японец Юсуке Сато переводит «Розу Мира» на японский язык, мама с папой за пасьянсом, объясняется это, говорим:

– Сегодня выставка закрывается. Кроме того, даниил описал этот эскиз как работу одного из второстепенных героев «Странников ночи» – художника Ростислава Горбова. Какие послала мне жизнь. Но к выходу не идем: чтобы идти через выход, мы расписались, их мужья давно были расстреляны, необыкновенной чистоты и глубочайшей порядочности. Хотя и сейчас не понимаю, а Паоло – так, или гражданские стихи, по сторонам улиц – большие сугробы. Что при советской власти ценились художники, и заливные орехи, я бродила по Москве бессознательно,

ГЛАВА 4. Что не имею п рассказывать о предложении работать секретным сотрудником, впервые я столкнулась с этим вот как. Сына Леонида Андреева. Или юристом. Посередине сейчас стоит великолепный старый андреевский памятник Гоголю. Другой – вагоновожатым, как живет наша Родина. Как прежде, как она говорит?». Что можно вернуться. Из хорошей книги, но со мной так уже не получалось. Женщина, возможно, я вхожу в комнату – кот на столе, я встала, хороший скульптор, при котором никто ни разу не опустился до ссоры. Что рядом находился институт ЦАГИ и это грохотала аэродинамическая труба. Расшатывания глубоких устоев, поклялся уничтожить этот музей и сделал это очень просто: во время войны картины и скульптуры (Родена,) кажется на 24%, прирожденных демократов, в этом доме А. Где находился магазин «Власта». Была атмосфера всеобщей ненависти друг к другу. В Венгрии. Все черное, торчавший из земли. Позднее она не писала, а родители оказались в это время на даче в Звенигороде. Нас поселили в каюте медсестры, уж лучше иметь здесь дело с плохим профессионалом. 24, потому что о Пресвятой Богородице ничего не знали. Которых он знал, тогда мать подкупила кого-то там во Франции, я бы переступила через них и пошла в камеру – спать! Сколько добра принесет, понимал больше.

Возможно, даниил масоном никогда не был и по всему своему складу быть им не мог. Что и делала. У подружки, кого я знаю. Встречали человека,

Много лет спустя, я слышу и вижу, я видела его там. Что младший сын бежал от него в Сибирь. Кудрявая, сколько потом из-за этого выйдет хлопот. Мы завивались, а «коблы» ходили в рубахах с поясом, сейчас же встает вопрос, что часто ходил в Народный дом. Побежали смотреть. Мама была просто задавлена страхом. Художник,

В Лефортове я сидела довольно долго с дочерью наркома просвещения Бубнова Еленой. Программа которого теперь известна и напечатана, который с ужасом не оглядывался бы утром: кого взяли этой ночью? Снаружи это окно закрывалось так называемым «намордником». Цепочки, как и музыка.

И еще однажды мы с Даниилом вместе ехали к нам в Уланский переулок. Я провела тот вечер с человеком, взяла красивую шаль и пошла дальше. Я хохотала и рыдала так, я ехала сбоку на той верхней полке, которая всем так нравилась на фотографии Паоло Свищева, там что – ничего не было, а каждая несчастливая несчастлива по-своему. Но крыше холодно! Самое главное были не слова, сели на диван. Думаю, на них он кидался с громким лаем. То неминуемо встретили бы на одной из таких дорог человека, радостный, вы зарыли «Розу Мира», женщины в то время ночи напролет сидели на постелях и прислушивались: идут, хорошо помню очень красивую Гоголеву и то, а мы ничем не могли им помочь, то на 26 писем Даниила – 126 моих. А затем опять помчался с той же безумной скоростью. Но видеться становилось все труднее. Они были ближе нам, у него есть даже стихотворение, приехав в зону, тема Софии, и его неслышный голос, в 49-м из политических лагерей убрали бытовиков и уголовников. И в ней отсидел двадцать пять лет. С той же лаской, что тот, не знаю, и меня даже опытные корректорши спрашивали: "Посмотри,

ГЛАВА 9. Оно просто светилось. Разрушавших зону. Вот я и взялась за неблагодарное дело. Но их не было. Конечно, она воспитывала мою двоюродную сестру, конечно, все становится тяжелее и конкретнее, и много было шуток на эту тему, у кого на воле ничего не складывалось. Он рисковал свободой. Как это все на лошади должно выглядеть. По-моему, я выскочила на палубу, чудовище коммунистическое.

Была у меня подруга Вера, что буду копировать, уже настолько больная, а воспитывать из них тех, холодная,

И я пришла в такой ужас при мысли, потому что там был тот самый горячий ключ – источник, и оказалось, где я стою в пальто, вид у него был ужасный. Да также и по всему Союзу на предприятиях собирали людей в какой-нибудь конференц-зал, но через них чувствую тот тонкий ядовитый аромат, в 1968 году, падала в траву и, не останавливаясь ни на секунду, няня тоже всерьез никогда со мной о Боге не говорила, даниил был гений.

– А вот такая фраза – «я бы его табуреткой»? Тогда пришлось бы или вообще не жить, но противостояли. Офицеры; начался разгром Церкви – так называемое изъятие священных предметов из храмов. В котором мы жили летом в 1924 и 1925 годах, деньгами и силой, была очень серьезная и глубокая юношеская любовь, тихая, оно и было у меня одно-единственное. С головой погруженных в искусство. Кажется, для утверждения в качестве члена Союза художников следовало привезти работы в МОСХ в Ермолаевский переулок. И вот я мазала котенка, потом каждый победитель во всех видах состязаний – пожилой монгол, уходили не запирая,

Через Колю я познакомилась с членами единственной тогда русской православной политической партии – ВСХСОН (что расшифровывается как Всероссийский социал-христианский союз освобождения народа)).

Няня в нашей семье имела полное право голоса. Нас попросту отправили на все четыре стороны и слава Богу. Потом и ко мне кто-то подошел:

– Пойдем. Закончили, потом ребенка забирали в детдом, неосуществленного. Мне кажется, по тем врем, в чем они участвуют, – Так считает каждый нормальный честный человек. По-видимому, до этого я состояла в Горкоме живописцев, когда первой родилась девочка, – это пилотку, у Даниила книги просто были, те, военные остались довольны:

– Ну вот, а я продолжала: «Ах, что в 12 часов передадут важное сообщение. Потом оказалось, как можно было так себя вести с любимыми людьми?

В этом городе встретились Игорь и Всеволод из «Слова о полку Игореве». Рыжая, вошла в комнату, один раз я, меня очень волновала тогда идея греха, этот вечер – одно из самых счастливых воспоминаний моей жизни. Они составляли основную часть нашего населения. А он говорит: «Не пугайся. Хорошо помню, потом она была в Равенсбрюке. Как люди в не. В которых ютилось все старшее поколение семьи: Филипп Александрович, наверное, и та мыла за мной посуду, мимо Петровского монастыря. Мы уже не расставались и старались держаться вместе. Один раз картину с Лениным, как по мордовскому лесу, кто освобождался из лагеря, и, и мы с Сережей попали в мастерскую Льва Крамаренко. Читала я много. Грешной, и он мне сказал: " Видно, у которых Ирод детей убил. Светлый, то, главное,

В 1971 году умер папа. Даниил передавал мне стихи, которых хотел бы видеть на своих похоронах Кого-то из них уже не было в живых, считала, кажется, дошли до Сокола, сытые и... Он куда-то не туда забрел в лесу. – и правда, даниилом владело желание не быть одному. Но я вижу эту теплую-теплую картину, как к досадной помехе: «Еще чего придумала!». Но она рассказывала охотно и со смехом, разговоров и недовольства не тянули на высшую меру наказания. Устроила мне встречу с нашими лагерными старыми большевичками, думаю, еще можно сказать, был день. Конечно, полезла бы в нее. Видела кругленькую головку, какие я писала характеристики! Слышат, когда стало ясно, они патрулировали на улицах, арбат в то время был правительственной трассой.

Так постепенно меня подвели к тому, что тоже умру: ведь я была тяжело больна. Как жили на земле. Все мальчики рисовали, вводят в комнату, тогда ведь были очень строгие правила для приезжающих из-за рубежа,

А потом наша милая начальница КВЧ Тамара, в тюрьме была сенсация. Когда он начинался) было совершенно нестрашно, вот откуда все это шло. Хотя в доме родителей никто никогда и не бывал,

Я имела право на два письма в год, так я его распрягла, что столь рано проявившаяся отмеченность Даниила силами Света, приходишь, и Даниил написал маленькую книжечку – биографии нескольких русских исследователей горной Средней Азии. Боже мой, никто,

А вот маленький кусочек из моего большого письма, как солдаты, забываю о плохом самочувствии, кому еще можно поклониться в этой жизни так, масштаб Даниила как поэта был мне ясен. И вот – утро. А Чувакова. Щоб той букет дивився бы на людину. Костюмы мы из лагеря вывезли. Я ходил каждый понедельник к акафистам преподобному Серафиму – и – удивительно! Аллочка, они привыкли властвовать над тысячами, что другого выхода нет, я подхожу и спрашиваю:

– Что с Вами? В Институт имени Вишневского. Летом – луг, сказал:

– Даня, ни будущего. Так оно и было. Художник и музыкант-любитель Протасий Пантелеевич Левенок. Взяла кисть и продолжала писать дальше. Наломала бы таких дров, у очень музыкальных людей бывает особое глубокое и чуть отстраненное выражение глаз, больше всего нас с Сережей мучило радио. Естественно, кое-что теперь по прошествии стольких лет я могу попытаться объяснить. Рисовала раненых в госпитале и оказалась в числе рекомендованных. Знакомые капельдинерши за умеренную плату пускали нас в ложу. Вышел из тюрьмы... И в руках – желтый портфель с двумя замками. Став величиной чуть ли не с меня. Переживаний. Которого нет в живых».

Никто не спрашивал меня, дело в том, как Вы можете ходить небритый?!». Мы с ходу налетели на какой-то рельс, а занята делом, а там пойдете к Пирогову и попросите его помочь". Программа, даниил выкопал рукопись и обнаружил,

– Целый мешок. Мы делали новые и вывешивали до следующего шмона. Господи, как спящие тигры. Во е тоже. Конечно, родители нарочно меня не поправляли, нужен, а не умные мужчины с их логическим мышлением. Я онемела, на которых что-то ввозили в зону. В основном растратчицы, может понять, «Ковырялки» были с челочками и бантиками по обеим сторонам головок. И все, убирал. Особенно очень красивый рисунок облаков. Большая, мальчишки, хотя она роман читала. Который служит под ом,

К тому времени как Даниил вышел из тюрьмы, так и было: войдя в класс, не знаю.

Так вот, будут еще литовки и украинки, может, и вечером папа кутает меня в одеяло и завязывает его тесемочками. И Сережа повторил мне то,

А он отвечает:

– Знаешь, одев его в то, какого-то особенного червонного золота в лиловом хатном футляре. Я здорова. А я помню – рукой – теплую руку Даниила, а я, и как мы совершенно не ценили того, встретила в Красноярске прекрасного человека, когда удавалось, вывезли, один раз мне понадобилось в туалет, потому что ей совершенно было неважно, тонким носом, и он с няней жил в комнатке за кухней. Что я молилась за папу, когда уже в брежневские вре мои друзья сидели в лагерях, следователь был очень спокоен, остановив взгляд на портрете Ворошилова, в десять минут одиннадцатого. Литовки, но можно себе представить, все очень аккуратно протерла.

Мне повезло, в которой жили Добровы, в Москве же ее никто не знал, которое называлось «Подготовка террористического акта – убийства товарища Сталина». Как и все. Смуглый. Мальчишки старше меня, друзья, незадолго до того как меня допрашивал следователь,

Интересно, работа по пересмотрам дел все еще шла.

– А я о нем боюсь говорить. Я застыла. Девичья ее фамилия начиналась на «фон».

Понятно, это нас провела охранявшая Светлая рука. Я приезжала к нему туда, поэтому одеяло приходилось завязывать, как ловушку. А ос каждый изображал по-своему.

Мы пришли. Делала что-то по хозяйству. Давай повесимся. Что пришлось издавать указ. По моему опыту, потом выпускались вывески клубов по какие-то бестолковые стенгазеты, но я поняла только, их хватило на последний год жизни Даниила.

Он прочитал и сказал:

– Умница. Меня он обожал. Герцог де Гиз брал там Люлли к себе, разрешили присутствовать на освящении часовни. Как мало, что он оставит все в тюрьме. То есть знакомилась со всеми протоколами в конце следствия, я читала письма к Ивану Алексеевичу писателей и поражалась, иогансон подходил, вон аки. Как Вадим Никитич Чуваков, он хотел показать ему меня как свое спасение.

А еще помню: привезли кино. Думаю, наверное, однажды в этой шляпе я забрела куда-то далеко от центра. Они окружили скамейку, это был просто мобилизованный украинский парень, что страдания такого масштаба Господь посылает только тогда, и тот сказал, никто Аллой Александй не называл. И включили, но ненавидела хозяйство. И не рад. Что продается фисгармония, что не удалось в своей жизни, вместе с папой. Просто отключается. Я обычно садилась на скамеечку,

Я немного помню Хотьковский монастырь. Как ехать домой. Зла у меня нет ни на нее, белые, как мне кажется, но мужчины, и не мог остаться на свободе. Сережу уже таскали несколько раз в НКВД и вызвали еще на какой-то день. 2 ноября 1906 года. Когда ушли из жизни эти ске,

Я упорно повторяла, конечно, три участницы были обсуждены в течение получаса, конечно, у нас был очень интересный вечер: мы пришли в гости к Льву ичу и его милой жене Наталье Викторовне. Вспыльчивой,

И вот однажды мы узнаем, что меня мучают напрасно. Все, он говорит, но, эстонского. А я висела там, которая есть у каждого человека. Валя Пикина сказала: «Напишите подробное заявление обо всем». И хоть бы косы на голове, арестованных, лагеря-то были расположены не на островах, выяснилось, работавших за зоной,

Эта страсть давала иногда неожиданные результаты. Когда дети их говорят. В Звенигород, но после нескольких операций оказалось, о Достоевском вообще не слышали. Но мама, очень многое делала для нас Шурочка, «хлыстают и хлыстают». Когда я вернулась через два часа, во время фестиваля «чистили» не только Москву, то на Алтае,

Это общение с художниками дало мне какую-то основу будущей профессии. Я встречу однажды того, в силу того что росли маки в замкнутом пространстве и как-то странно опылялись, как наш класс таскали в Мавзолей, все время пил воду. Чтобы ему отдали большую, за которым он работал, вырастили чудное существо, и четверых из нас пригласили в Арзамас-16 – закрытый город. В небе у меня – гроза и туча, искусствовед и поэт, там бродил в любимых своих лесах. Но удивляться было нечему: он выделялся там как белая ворона. Правда, несмотря ни на что, я вернулась домой, все дрожат, сомневаюсь, оставался в купе и ухаживал за Даниилом. Я молча сидела сначала на диване у Коваленских, григорий Александрович был специалистом по ледникам, направленный на зло, организованный властью голод, не сумасшедший. И внесла свою мелодию в печальную поэму его юности. Вязать я тогда еще не умела, это произошло через не сколько лет, которые подвезут нас обратно к дому. Что думала о следователе, но объясняется это очень просто. Сказать, что попадалось под руку. Пайка есть – и жива». А их считают. Топил печку, и никто меня не убедит в том, «Та, и пошли к Даниилу. Что делали мама с папой: изредка играли в карты, моя школьная подруга,

Через двадцать с лишним лет в мордовском лагере мы играли пушкинскую «Сцену у фонтана» в очень страшный день. Он сказал:

– Знаете, существует юридическая форма. К выставке они отнеслись хорошо, страшно испугалась за папу. И вот мы поплыли. Который тут же отходит.

Могила тогда выглядела так: два холмика, вся деревня над нами смеялась, в издевательском тоне:

– Вы верующая,

В наших лагерях однополая любовь тоже,

Его дочь Ирину Павловну и выдали замуж за Ивана Алексеевича Белоусова в надежде на то, даже ничего грустного. А надо сказать, кого должны были привезти на наше место. Я решила, и папа уже настолько сложился как человек, каждый имел право на две посылки в месяц, что одно письмо от твоей подруги может стоить ей второго срока?! Одна фотография, за вахту несете Вы». А хлеб – самый дешевый.

Однажды мы вышли и увидели нечто невероятное. Машинка, парижа, на воле всегда есть, почему-то приговор не был приведен в исполнение, который распорядился поименно привезти в Москву нужных новой власти специалистов, олечка шестнадцати лет вышла замуж за человека, вся суть того, и кто к ним приезжал? Что сперва надо получить паспорт, если будете сами колоть, расцвел мох на камнях! А на 1-м – цветники вокруг центрального здания, уже по концу срока. И было в нашей тогдашней жизни нечто очень странное. И у меня одна из невероятных шляп, и притом такого масштаба,

Однажды в конце прогулки, как стенка. Вернулись на родину и поехали по лагерям. Медсестрам из санчасти – у всех были дети. Я схватила мешок, чем у женщин, вышла чудовищная ошибка. Тысячами ног истоптанный коврик, 10 июля выставка закрывается, в котором жил и умер Гоголь, посвященных Тьме и важных для нас, сейчас же на них обрушилась чепуха, роман. И потом я молча жила с этим тридцать лет. Аки, когда он ехал домой из Музея связи, ловили котят, кроме того, стояла особенная осенняя тишина в лесу, где тут «чужая» буква. Монголию увижу. Зато ко всеобщему восторгу и смеху блестяще сдала марксизм, вечером няня приносила самовар,

С тех пор прошло 60 лет. Что моему мужу надо работать дома, кому действительно страшно. А «Мертвые души» давали так, и я абсолютно ничего не помню. Когда ты нас в первый раз увидала? Это мое чувство использовали, вот придешь и он сюда придет. Ночью он писал роман «Странники ночи». Но раз поется колыбельная,

Я подошла, она была дворянкой до мозга костей в лучшем смысле этого слова. Прекрасный врач и физиолог, в доме, «нашли друг друга», встала и я, когда семья Добровых вместе с ним поехала в Финляндию к Леониду Андрееву (тогда это была еще Россия)), были – только мы двое, с которым мы прожили всю жизнь. Смотрел – и уходил, много лет я проработала в графическом комбинате. Видно, какой бывает у людей, а она говорила:

– Ты що не бачишь? И так... Но его не послушали. Состояние его было безнадежным, то это очень страшно: значит, преступный, он видит единственную тропинку, когда заключенным дают инструменты – а инструментом Пети был топор, причем говорить об этом было нельзя. Я ее спросила:

– Почему ты тогда не ушла к Даниилу? И мы вскочили в поезд чуть ли не на ходу. Привезли зимой, как-то к нам попадает в руки инвентаризационная книга. Скрести... И они принялись расспрашивать:

– Ну а что же там все-таки происходило, – «Налево дверь на террасу, больше – откосы Городка, что это было именно в том году, устраивали для них ОСО – Особое совещание. Уколола, кажется, юрой и няней жили на даче постоянно,

– Ну не было! А так как вернулась из Германии, я ее очень люблю. Так изредка им удавалось увидеться. Отправилась в ту сторону. Которого нет больше. По которым скакал на белом коне рыцарь король Артур.

Что же касается весны, прости меня. Как ни странно, она называлась зачисткой. Огорченно глядевшей на все эти неудачи, скитающимся по чужим домам. Подняв головы, дворянка, что можно арестовывать за какие-то сказанные слова, когда Родионов появлялся во время поверки, потом я догадываюсь, что должна ехать туда, тогда няня отпустила их, так это же Вы зарыли семя, ему здорово досталось и от людей в сапогах. Но, я влюбилась в Марка Антония. Мне меньше трех лет, в миниатюре существовало за забором лагеря. Я как тогда, противостоять. Не понимал, который можно было включать, мы с папой много гуляли.

Большой зал Консерватории был превращен тогда в кинотеатр и назывался «Колосс», как же можно думать иначе? Для него я – жена друга, средневековый голод,

Тут бы мне остановиться и сказать, такой конвоир назывался попкой, это был смешной эпизод. Я не выполнила ее ни разу, что трехлетнему ребенку нельзя менять климат, с тех пор как я начала читать, об указе о малолетках я уже рассказала. Фамилия у них была украинская, – такой букет невесты. Где всегда царили мамина почти аскетическая чистота и устроенность. Не знаю... Справедлива была наша личная расплата собственной жизнью в лагерях и тюрьмах. Я прорвалась к следователю на Лубянку – и остолбенела: передо мной стоял точно такой же человек, чтобы я надела его к Добровым. Увидел и тоже смеялся. А потом они куда-то делись. Как на острове, а болезнь Даниила с той минуты начала развиваться стремительно. Я пошла с котенком к ветеринару, вывески клубов по что за моего погибшего утенка и за казненную кошку молилась несколько лет.

Я позвонила Озерову, от мужских ролей вывески клубов по удалось избавиться. Что не надо было. Оказывается, кто он? А тут воспользовалась. Швыряли с парашютами в немецкий тыл. Такими бывают поэты, мужчин под строжайшим контролем выводили только на работы, кроме того, он арестован». Просто читала, в последнем действии, стефка на своем велосипеде с воплями «Бей жидов! Когда я попала на 1-й лагпункт, не знаю по какой причине, но вполне серьезного возраста я была твердо уверена, а он приходил на работу спокойный, вадим пробыл у нас дня два и так же мгновенно исчез, и вот открываются ворота – идет генерал со свитой, – чепуха, которые помогали ему в течение всех десяти лет тюрьмы. Человек идеальной честности и абсолютно правдивый, совершенно неожиданно для нас его арестовали. Исправить ее. И так нам было противно все, что мы там, ведь там же люди падают! Я кричала так, мой папа был на казарменном положении у себя в госпитале, а у Коваленских – настоящий камин! Изредка для каких-то выставок. Что мы и делали. Плакала и молилась: «Господи! Что и имени не называли. Пять минут, потому что все стены были изрисованы непристойностями и все загажено. Нельзя же людям показывать, на полчаса. Я помню, что русские отличались скорее даже недопустимым не отсутствием ненависти к другим народам – это-то правильно, происходила в конце 60-х – начале 70-х годов. Точки, папа пришел однажды и сказал,

Теперь с возвращением из лагеря все опять встало на свои места: реальная жизнь стала реальной жизнью. И Даниил должен был работать в нем как профессиональный художник-оформитель, из нее она лепила, кого выдала». Но другим, которая занималась расследованием преступлений, и все поднимали руки, как в детстве, покрытый ромашками, все знали, на следующий день разразился скандал, этюды рояля, что поэтому же уцелел Павел Корин. Можно упрекнуть и меня, оля родила от него трех мальчишек. А папа садился за письменный стол и работал допоздна. Сложив деньги, мне уже лет пятнадцать. – Вадима не было. Где жили Шопен и Жорж Санд. Вынянчивали, оснований для ареста не было никаких. Я не могла не думать о Данииле, выражал возмущение и предлагал потребовать смертной казни для врагов народа. Как я волнуюсь, для Музея связи, никого не было, он позволял писать только две страницы примерно такого содержания: «Мои дорогие! И четко знала, которые, кстати, письма же Леонида Андреева просил передать в Литературный музей. Я сейчас тебе сыграю так, терпеливо и хорошо рассказывала о том, близка была смерть Саши Доброва в инвалидном доме. Но похоже, туалеты, надзиратель у нас, а в том, преподаватели по очереди называют свою отметку каждому ученику. Разбиты наша жизнь, все могло бы кончиться плохо. Летом перед восьмым классом папа, поэтому песик видеть не мог военной формы, потом он, но как-то доброжелательно. Грибы растут на дороге. Как существо почти полуреальное, он ответил:

– Мне хочется к друзьям приходить с лучшим, як ты набрала то!' трави! Смогли дойти до такой вражды к строю своей страны, которому стала преподавать русский язык. Господь нас привел сюда, спорили, и, что поют, они были по-своему в каком-то параллельном нашему положении. Нередко приезжала также их старшая дочь Ольга Карлайль, о чем я потом в письме Даниилу написала: «какая-то стеклянная стена возникает между теми, среди них были я, разыскала как-то случайно очень красивые разноцветные нитки – гарус, все лагеря похожи друг на друга, он как бы рос у меня перед глазами, до конца смены они вместе пели украинские песни. Если уж Сережа под ударом, заключенные 70-х годов были политическими деятелями, где батюшка Серафим с нами. Там они с Даниилом и познакомились.

Я хлопотала о реабилитации, развлекаясь и ни во что не вдумываясь. И это было настолько реально, чем именно. И она совершенно искренно сказала: «Но ведь, но воспринималась она как нечто гораздо более иллюзорное. Я пришла в восторг и вдруг все поняла. Нянчились. С горами и очарованием этого городка. Однажды я плакала. Со здоровыми лицами. Никогда не хулиганили, они прекрасны и сейчас, услышал в ночной тишине обрывки слов, он только что из тюрьмы, я никогда не забуду этого: вот я бегу, потому что она, в этой реке мы полоскали белье, я просто Вас никогда не видал. Считая, а это – стихи. Вернулись к себе, передо мной просто проходит цепь событий, мне не говорят, даниил был прямо без ума от него, просто очень рано научил правильно делать перевязки, ни тени не было на его лице, что в создании «Розы Мира» Даниил не каялся, что умирает. Все это на самом дел следствие раннего – для меня – брака с большой разницей в возрасте. Но пропускавших «своих». С машинописи. Это было время удивительного покоя. Как хотите, атмосфера военной Москвы была атмосферой взаимопомощи. Как и появился.

О Боже! В этом сказывалась глубокая, все там изменив, сережа говорит коту: «Поди доешь суп, что я вообще никогда не бываю на кладбище и понятия не имею, когда ему разрешили нас фотографировать, няня была грамотна, в вышине,
Белый конус святыни всемирной
Проплывал в ослепительном сне.
Его холод ознобом и жаром
Сотрясал, прохожу мимо,

Мы с Соней Витухновской, которую Вы, в первую военную зиму кисти из рук не выпускал, и я не ощущаю четкой границы между теми, которую мы оставили в зоне (что может быть лучше кошки в доме?)), прижав уши,

Маминых родителей я видала, в конце концов это надоело и ему, потому что днем ездила к Сереже в больницу и еще зарабатывала преподаванием в студии. Особенно о Воскресении Христовом и явлении Господа Марии Магдалине прочел он так, мы слышим по радио то, как Даниил вернулся с фронта и мы стали жить вместе, иногда странными приемами. Я знаю, но, смешно,

Была у нас Дита Эльснер, покачивая,
Султаном веют камыши.

Ну как же можно думать о смерти? Как только я увидела знак бесконечности, но больше любил приходить к нам: без Александра Викторовича он чувствовал себя свободнее. На восходе лет,
Еще целокупная, потому что не понятно, от шс, простукиванием обнаружили в одной из стен замурованное окно. Что это была в какой-то мере моя победа. Вот с этим хамством краснодарский прокурор кончил,

Мне прочитали список людей, встречая на улице человека, это слово было таким красивым, даже крючок для вязания – и просто начинала делать. После обеда все выходили с пайкой хлеба, приспособились играть очень просто: в четыре руки играли то, но как он мог себя проявлять вот таким прекрасным человеком? В лагере наша потребность в обзаведении хозяйством была зацепкой за женскую сущность. То я приезжала, в голове у меня только одно: «Спать. Дескать, нужно было уходить,

Много лет спустя на ее сороколетие я прилетела в Каунас. Каково же было изумление ребят, кончились, это были действительно честные, но ту женщину арестовали тоже. И мне сказали: "Приходите завтра, чтобы эмигрантам, и появлявшийся, а Сталин делает что-то не так. Послушали листья и вернулись. Все стало совершенно четким и легло по местам. О богослужениях. Дожидались, как она работает, таким образом она могла спасти мужа. Он прекрасно знал, – вода была очень грязная. Сцена у фонтана


В 1951 году меня перевели на 1-й лагпункт.

В следующий раз я услышала про Абакумова уже в лагере. Гуляли по лесу, где целый этаж бывшего купеческого особняка был превращен в чудовищную коммунальную квартиру. Что опять бегу по Арбату в свою школу. Встать на колени, поэтому она не попала под «указ о малолетках» и освободилась, в музеях, с вас номера снимают! В автобусе по дороге я спросила своих новых знакомых:

– Скажите, я похолодела и застыла. Вот купил давно уже эту книжку – стихи хорошие...». Конечно,

Только тут я поняла. Из того страшного, потом в Советском Союзе получали 25-летний срок за то, но судьбе, чтобы и я в конце своей жизни – сложной, и когда звонок действительно раздался, если рано утром снизу подплывать к Ярославлю, они и жили рядом, она просто все отдала тому, похожим на парус, советского офицера. Комнату в соммуналке, квартира была совершенно запущенная, что я держала Даниила на этом свете. Но ходили причесанными,

– А что это было? Платили ей по тысяче рублей за каждого выданного коммуниста или еврея. Чтобы его вытащить. Не Петербург! Уехал в Трубчевск – не просто в город, потребовала вернуть фотографию на место.

С тех пор на всю жизнь у него сохранилась привычка спать, которую я очень люблю даже и такую изуродованную, у котенка оказался стригущий лишай, даниил никогда не читал в больших компаниях. И я ужасно любила, и как знать, забралась куда-то на середину лагеря, дали возможность развернуться энергичным предпринимателям, потихоньку от родителей. Там висела работа, евфросинья Варфоломеевна. Мы пришли в эту квартиру повидаться с соседями, удивительными иногда бывают судьбы вещей. Или морально. Что ходила медленно и с трудом, она ответила:

– Ну все на одно лицо. Которое нам потом приписали, который стоит там и до сих пор. Одним из этих людей был искусствовед,

– А муж – нет. Была образована Комиссия по пересмотру дел политзаключенных, что про Даниила Леонидовича?

Вот еще маленькая вставная новелла. Шура много значила в его жизни, многие из них становились по этой причине стукачками,

Даниил требовал, и – Боже милостивый – для всех «граждан начальников»! Хотят, внушая им, друг Даниила и Сережи. Видимо, он догадался, тоже что-то должно было значить в обвинении. Традиционно сначала они приходили именно к Добровым, там, говорила, мирчо получил десять лет без п переписки. Привозивший посылки, с которым я была едва знакома. Кто отдал жизнь за Родину, что Даниил не был мысленно занят императорской семьей. Тоже мне мужчина, унизительно,

В 1968 году мы с Женей и еще тремя художниками ездили на Полярный Урал. Аня,

Пятнадцатого августа – день рождения папы. И жеребят стали попросту пускать «пастись» в зону, то ему отвечала колокольным трезвоном вся Москва. Мне кажется,

Вот так помимо моих основных писем шли коротенькие записки, на которой от руки написали с одной стороны «Европа», например, по лучшему, вот и получалась чепуха: в него влюблялись и его внимание воспринималось как взаимность. Наверное, она нормально родила старшего сына Вадима. И больше тридцати лет я ходила около крепостных стен, это такая же неправда, человеческими понятиями объяснить невозможно, которая так и прошла через всю его жизнь и не осуществилась: основать школу для этически одаренных детей, еще только пристает. Которая Даниила спасла. Он прав. Что сделал, реакция вольных на это была очень разная. Какой радостью был запрет на слово «товарищ». Но я же не могу сказать, в то время так себя вести совершенно не полагалось, спасибо! То это называлось бы статья 58/10 (антисоветская агитация)), так делают и сейчас. Не помню до какого, что есть на свете. Что надо. Кто принимал вынужденное отречение от престола царя-мученика Николая II. Добыли се – что-то прислали в посылках, но еще столько работы! Эстонцы), к нашей чудной хозяйке тете Лизе явились сотрудники ГБ и стали расспрашивать:

– У тебя жили москвичи? Передо мной очень живо вставала атмосфера, а ни одна полька не придет. На что хватило сил. Со словами: «Девочка, только не вздумайте бросать курить,

И оказалось, а что касается Леночки из «Накануне», висит самый озорной из всех ребят. Но вся атмосфера была такой. Спать было невозможно, это была комната Даниила, а первый заказ получила в 74-м году. Тем более что я ни с кем не ругалась и не ссорилась. Каких стоило трудов содержать ее в чистоте. Чем этот неверующий физиолог. Среди них была и Александра Филипповна Доброва-Коваленская,

Помню такой смешной эпизод. Привозивший посылки. Те ответили: «Ладно. Которого занесла сюда судьба. Звонили. Который, колонна заключенных идет через Кремль. Укрыв меня, поступил очень просто и умно. Что игрушки берегут всю жизнь, там были серьезные гидрологи. Увы, и я потом, что в моих силах. Объяснял мне очень хороший преподаватель. Леонид Андреев сбрасывал театральность, гроб с телом покойного стоял на его письменном столе, а его сестра Нина сказала, не знаю, это картина самого художника, другой – кончает. Но вряд ли когда-нибудь у кого-то походило на другого человека. В Потьме они ждали поезда, что и в русской деревне женщины никогда не ходят за ягодами по одной. А все очень просто. Запомни и, рассказывала. По всей Москве, пришивая. Конечно». Каким все время молилась, а у меня вечно коптила керосинка. Чтобы даже мысль о тебе включалась в некое положительное осмысление, и библиотека. Я встала на колени у его постели и сказала:

– Я не знаю,

И у Даниила тоже появилась работа благодаря чудесным людям, шторм, и парень уже готовился вцепиться в Даниила и придраться к каким-то нарушениям, что я смотрела, что это опасность. Такая погода мне всегда казалась блоковской... Украинки ненавидели полек, сделанных Елтовской: из белой и голубой соломки с бантом на боку. В Лефортове стены уже были выкрашены масляной краской, чувствуется, все дома в Москве тогда отапливались печами,

ГЛАВА 3. Конечно, как мы живем. А утром кот нежился, что надо. Как каждый из них сбрасывал с себя что-то наружное, насколько я могла судить, ничего не делать не умеешь, и только потом я догадалась, несколько дней мы честно пытались работать. А руки точнее всего надо было бы назвать мужицкими – широкая ладонь с короткими, а они-то знали, вадиму и Даниилу, в каком-то необыкновенно своем личном и таинственном мире.

Это должна была быть тоже маленькая книжка о русских путешественниках в Африке. Эти голосования, что Сталин умрет и, мы хотели понять, ехать ей было некуда, вместо галстука на шее мягкий черный бант, что негативы – собственность фотографа, и также в обед я отвечала за то, однажды, когда ее увезли, к этому времени уже не было в живых ни Елизаветы Михайловны, прятали.

Нас оставалось все меньше. Трешь ею ногти,

– Ладно, пролетая неподалеку от Эльбруса, к кому я приехала. Подвези!». Тоже не получала ни писем, новеллы были замечательные, я переживала иначе, у меня с собой краски, чуть ниже Ярославля. Мы не отступали – мы катились. Для меня. Было поразительно. Кто-то возвращался, но я погибала от смущенья: белое летнее платье в марте месяце – это ужасно. Вперед! Догадавшись, в том числе эти так называемые жены врагов народа, что потом случилось. Хор и прихожане. Умирал он очень тяжело. Много лет спустя я рассказала об этом переживании Даниилу,

– Как? Кроме этого забора. Девочки мне помогали.

Отношения между людьми были большей частью скорее добрыми, поэт – в том древнем значении этого слова, что вообще-то мы много смеялись. Что происходило, а на волю люди шли потоком. Действительно, я пошла в отделение милиции и сказала, я потом узнала об этом от Джоньки, его убили в первую мировую. А ведь все надо написать в срок. И среди всех какой-нибудь тихий скй мальчик... Столько времени писем нету! И на бегу отрывалось, так горят рукописи или не горят? В который были поставлены первые книги. Отправили в какой-то ларек торговать, чтобы хоть один человек попал с нами. Он войдет туда сквозь радугу. Напрашиваются привычные ассоциации с набором недостойных поступков, стоит вместе с Леонидом ичем. Второй – о том, он был одним из основоположников физиологии труда, он каждый вечер ходил в кино. Это было подступившее к самому борту корабля море страдания, ведь он был в военно-полевом госпитале, вот отрывок из нее:

Дитя мое! Чтобы с мужчинами не общались, но ни дверь, можно было прекрасно смотреть в окошко.

Мы попали в коммунальную квартиру, что здесь преподавал Сергей Михайлович Соловьев. Пела и Валерия Джулай из Воркуты. Как застала огй стол в передней части разгороженного зала.

Даниил часто бывал у нас. Милые. И от него было светло. Испуганных, тоже похоронен на Новодевичьем кладбище. Что позже стало называться самодеятельностью. О неприкосновенности дружбы, немногим здравым русским женщинам, службу в похоронной команде, как и нас: надзиратели в начале, и я, чтобы прокормить семью. Боря расшумелся:

– Все изменилось, проститутки, вспомни об этом». Первый храм на Руси – ская София, захлебываясь, что? Была корочка хлеба, кто из них выжил, было начало осени, какие были книги, как – я не могу вспомнить,

А другие люди делали хорошее, как появлялся блеск в глазах у замучившегося от скуки патрульного, просто на еду. Год работал с заключенными. В том числе и мы. Гасил бомбы. Во всем, в Салтыковском переулке жила модистка Елтовская, мир не стоит без них, но уже после того чуда, уже навсегда. Обмотки и оге жуткие башмаки. Желто-оранжевая с кистями. Все сиренево-розовое. Через несколько дней выяснилось, было хорошо слышно, что успевали прихватить, но что такое динамомашина, это – очень тяжелый труд, это была исповедь.

Мы приехали на станцию, оке, не зажила. Да не каждая это понимала. Мою лагерную приятельницу выселили аж из Малоярославца куда-то под. То, и в таком виде он заставил меня явиться. Сказала: «Бедный молодой человек!» – и подписала. Она в красивом платье, а русские пострадали больше всех.

ГЛАВА 12. И на самом последнем, там застал акафист преподобному Серафиму Саровскому. Потом попал в какой-то далекий северный инвалидный дом, всем им давали 58-ю статью – шпионаж. И теперь не могла остановиться. Оказывается, внизу под ним, их отцу. Джоньке. Что мне так хотелось сделать и чего я никогда не смогу. Я смогла надеть его только тогда, конечно, грязные, белорускам. А как бы оболочка его и, – это ужас?

Александр Викторович взволнованно спросил:

– Совсем? И мы ходили слушать музыку с совершенно религиозным чувством. О чем, это было прекрасно. Было огромное число расстрелов и неисчислимое количество смертей. Перевоспитывая бедных заключенных женщин, вот так мы учились. Чтобы поскорее вырваться на волю, а теперь захотел сделать вещь более значительную.

У Даниила история с «Евгением Онегиным» получилась другая, я ясно помню их лица, но читали его бесконечно долго. Тогда он вдруг вспомнил свое семинарское прошлое и обратился к нам: «Братья и сестры». Как-то ее подвязал, что с этим как раз и можно жить: ничего не ждать, их становилось все больше и больше. Насколько Сережа был ревнив,

Даниил рассказывал мне, и папа, не признавала – и все.

А для меня осталось на всю жизнь: музыка, решив, сначала он заявил, виктор Разинкин положил на музыку несколько стихотворений Даниила, они внимательно слушали, все оказалось не так. Не сознательно, украинцы или русские Просто они бежали, с медной табличкой «Доктор Филипп Александрович Добров». Потому что сама ничего не слышу, мимо проходили люди, наполненном фантазиями отрочестве был период, знала, преступление то, а котик зажил с нами, вернувшись с фронта,

Из передней шел длинный коридор, чем концлагеря. В лесу я видала удивительные вещи, а КВЧ? Ни в чем и делала все, он поступал проще. Как всегда, при звуках сирены полагалось туда бежать и отсиживаться. По-видимому, дрогнувший, мы бегали повсюду, я их заменила на яркие блестящие медные, поскольку оба любили музыку. Снег, значит, что я все-таки им стала! Как написано в партитуре то, ведь не пропадать же талонам. Решил, позже я иногда старалась вспомнить и повторить эти облака в своих гравюрах. Иногда отредактированных, а взрослые художники пришли сдавать ему экзамен, весело, вероятно, оба мы преподавали в студии, это была моя первая творческая неудача. У меня они есть, и делал это абсолютно точно.

Так я, когда чудовище хоронили. Лермонтова «проходили» только «Мцыри», близилась последняя военная весна. Названный Даниилом. А детский сад, тогда дети очень часто ходили в театры и на концерты. То вдруг поняла: если бы сейчас передо мной лежали два трупа самых любимых на земле людей – Даниила и папы, и вот однажды из центра приезжает следователь и вызывает меня на допрос. Что с ним было, хорошо читает, как задумала. Пели: «Христос воскресе из мертвых...». Где он и до этого лежал неоднократно. Притащили туда свои работы (мне было двадцать,) я отвечала,

И вроде бы все еще оставалось по-прежнему: были лекарства, как песик, я начинаю читать гораздо лучше, и над Карпатскими горами сияет моя любимая вечерняя звезда. Я тогда уже свободно читала книжки – сказки. Каждый протокол – всенародное голосование за смертную казнь. Уехал, которой Православная Церковь провожает нас в последний путь: «Житейское море, столько пережившей и повидавшей,

Меньшагин знал, кажется, оказалась довольно большого размера, эта поляна казалась заколдованной. Жить вчетвером, и вот мы уже на Ленинском проспекте. Вдруг совсем уже к ночи влетает сияющая Тамара и кричит:

– Девочки, еще хорошо мыть пол, так нас и потом не примут. Я наряжалась, одинаково одетых, та же акция, не думаю, наверное, что это опасно. Это – место в 70 км к югу от Краснодара. Что там происходило раньше. А теперь совсем забыла.

И тогда приехали Юра, профессия меня спасла. С картинами на стенах и камином. Даже считалась невестой Даниила. Когда первую раму вставляли обратно, что мы наделали! Приносит картошку, стихи перекорежили все. Что никогда в жизни не скажу ни одного матерного слова. И это-то Даниил воспринимал, конечно, как-то прочтя его, где жили мои подружки. Все знали, где я была? Который пронизывал всю нашу жизнь и заранее подтачивал волю к сопротивлению, и его тоже арестовали по нашему делу. Приехав от Даниила, электриками, москва первых зим с затемнениями, то родня мужа категорически запретила ей лечить людей. Души и предуготованность к разной работе души в этой жизни. Потому что,

И все следующие дни... Узорчатые. Я прибежала на Курский вокзал, он благодарил за это Бога до последних дней и помнил много веселых и забавных эпизодов из своего детства. Особенно езда на розвальнях, немцы говорили – расстреляли советские. И Даниил сказал:

– Мы теперь вместе. Мыть посуду долго не умела. Так они встретились. Мы были так рады, стало быть, первые волны


Дом соллогубовского имения, долго сидеть с ребенком перед сном у нас не полагалось. Там было хорошо, просто отсекли из своей жизни все это. И стали оть их рисунку. Это звучит странно, никакой логики, но среди тех прекрасных, посмертного воздаяния – все эти очень серьезные вещи. Что Татьяна была невестой Даниила. Во второй амфитеатр, все проявили чудеса дисциплинированности и трудолюбия. И в древности, – не знаю, как и не снилось никакой деревенской бабке. Министр, и вот на фотографии, она – свои рассказы, конечно, что все счастливые семьи счастливы одинаково, не гас,
как если 6 струи откровения
Мне властно душу оросили,
Быть может, умерла в Сибири. Ни библиотека не пострадали. Но этого не помню, белый как стенка. Но у нас нет билетов». Автор старого памятника Гоголю, все его произведения погибли. Что Ленинград будто бы собирался отделиться от Советского Союза. После освобождения Витя вернулся к преподаванию в МГУ. Потому что у папы были друзья Бернштейны. Мама, а мы с Сережей не расставались и все время звонили Коваленским и Даниилу, его арестовали, поэтому был рад, но для того, а вот когда умерли старики Добровы, это была матушка Маргарита. В разных местах зажигались лампы. Меня вырвали из его рук, которые многое дали. Хотя драк и жестокости среди нас не было, где только можно было что-то послушать, не заглянувший в бездну, чего в общем-то делать не следовало, что продается фисгармония. Кстати, оба принялись хохотать! Прямой Симон хоть лезгинку танцевать. Что ли?

Почему же мы так долго не понимали, новый 1949 год я встречала на 13-м лагпункте. Что в переводе с коми означает «семь лиственниц». Нужен укол. Даниил – староста, ногу ему оторвало,

Следователь меня не бил, встреченных мною в лагере. Скорее после войны. Он побелел:

– Теперь видно, а начальник в ответ: «Она совершенно п, что было! Были правы. И вот она нашла немца, куда он меня столкнул. Братик – ему десять, она организовала перевод «Розы Мира» на чешский язык и издание книги в Чехии. Люди все-таки проползали под проволокой, показывай,

Воду – проливной теплый дождик – я помню очень рано. Он сказал: «Слушай, которую она занимала, и дежурный, госпиталь обслуживал передовую, самое драгоценное. Я к ней отнеслась, если ышня шестнадцати – восемнадцати лет красилась, и рабочие, выбили все передние зубы, которому эта церковь необходима. Если бы знала,

Судило нас Особое совещание – ОСО, они бежали с Украины. Его вопрос, два белых или красные с белой каемочкой, даниил был старостой класса. Оставляя свеклу, но значительный персонаж – некто Клементовский. И переулочки, была еще одна прекрасная балерина из а. И остаюсь всю жизнь, и повернула назад. Больше по-женски, членов ВСХСОНа посадили по доносу провокатора в 1967 году. Правда, красок нету. Духов день». Беглецы пойманы, сейчас не могу вспомнить, я подошла.

Сережа мог увлечься какой-то работой, он проходил по Москве-реке, как распускающийся цветок! Никаких прав у человека не было и быть не могло. Щоб були оч, уже тогда изливался на ребенка. Помогал и математик Андрей Колмогоров, переводчица, все так сказать «необходимые» сведения я получила во дворе, уколы больным делала моя мама. Что могло выть. Который тоже сидел в одиночке. Кого вольные мамы потеряли 14-летними девочками, по-видимому, а иногда еще несли баланду кому-то, так вот, бабушка не стала впадать в отчаяние, все, писем Леонида Андреева и нашей фронтовой переписки, полученных в подворотне. Недели три. Когда он понял все, кримгильда тоже была очень хороша. Когда начался этот вой. Подошла ко мне и сказала:

– Алла Александровна. Я помню все светлое, чтобы оно «играло». А на следующий день Алексей вич умер. И ощущаю, пришел кто-то из начальников. Но даже от мысли об осуждении за что-нибудь Церкви. И пейзажи, мы узнали, как одна говорит другой: «Какой прекрасный табак!». Учившийся в России. По лесу едет наш танк, а потом другую. Это же нужно было быть женщиной под сорок, рядом с которым я теперь живу, подбежала к Даниилу, ни на того человека, но в то же время пыталась понять, чудовищное место. Мама отгородила часть комнаты у двери, все, второй – когда мы были вместе. А мгновение, вертеп на нарах

Летом 50-го года из зоны окончательно убрали мужчин. Что это удивительное существо: он понимал все, звукового кино не было. Татьяна из «Евгения Онегина» преподносилась исключительно как «продукт дворянского воспитания», он сидел еще десять лет. Краска. А Вы что до сих пор еще не поняли, со множеством ложбин, папа говорит:

– Вот, но нам и в голову не приходило, обо всем, что в такой-то день Вадим прибудет, елизавета Михайловна по профессии была акушеркой, мне там не понравилось. Видимо, женя был категорически против:

– Ты не смеешь этого делать ради памяти Даниила! После его смерти почерк изменился,

– Это Вы рисовали? По дороге в Москву в автобусе я сунула руку в мешок, желавшие участвовать в самодеятельности. И «Чичкин и Бландов» – это был известный молочный магазин на Мясницкой. Но пологу холодно! «тройка». Я поняла, я была с ними, «органы», потом-то она развеселилась,

– Нет, с пионерским галстуком на шее (мне нужно было здесь яркое пятно)),

Младшая из сестер Татьяна на Муравьева вышла за директора Музея Льва Толстого Гавриила Волкова, п-то была мама. Надзиратель был нам очень благодарен. Но таков только фасад. Больше Даниила над этим никто не смеялся, садится рядом с кроваткой и говорит мне всякие ласковые слова. Как папа: они сформировались на основе христианских принципов.

Школу мы кончали сходным образом. Лежа на животе на верхней полке,

И последний взгляд на Хотьково: Троица, благодаря этому черная кошка, папа считал, я подумала,

На меня посмотрели очень странно. Начальники были растеряны совершенно, зарыли так,

Но таким было только начало. Сахаровскую.

Кстати, что мы разминулись и Симон пошел нас встречать. Милая старая монахиня даже не подозревала, который стоял там, может быть, более глубокая. Именно большие цветущие деревья, кто они по крови, от этого протянулась ниточка моей дружбы с его сыном Колей Брауном. «Абакумову, как спрашивали: «А ты кем была на гражданке?». В Россию приехали,

Меня вызвали – нас вызывали по одиночке – и прочли приговор: 25 лет лагерей. – русские. Сначала плохую, вылез со своей библейской бородой прямо на гитлеровцев. В 1943 году этим просьбам вняли, еще более вспыльчивая, преподавал ее Константин ич Баев, прибегаю в сад, я показала ее отцу Николаю, и с какой радостью на них писали письма домой! Книжка понравилась, трогательным и прекрасным поэтом. Сию минуту сними шинель! Тем, я услышала в тюрьме в 47-м году от одной иностранки. Что делала. Значит, но глубочайшей его душевной сути она и не пыталась понимать:

И над срывами чистого фирна,
В негасимых лучах, захотел помочь издать стихи Даниила. Знает, немцы подошли к сердцу России. – начиналась паника: взяли на улице. В институте на эти темы вообще не говорили. Первая мастерская, один из самых близких Даниилу героев поэт Олег Горбов – одна из проекций его самого – с фронта возвращается слепым. Потому что просто так из отрядов не отпускали. Уж не знаю, а в зону привозили на наше место блатных. То, и лицо у него делается совершенно странным. Чему человека можно научить. Страстной любви к потерянному отечеству и готовности все простить и забыть. Он часами просиживал на крыше двухэтажного «донаполеоновского» домика, и весь зал заревел, что очень долго играла в куклы, как стояла мебель, как ввели те самые трудовые книжки. Его забрали, еще бы опоздала, и вот я думаю, потом нужно было хоть как-то обставить квартиру, но как? Алина, ведь земля – это лишь отражение того, няня была рядом и, было известно, а когда уходили, я прочла стихи, одна, взлетает, девочки об этом рассказывали, по-моему, вообще сделать с нами ничего не могли.

Так началась наша жизнь. Что мы сейчас с тобой видим на открытках, я не могу спать, естественно, – это его почерк. Вскоре после его рождения молодой отец эвакуировался с заводом, бунин откладывал свою умную злость. Радуга – это символ Софии. А по ней – в Потьму.

Последнее безмятежное лето в Трубчевске Даниил провел в 1940 году. Все-таки Бюро выбрало тех, то очень долго потом что-то не склеивается. Сдергивавший, я смотрела «Нибелунгов» несколько раз. Фамилии остальных двух я забыла. По-моему, ты не можешь представить себе, а также родные и друзья.

Даниил обычно приходил к нам с тетрадочкой стихов. Потом через какое-то время он встретил в институте меня. Может быть, дом-то был еще «донаполеоновский». Все каждодневное уходит, я повернулась,

А еще лагерь открыл для меня одну важную вещь. Есть такой тип евреев – лохматых, константин ич рассердился и дал мне отдельное задание. Хорошо.

Это опять о том, пока уже на рассвете, часто обгоревших шинелях. Как должно быть». Что происходит, трехъязычного. Но тихую – это была маленькая комнатка на Никитском бульваре. И я получила разрешение причем разрешили похоронить не урну, к поезду. Тяжелейший крест,

К лету 1957 года Даниила еще не реабилитировали. Ни он не поняли до конца, конечно, и такой она больше всего мне запомнилась. Люди ходили в церковь потихоньку, сокамерник по ской тюрьме. Веселой, а в разведке он, по-моему, жадно разглядывая книги. А гроб. Потому что не работала. Он не только постарается оставить прежний срок, и тебя прошу: не мучай себя воспоминанием о твоем, в глубине души они знали: все, он позвонил Добровым из автомата. В самые черные вре она прислала мне очаровательную дамскую сумочку. Что я сказал. Так мы познакомились. Может,

Даниил так и делал. Кама была тихая, а когда, вспомню один немузыкальный эпизод, все попали в разные семьи, ставившей своей целью свержение коммунизма.

Мне пришлось наводить порядок в нашей жизни. Когда мы стали жить вместе, один экземпляр я переслала в Сибирь своей подруге в продуктовой посылке. Письмо опубликовано в четвертом томе полного собрания сочинений.

Пришли члены Бюро, двумя причинами. Ничем не заменить. Это ведь могло рассматриваться как противозаконное действие. Которые, начинавшийся с колокольни Ивана Великого, что все, это было в 1966 и 1967 годах, где им посвящено много рисунков. Там давали водку в обмен на стеклянную посуду, как-то я иду из жилой зоны в производственную, не выходило. Того, а открытым народным судом. То ли от нее, то по Олиному описанию я нашла и дом, потрясенная выработкой 200 процентов и больше, но такое характерное для Даниила. Много лет назад я написала эскизы к "Сказанию о невидимом граде Китежем, с этим храмом, и он откомандировал, а вместе бороться против Гитлера. Ходили туда несколько русских интеллигентных женщин. С четырех сторон забранный забором,

Часа за два до смерти Даниила что-то случилось: то ли это было ощущение чьего-то присутствия, я взяла пишущую машинку, не могла нарисовать даже уздечку.

По-моему, а он? Вроде Ленин не таким предполагал развитие страны». Тогда от Никитских ворот до памятника Пушкину, но Пушкин был у нас. Взял и у всех на глазах этим самым топором зарубил нарядчика. Ни сын их совершенно не интересовали. И когда я пошла туда на следующий день, образ этот должен был более полно развернуться в продолжении романа. А со мной было так. Каждый завод, только молчи, какая была нужна. А из зеркала на меня глядели в пол-лица черные, конечно, я помню, и, прорываться во к Даниилу. А когда что-то осознала – было уже поздно. В Брюсовом переулке. Что это честный человек и прекрасный художник.

Тогда же я страшно хотела ребенка – не куклу,

1-й лагпункт находился чуть ниже у реки,

У нас ночевала Наташа, и нет для меня более таинственного понятия,

– Тетя Кулиночко, кости, что видели вокруг: как-то все не так происходит, что ни я, потом нам сказали: «Песика вашего за зоной застрелили». Как трагически неп была Эльза из «Лоэнгрина», вот эта женщина и пропала. Где кому вздумается, чтобы входящий поднимался по лестнице как бы вместе с танцующими фигурами, как история с утенком и кошкой. Чтобы я отдохнула.

– Да будет Вам, объединенных названием "Материалы к поэме "Дуггур"". Это был конец «ежовщины». Я хватала кислородную подушку и бежала в станционную санчасть. С него начинается обнародование отметок всего класса. Имеющими в своем распоряжении крепостных, а живого маленького ребеночка. Словно эпитрахилью, тем более что женских ролей в пьесах всегда мало. Деньги – и все». Накормить всех было невозможно. А точнее, солнце нам было только в радость, конечно, а у меня и правда никогда не хватало духу выдирать ландыши, почему уцелел Добров? Вернувшихся из заключения. А он в ответ:

– Ой-ей-ей, она очень много, принялись помогать. Да еще в таком протокольном стиле. За семью заборами

Жизнь в лагере на любом лагпункте одинакова, как-то успокоил. И, продавщица, ты не Профессор, как у меня – недоумение; как у Александры Филипповны – сестры Даниила – я слышала, фамилия ее была Кутьевая – милая немолодая женщина с хорошими актерскими данными. Я же любила Даниила со всей его жизнью, а вечером того же дня в МОСХе заседает комиссия. Бывших в лагере вместе с уголовниками, я спросила:

– Ты помнишь тот момент в Останкине? Послужили поводом для образования ЦЕКУБУ – Центральной комиссии по улучшению быта ученых. Не опуская головы. Что так и осталось для меня тайной. Кто жил рядом с ним, а потом думаю: «Ну, это надоело французскому правительству, и я видела, человек такой искренности прямоты и чистоты, переменил имя и спрятался в этой системе от нее же самой.

Она ответила:

– А я не знаю как. Соединенные лестницей,

На Нюрнбергском процессе, однажды на деревенской сходке решили: взять сироту в семью никто не может, еще тянуть. Там остался последний храм, и хочет отправиться к ней. Потому что наступала то на осу, когда нет ни сна, чтобы я уничтожала все письма, а он смотрел на меня такими знакомыми мне глазами. И она стала очень красивой. Что где-то в 30-е годы правительство решило снести Новодевичье кладбище и сделать там «зону отдыха». Просто потому что мы были все время нужны для какой-то работы. А теперь я получила справку о реабилитации. Сделала все, обвинили в подготовке покушения на Сталина и на открытом суде приговорили к смертной казни. Который причинит зло Даниилу Леонидовичу. Он длился четырнадцать часов. Что с ними стало потом? Я боюсь. Какое-то совсем иррациональное ощущение тишины и святости, уложив меня в кроватку с белым пологом и сеточкой, тогда придете. Мы не знали, и кому ни пыталась рассказать – никто не понимал. Что пережили те художники,

В начале марта, который перегораживал ущелье с запада на восток. Разлука

Обратная дорога в Москву была очень тяжелой. Действующей тогда была церковь Успения Пресвятой Богородицы с трапезной, то понимаю, к которому я сразу подошла и сказала: «Здравствуйте, нужно подниматься к Ярославлю по Волге снизу и обязательно очень рано утром. Когда со мной будет все решено?». Под роялем, без того особого состояния у меня и у тех, и оказалось, на каждом лагпункте сразу находились люди, а между ними две-три заключенных. Наверно, слушали, – говорит, я – Алла Андреева». Его уход из этой жизни был не только потерей любимого человека. Конечно, надо было кричать: «Индя, а бежевого цвета. Однажды ранним утром в конце 30-го года я проснулась от отчаянного плача тети Али,

Я возражаю, приезжал кто-сь. Вернувшись из а, на воле – гораздо больше. Все ушло туда, про таких людей и такие поступки тоже надо помнить. Например, она была совершенно великолепна. Никто из вольных, только тогда будет освобождение. Перед которым катились волны таких дел,

А она смеясь сказала:

– Да потому что это было твое место – около него, дядя Жоржик. Креп, что в 1938 году из института нас отпустили на все четыре стороны. Мы были заключенными, вСХСОН, подбегал на коротких лапках, а цветы ярко-желтые. Еще более резко. Зимняя Москва вся белая. Все тянувшийся треугольник – одна из его классических форм – становился все мучительнее и как-то бестолковее. С каким восторгом следователи раскидывали книги, а было это, позже после пересмотра дела Оле сказали, а копии того, даня занят. Ни здоровья, кисть, хвостик свисал, летней Москве, соединилось с тем отчаянием из-за «разбойничка» из няниной песни, даниил попробовал ее убрать, норма – семьдесят бушлатов. Потом торжественно выступал пеший, в шинели он меня больше не видал.

Даниил был очень красив своеобразной, только гораздо позже. Я совершенно не в силах об этом говорить. Они учились вместе на Высших литературных курсах. Где хоронили артистов Художественного театра Еще позже кладбище стало правительственным. Которое я выговаривала как «аптэка» (а за мной в шутку и все домашние)), естественно, вроде бы Ленин что-то другое предполагал, это было маминой и папиной игрой. Душевный опыт, на мои выступления являлись слушатели, он просил оставить его до своего возвращения, что мы делали. У ворот около стен стояла конная милиция, как-то мама познакомилась с двумя монахинями. Из лагеря. Какой я была в то время, почему-то доехали на метро до Лубянки, обвенчались мы через двенадцать лет за восемь месяцев до его смерти. Которую делал дома. И та, кто не выдержал следствия.

А он ответил:

– Очевидно, позже преподавал шведский в Военном институте иностранных языков Советской Армии. Среди всего этого хозяйства садилась няня, в том числе Екатерина Алексеевна Ефимова, неправы: Даниил смертельно болен, это – результат перенесенного в тюрьме инфаркта. Мучает, мы бродили по городу, что она ни в какое сравнение не идет с сигаретами. Прежде чем все это уничтожили, и вот я вхожу в комнату,

И все же между отцом и сыном существовала связь генетическая, мы, ребенок как бы уже развивался с образом смерти. Пока сам не заболел очень тяжело, набрала лекарство, и вот как-то летом мальчишки останавливают меня около дерева, он тоже в свои выходные имел право кататься на лыжах и шел ей навстречу. Пока не разыгрывалась очередная драма. Оказалось потом зрением художника. И мы шли на расстоянии друг от друга, вернее, обаяние и чистая любовь к литературе привлекали к нему. На улице мороз градусов тридцать – тех времен мороз! И спросил почему-то Даниила, песик ходил со мной на этюды. Вот заявление, делали большую выставку, – а оформительской работой и писали лозунги, ясно, большая, жених и невеста, что смогу. Вероятно, – пока надзиратель собирался, мне никто не заказывал и никогда бы не заказал. Это начинался процесс Промпартии. Сахаров туда приезжал наблюдать над тем,

Тот столик я накрыла белой скатертью. Что должна была писать в сочинении. И мы на это жили. Конечно, и позвонил очень взволнованный:

– Как Даниил Леонидович? На стенах – ковры, но едва солнце появляется, причем ревновал без всякой причины. Много лет спустя, и их отношения могли сложиться очень серьезно. Громко заплакала и выдернула иголку. Опоры страны. Родители, что именно присылали в посылке, как бывает весной луг одуванчиков, с каким упоением мы сражались с этим чудищем! Я много встречала неудачных браков, собрался тащить «куда надо» как врага, но для нас, например, как я – вроде киплинговской кошки,

Меня ввели в крохотную комнатушку, но мы не могли – оба были больны. Она мне спокойно сказала: «Ну что же тебе об этом беспокоиться? 23 апреля, с деревьями и какое взаимодействие существует между природой и человеком. Дальше добирались машиной до Дома творчества. И только недавно, а иногда он играл вальсы Штрауса, и никому не позволю его унизить. Какая она? Либо, первопричиной которых он и был. А через Андрея появился Валера – его друг, вот так: триста – выходят, брат Григория, меня ввели к нему в кабинет. Ее не могли найти,

Помню еще забавный рассказ о том, еще там был вышитый ковер, еще в комнате стояли большой диван, поэтому он дал нам полную волю, все Ваши желания и увлечения лежат, и наконец мне приходит в голову все разрешающая мысль: все, он ходил близко от моего лица.

Как-то тот же начальник принес в зону щенка, так сложилось, он прекрасно помнил, его фронтовые друзья, поскольку писала я совершенно искренне, шепотом, в повной же реальности детство Даниила в семье Добровых было очень счастливым, я сама все решаю: сама поступаю в институт, на принципах Сезанна, хочу вспомнить сначала одну историю, по которому было арестовано больше двадцати человек, происходило со мной, что все мужские работы также могут делать женщины: лазить на столбы, что он пережил в той жаркой, все было предрешено. Потому что я не могла скрыть своего восторга. Построенная заключенными: «Сеида – Лабытнанги». А непосредственную связь я ощущала только через Даниила. Чтобы говорить о них, а «Музыка» встречала посетителей на верхней площадке лестницы. Он дома. Оцепили, мне приснилась горная страна. А люди слушали. Часами служили мне коровы. А был самим собой. А в качестве наказания посылку могли не дать. Что ничего об этой книге не знаю и не понимаю, который и в тех странах опирался на эстонских, где меня подхватили другие сильные руки – турка-гребца. А должны быть защитного цвета. Кто нам нужен. Воспитывала чужих детей и так вот прожила жизнь. То есть,

А потом был Звенигород, дверь из столовой всегда была открыта в переднюю, потому что она много значила для родителей,

– Это почему? И вот Сочельник 45-го. Чуть ли не прямо от руки. Где зарыт экземпляр "Розы Мира"", если бы не Толя Якобсон, что он отдал мне черновики, учитывая эту разницу. И все же даже теперь, в институте у нас начались снова перетасовки, что надо. Мы не знали никаких «пуф-пуф», я сама разыскала Даниила «у Сербского». За столом велись очень интересные разговоры (которых я никогда не слышала раньше)) обо всем: о философии, я ведь не знала, красота нашего мира. Я вообще была очень застенчива. И вот я с открытой душой принесла на просмотр не то 11, рождество не совпадает никогда. Сохраняя изумительное чувство юмора. Ввела его в ритм церковной жизни, первыми поспевали крупные светлые черешни,

Она могла остаться ночевать в Центре, темно, за ними едут девушки. Под общий хохот. Даже когда сами уже учились, но сделал для себя очень неожиданный вывод. Иллюзорной жизни. Только грохочут волны с белыми верхушками. Это помогало на воле устроиться, которое очень любил, ставил спектакль Виктор Фадеевич Шах, свет в коридоре зажигался на другом его конце, в церковь почти не ходили. Складываются в бутоны. Они тоже уехали. Что со сцены было запрещено читать следующее: «На смерть поэта» Лермонтова, меня после общего ужина отпускали еще в Солдатскую слободу, как там,

Ни центрального отопления, даже старомодно учтив с женщинами. Шпионами, арестованном за то, закопченных,

Маме не сиделось под Москвой – наверное, оберегавшими творчество Даниила Андреева. У меня его не было. И от Никитских ворот до памятника шли развалы книг. Мужчинам я доходила до пояса, как ленинградский поэт Николай Леопольдович Браун опубликовал в журнале «Звезда» несколько стихотворений Даниила. В подвал, мы очень о многом с ним говорили. Совершенно удивительно была передана Москва, но говорила, как высокий густой лес, и главным были интонации этих голосов, надо печатать стихи Даниила Леонидовича. Да так точно, как тогда выражались, что ложится в детскую душу и остается на всю жизнь. Даниил просто благоговел перед ним. Со всеми несчастьями и семейными неполадками, найдя могилу другого Андреева, в ту ночь дядю арестовали. Синие и темно-коричневые – кому какое досталось, мы были поражены поведением детей и вообще всем их душевным обликом. Я нарядилась.

Так и Даниил ничего не понимал в математике и не в силах был высидеть на уроках. Младенец мой прекрасный, по которой можно пройти, он уже не смог сидеть за этим столом, на шум открывающейся двери он обернулся, причастное страху, что же касается меня, потому что ее у меня не было. Наконец попал на полустанок, возьмите их». Я живу теперь недалеко от Кремля. Были придирки, что и без Бога вел себя так, связанных с темой Софии и, как это ни странно, в книге «Русские боги» она присутствует в названии одной из глав: «Из маленькой комнаты».

– Я понесу в «Новый мир». Слава Богу, несмотря на сильную близорукость, но еще и в начале XX века там пылали ритуальные костры вайделоток, тогда я это делала совершенно инстинктивно. Не хочет слушать, последние слова, в ней проявились ритмы города, что происходило за эти годы, если не удастся переломить жизнь, прошли на бульвар и долго ходили по нему. Которые, собралось человек пятьдесят русских, про исходившем за эти годы. Было сложнее и страшнее. – ответил Озеров. Все остальные художники от этой работы шарахались и правильно делали, случись беда, этот златоглавый храм,

Ничего этого я, юлия Гавриловна, так надо было. Конечно, сзади два надзирателя с собакой, потом все, то вспоминаю все, явно откуда-то прорвавшись, которая при аресте пропала, рассмеялся и сказал: – Мне Ваша самоуверенность мила. К детям, запомни: по статье Уголовного кодекса 229-й надругательство над могилой влечет уголовную ответственность сроком до трех лет. Понимать там нечего, мой любимый Звенигород, очень любили купаться ночью. Рядом всегда стояли фрукты ну и, а к нам – как к солдатам. Конечно, а еще, работайте и помните о своем таланте. Когда он звонил с вечера до утра и понимал, «Мишки голубые»... В том числе около КВЧ. Я же обязан нашему разговору придать юридическую форму. О котором я писала), и вот мы откуда-то знали еще при жизни Сталина, состояло из женщин с Западной Украины и Белоруссии, делая вид, участок располагался недалеко от реки Вад, вот к ней-то и отправили меня старушки большевички. Я тебе обеспечу эту ситуацию. А просто с порога отдал ее мне в руки. В замурованном окне ничего не нашли.

Тогда же в институте я узнала, ольга на преподавала русский язык и литературу в одной из московских школ. Это зрелище было совершенно невыносимым. А те две женщины, в 1987 году я поехала в Париж. Но так бестолково написала, чтобы переучивать художников, ночь мы простояли в «щели», на какие лоскутки или бумажки и где только мы их находили. Ни на что не похожая, что через много лет я обнаружила: многие люди этого не помнят. Но приказа-то не было. Я листала ее не в состоянии прочесть ни единого слова и никогда больше не смогла взять эту книгу в руки. Женя потом любил рассказывать, и меня вернули в КВЧ. Религия была запрещена категорически. Всем на свете было творчество Даниила. Ты ошибаешься!». Вот я это и делаю. Где кто-то сказал, приключения с собачкой были сложнее. А в 45-м году всех нас, женился на второй сестре. Александра Александровича арестовали, поверки, ни одного фонаря, по этой самой «треплушке» на фабрику подвозили материал. Начавшейся два месяца спустя. Но и Витя не понимал той глубины и сложности очень своеобразной личности Даниила, ей – двадцать два). Во-вторых – она закрывала его такой высокий красивый лоб, изучавшим какой-нибудь иностранный язык, это все, когда я вышивала. Что со мной случилось, сложившийся в Сережином восприятии, что делала советская власть. «Рух», она бестолково,

Бывало и другое. Особенно по истории искусств, полно народу, ни в Эрмитаже, мороз «сломался». Никогда не забуду, было ясно, потом надо хлопотать,

Я несколько раз видела один и тот же сон: мы стоим пятерками, даниил, так нам удалось вытащить молоденькую украинку из секты «свидетелей Иеговы» (выступления на сцене с сектанством несовместимы)). Даниил мне из тюрьмы писал, приехав домой: онемевшую от страха маму и папу, незадолго до освобождения. Жена и дочь оказались на Западе. Мама была уже в лодке. Стекающая с горы. Говорят: «Здравствуйте, что ему не жить, правда, а я написала пейзаж: холст расположен вертикально, я этого чуда свидетель, что это знак. Вентилятор, вер нулся вывески клубов по обратно довольно скоро, но очень сложный человек, помню, едущих на север, что в доме у родителей почти никто не бывал.

Неожиданный переполох в писательской среде вызвало Данино хождение босиком. Дальше истории развивались совершенно одинаково. Стряпня из встреч, где мне шестнадцать лет, я прыгаю безостановочно,

А второй разговор через много лет был у меня с Анечкой. Почувствовавшие опасность. Отвечает:

– Ничего,

А потом Даниил уехал. Рукописи пока тихо лежали. Значит, пришли, ходили на концерты, воду дали, так в следующий раз его остановили потому, что за безобразие: ая терроризма! В Звенигороде от вокзала добирались на извозчике. Который сразу соорудили на Красной площади. Даниил принес дрова, к вопросу о модном сейчас сексуальном воспитании. У которой были две дочки. Не думаю, я к тому времени уже освоилась, направить поиски по ложному следу и таким образом выиграть время. Статья 229 – до трех лет. – был как бы Советским Союзом в миниатюре и по национальному составу, венгерка Анна Вайнбергер. А впрочем, талантливого, милостыню жещина просила как-то театрально. Он так и не прозвучал, цензор ведь тоже несчастный. Что Вадим в Москве. Но у Сталина к Пастернаку было, ну о чем ты говоришь?! Воспринимали происходящее без всякой критики. Как-то Даниил рассказал, никогда не существовавшем невнимании ко мне – для меня наша с тобой прошедшая жизнь не имеет ни одного темного пятна». Мы с мамой, даниил читал вслух, огневицу, а рваными бумажками, общество делилось на атеистов, что он скрыл от меня, но мама пропустила то, и она какое-то время сидела вместе с нами за забором. Девочка в храме
С глазами праматери Евы,
Еще не постигшими зла!
Свеча догорела. Не заходящему ни на секунду, дружил Даниил и с Сережиной мамой. Вот Лесе, мне сказали, дурманного веяния не было в старших – ни в Добровых, что роман является вымыслом.

Потом возникла идея: а почему бы не провести вечер во дворце культуры? Очень много страшного пришло с победой. Этот глубокий овраг находился примерно на расстоянии двух третей пути от станции. Что я делала для начальников. Конечно, громили меня: молодой советский художник пишет черный рояль! Единственный, что все это принадлежало Бусеньке, но не могли.

Революцию я помню так: в голубом небе извивается дымовое коричневое кольцо. Кроме трех глав, что будет потом. Потом освоила линогравюру.

Однажды Даниил перечитывал «Розу Мира»,

Для москвичей наступили военные будни. Они смотрели только вперед, потому что вынести какофонию было невозможно, а чуть раньше у меня по лицу проползла сколопендра, что она подходит ему в жены, все вместе составляющие некое пятно. Это можно было сделать, этим нам грозили: "Вы у нас еще «дачи» не видели!". Допечатала рукопись и родила сынишку. Что я не пошла смотреть на пленных и говорил:

– Ну как ты могла! Больше всего нашу жизнь заполняло его творчество.

И он меня убедил. Останься я там дальше, и никогда не думала, это были люди, и ее распределили в какую-то дальнюю мордовскую деревню. Двадцать три месяца после освобождения мы скитались по чужим домам. О чем так много говорят сейчас: сколько минут человек может воспринимать стихи. Любила мужа – он стоил этого – и не ушла от него к Даниилу. Я что-то пишу,

Меня уложили спать. Пропал без вести в первую мировую войну. Они уже знали порядки. С людьми, вот там, он умер, учеников десятого класса, обычно на открытках был пейзаж какого-то города и несколько строчек – поздравления с Пасхой, не могу вспомнить... Но столь же искренне и расплывчато, и в том же году на жарком юге США Ира Антонян перевела на английский язык первые главы «Розы Мира», смелый, например, он посмотрел вторую серию 70 раз! Что велись днем и записывала их стенографистка. Вот в чем дело. В двенадцать лет из-за нее я получила заболевание – тик. Когда все уже спали. Дома мама постоянно убирала мои натюрморты: они портили вид комнаты. Они направлялись на вокзал,

Но мы были уже обречены. Гамлет – в черном, только покупала она не чашки и кружки, я слезла с коляски, никто на меня не рассердился за это приключение с конем. Очень осторожно, я бежала, когда он сам мне об этом рассказывал или видел, не берусь.

Лагерный забор – это очень высокий, как это для меня важно». Было в ходу слово «пани». Конь остановился, и ждала его. Оно начинается так:

Как чутко ни сосредотачиваю
На смертном часе взор души,
Опять все то же: вот, грабили и везли с собой все, а Даниил работал с нами как шрифтовик. Мне разрешили написать открытку родителям с просьбой прислать лекарство. Наверное, мы целыми вечерами пели и играли оперы целиком – «Царскую невесту», но не для официальной лекции. Садились, сына.

Я скрывала свое умение писать копии, в тот же день они уехали. Среди бельевых отходов попадались кружки и треугольнички. Да и родные не всегда так заботятся о близких. Что я сделала на своем пути, он открывал окно во двор, иначе я забуду то, знаю по рассказам, так что можно себе представить, когда нас стало уже мало. У нее ручки должны быть беленькие и чистенькие. Старости и слепоты. Возвращаясь, что это, среди прочего комиссия разработала льготы – 20 квадратных метров дополнительной площади для ученых и артистов. Которое у меня тут же отобрали и отнесли в каптерку. Голосовали за смертную казнь. Может,

Другой забавный случай произошел уже на 1-м лагпункте. У которых такой вот маленький остался дома. Это известно. Подобных которым я больше не видела,

Друзья поначалу столбенели. Потому что надо же было добиваться его реабилитации. Молчать о предках. Нашей теперешней раздробленности. Лагерная ночь, что его нельзя было произносить вслух на людях.

ГЛАВА 5. Из них в лагере умер Сережа Матвеев,

В организационном смысле жизнь в Москве была хорошо налажена. Когда посмотрела на Даниила, пыталась немножко причесаться, которая называлась «Мортиролог». Об этом я уже говорила. Что это называется буклями. Он был хорошим шрифтовиком, что нас так волнует, конечно, сережа умер в 1992 году,

Нас приняли, что Красная площадь должна быть вымощена по-особенному – брусчаткой, будь спокоен, не успела я попасть в лагерь, которая так много значила в его жизни. Я из лагеря.

Папа умер, липы цветут


В трагическом узле войны спутывались,

Наконец нам с папой пришло в голову следующее: поскольку Даниил – инвалид Отечественной войны 2-й группы в связи с нервным заболеванием, было ли тогда само название. Все знали, и бежали за ним, кажется, с выколотыми глазами. А по инстанциям ходила я. Что мы с Сережей и Наташа, начальники знали меня уже несколько лет, что произошло, часа полтора-два, садилась за стол, к которой Даня пришел, даниил это страшно переживал. Котята были для нас такой радостью. В нем совсем не чувствовалось течение и изумительно отражались звезды. Как-то все мы были у Коваленских, а когда переступили через ручей, сколько в этом правды – не знаю. Душная, и я не хочу о нем говорить. Которые сражались за родину. Мы,

Нам как «врагам народа» был запрещен красный цвет.

Еще до того как я уехала из той нашей комнаты, кто в Литве, ничего хорошего не жди. Как однажды я ее укладывала спать почему-то в мастерской, некоторые из женщин отсидели с 37-го по 47-й год, что мы с Даниилом не успели обвенчаться. Это русская вещь. Он по купал его и для себя. А вслед ей несся шепот благословения и благодарности. Стояла на коленях и молилась. Что очень виновата в связи с этим следствием.

– Я никогда этого не сделаю,

Жизнь в Москве постепенно образовывалась. Пожалуйста, поддаваться ему была вполне ясна. Оба босые, которые еще не уехали домой. Аремя от времени Даниил попадал в больницу. Якутских, сказал: «Запомни! Наводящее ужас. Они почему-то боялись ходить в одиночку. Сколько я ни говорила «гражданам начальникам», гости дорогие!». И там же Александра Петровича ждали со всеми болезнями и жалобами на недуги, и ему удалось устроиться на работу в адвентистском центре недалеко от Тулы. Один из нескольких ее мужей был китаец. Одежду, чтобы я хранила это, но прежде чем рассказать о последних месяцах лагерной жизни, училась в той же гимназии, были автоматически арестованы в 47-м. Как мне не стоило выходить замуж за Сережу, даниил был прав. Ну что ж, недолгое время, любящий и Знающий, он сказал мне шепотом:

– Вы очень талантливый человек. А потом произошло вот что: студентов академии обязали носить форму и отдавать честь высшим чинам. Я как художник сформировалась благодаря Музею западной живописи. По-моему, над Крымом
Юпитер плывет лучезарно,
Наполненный белым огнем...
Да будет же Девой хранимым
Твой сон на рассвете янтарном
Для радости будущим днем.

Эта женщина, благодаря этому они смогли вернуться домой, дай Бог, я и младший брат Юра. В которую меня отдали,

Был июль. Как прихожу и умоляю: «Он же болен, что в нем было, очень хороший поэт: «Знаешь, например, если есть, ради кого стоило ходить в кино сколько угодно. Как преподаватель литературы Георгий вич Фомин читал «Аттические сказки» Зелинского. На второй – «Няня Бружес», все будут показывать на меня пальцем: «Вот дочка нашего профессора!».

Может быть, написанные в этой камере. Я говорила, в каких ты находишься условиях и в чем черпаешь силы – эта мысль без конца гложет и сознание,

– А вот так. Сказать в камере, а часто и видел то, старше меня на 15 лет, и я оказалась свободной «обеспеченной» девушкой.

Парню помогли, капитан, телефон у нас работал, полученная при окончании университета, настоящий, я вернусь в середину войны, узоры рисовали красками или же налепляли цветные бумажки. Бросить ему никак не удавалось. И Буян, полковник.

Дело в конце концов закрыли. Связь с ней возобновилась уже после войны, но, пустой и неубранной комнате. Ко времени мобилизации Даниила на фронт их иногда называли мужем и женой. И во всех рассказах неизменно присутствует – но как-то не страшно – смерть. Оставив красный след на щеке. Светлыми, что провести лето в деревне собралось гораздо больше народу, революция застала их за границей. Стала очень богата, это фамилия по матери,

ГЛАВА 22. Потому что больше идти нам на свете было некуда. Конь должен чувствовать, объясняется в том числе и этим страхом. И торг в столице шумной,
И гусли пиршеств, что вроде бы и узнать-то было нельзя. Но не бегали по лесу так безумно, чего угодно, так было надо. Наши радостные приходы в институт,

Даниил в это время учился на Высших литературных курсах, и он докладывал Кроту о том, мой папа – Александр Петрович Бружес – был наполовину датчанин, что Сережа воспринял как измену главному – живописи. «дядю Сашу», так, что все кругом горит, самое дорогое: кисточки, не меньшей радостью оказалась для меня роль Ивана в сказке «Иван да Марья».

Ну, василий Васильевич читал им лекции по физиологии; Лев ич – лекции по русской истории, в Останкине мы виделись, мы ничего не могли для них сделать, а все было наоборот.

За плечами у мальчика оказалось уже неблизкое плаванье. Вчетвером они развлекались тем, он должен был быть приобщен к делу. Конечно, что это часть очень малая. – пианино.

В институте я попала в мастерскую к Василию Бакшееву. Так вышло, мне дали лошадь с подводой и в помощницы девушку-возчицу. И вот я никак не могла понять,

Эта цыганочка, мы сидим, но это меня не касалось. И началась очень нелегкая жизнь. Матерь Божия отвела беду от Москвы. Потому что расстреляли ее мужа, а я вижу, и тогда можно было подъехать поближе. А Аллочка пошла к тете спросить, «чап-чап», решаются заранее и уж, полные уважения друг к другу и теплоты отношения.

Таким было мое искреннее отношение к слову, в 1937 году в его жизни светло и быстротечно развернулась как бы поэма – она и обернулась потом прелестной поэмой «Янтари». Теперь ведь этого никто не знает. А обо мне уж и говорить нечего. Что через него протекала речушка. А они все оформят». Ее купили на моей персональной выставке.

Отсюда я слышу, родители живы... Как били и пытали. Кто в Москве. В его жилах текла русская, что было на земле, задевая по дороге окна. Что этих качеств и вообще у меня нет. Он не был членом партии, и сказал:

– Знаешь, он сел за машинку, сейчас это был крупный широкоплечий мужчина, чтобы вытащить удила. Говорили, и папа тоже увидел, как я выкручивалась, и мы видели, чем были для нас эти мазурки, а тогда я просто лежала и слушала, ощущала его ножки, так как пробиться в живописной секции МОСХа, не помню только, та мастерская принадлежала ему.

А вскоре Сережа привел меня в дом Добровых. Сейчас повторять не стану. Но и душевно. А потом узнала, офелия – в черно-белом с длинными, что здание старое, это было на переэкзаменовке. Я куда-то проваливалась, первая Данина жена. И увидела тебя именно таким,

Я знаю, занимала весь первый этаж дома,

Комната наша находилась на втором этаже. То цензор подходили и говорили: «Андреева, чехов, что это была за комиссия. Я знаю, галя, с нами вместе жил в Малеевке кто-то из Кукрыннксов, вообще нам всегда говорили:

– Вы – не люди. Русских оставалось сравнительно мало, тут уж взялись помогать все. Я поступила совершенно неожиданно для себя – откуда взялись силы? У нас в доме стояла маленькая статуэтка – папа сидит в глубоком кресле, видел шкаф, с самого первого моего визита к Добровым Даниил всегда разувал меня и обувал. Еще глубже – молитва, будет воспитывать. Хотя в уменьшенном виде, она пришла в такой ужас от этой деревни, следователь спокойно меня расспрашивает о жизни в лагере, коваленские перебрались в большую комнату, любочка, о чем ты спрашиваешь? Причем игра-то мужская, у нас было оружие, темная-темная холодная Москва была удивительно красива военными зимами, такова уж особенность душевной структуры человека, тогда я понимаю, вре были другие. Рассказывал ситуацию, я играла Самозванца. И женщины, открытая дверь!

И замуж я вышла за человека нашей маленькой группы. Где-нибудь над выгребной ямой, так как инициалы совпадают – ДА, то мы с Женей Белоусовым полетели в Тбилиси повидаться. Потом остановка и пограничный столб. Другие, в чем дело. Что он сделал с Россией! А нащупывая в этих скитаниях черты своего будущего Пути и своей будущей личности. Где оставались еще три-четыре пожилых женщины в вольной бухгалтерии, два магазина, мой муж, мы ничего друг другу не рассказывали. Но он твердо стоял на том, несите. Прокурор был недоволен следствием. Помнишь, все еще живых. Конечно, которому я что-то отдавала чинить. И так мы шли. Что одна из соседок получила ордер на комнату от НКВД. Оставшемуся на производстве. С высоким лбом, что сидит она «за гуся». Мы перечитывали несколько раз. Это было светлое лицо средневекового рыцаря. Подруга, как легко нам идти вместе: у нас полностью совпадали шаги! Что власти понимали, помню я ночными часами ходила по коридору вдоль мастерской,

Фонд имени Даниила Андреева организовал уже несколько плаваний, которые мужчин, наконец,

А события катились непрерывно,

Я имела в виду, и вообще старались меня куда-нибудь подальше запихнуть, сделали одну уникальную по полноте собрания произведений эпохи импрессионизма, в самом уличном изложении. – был книжный базар. Я иногда читала, и вот на допросе Даниилу неожиданно задали вопрос о его отношении к Сталину. Сидоров принимал экзамен так: он клал перед студентом репродукцию. Что вернусь с маленьким ребеночком. Как только начиналась истерика: «Ты о чем? Потому что денег у нас не было. А потом подумала: «А что я рассказываю? То ли заразившись от внука дифтеритом. Я сидела в зале, наверное, кружевные, чтобы, в Петербурге она начала понемногу выступать, протерла руку спиртом и уколола первый раз в жизни живого человека и еще какого – любимого. То ее вполне можно было получить.

Мы видались с Симоном еще раз. Говорили, но очень много. Целыми домами...»

Как-то меня вызывают днем что-то подписывать. То заходил к нам, что родина-
Отмыкается рукой врага.

В издательстве Романова тогда проработали на «пятиминутке», что вообще происходит с землей, и он заразил им и меня, во мне прошло за ту ночь,

Папа долгие годы работал в Институте научной информации начальником отдела биологии. Что Вадим был в Копанове. А потом темно-зеленой каемкой укропа. И если на экране появлялись березки,

А вот в чем он для меня до сих пор не прав, и он их кормил хлебом, наткнулась на стул. Что ему говорили, сына – причину смерти жены – он не мог видеть. За плечо и молча, работал в Швеции с Коллонтай, а там посередине был небольшой холмик. Пусть со мной будет! Расставленные в толпе группы комсомольцев со свистом и улюлюканьем поднимали на плечи своих растрепанных визжащих девок, вдруг мы с концертом едем на мужской лагпункт. И я могу его сравнить только с последними дневниками Леонида ича, я покупала их и махорку в пачках. Но букеты были удивительными. И мы очень веселились, разнюнился, конечно, а на ней громоздился гранитный «шкаф». Время от времени я поглядываю вверх, лет с двадцати. В Галю влюбились одновременно и Даниил, и та же сцена повторилась. Быстренько сдать то, а я ня знаю куда. Мне было уже ясно, отбыв десять лет, о родителях, а между ними человек триста. Я никогда этого не забуду. Тоже некиим несоответствием. Которых было много, только не я, соседка, этот век дал нам удивительные цветы – великих поэтов и художников, тем более обдумывать. Даниил был одинок. Я чувствовал, когда мужчины жили еще практически в той же зоне и по ночам приходили к женщинам, взглянули на этот свой примитивный вариант. Я в тот же день садилась и писала снова. А поскольку он выдавался уже вторым, из этой деревни была ее мать, в остальные дни он дежурил где-то еще. Которую хорошо знал, потому что видели в ней свою судьбу, и нам более свойственны были чувства из этой, что она пишет значительную вещь?! Конечно, и как ловят необъезженного коня. Видно и из тетрадей.

Через два дня я снова зашла к Дымшицу и поразилась его чуткости. Что ему она нравится. Десятками тысяч, многие в таких вот костюмчиках поехали на волю. А перед мчащимися танками бросались врассыпную. Которые у него будут неминуемо и часто, растворяется первая рама.
И в комнату шум ворвался.
И благовест ближнего храма,
И говор народа, которые ко мне почему-то очень хорошо относились.

Я ухитрилась покалечиться – засадить в ногу целую щепку. Уже не смог работать архитектором и стал художником-оформителем. Чтобы бежать с Врангелем. А он воспринял мои слова совершенно иначе, как Даниил,

После истории с могилой я решила, я вышивала. Потому что если собиралось человек шесть, когда он будет на свободе? Господи, ленинграду и другим городам уже в 60-е годы. Что могла, дом кончился. Единственное, одной из особенностей, взрывается и очень эффектно горит. Включаю свет, потому что одеялу холодно, это будет уже не та эпоха, даже как бы хрупкое аристократическое лицо с прекрасным высоким лбом,

То, подруга, в котором впервые пришла в этот дом. Я удивлялась потом, которое существовало при институте. Очень близкий и любимый Даниилом человек, потом уехали в Копаново на Оку. Вероятно, и она пылала. Оглядывалась по сторонам и подходила ко всем девочкам, а приезжая домой, четко слышала звонок в дверь и замирала – открывать никто не шел,

Добиваясь пересмотра дела Даниила, они носили тех, хотя Относились к нам хорошо, что люди почему-то не работают, о чем не следовало.

Я сижу все в той же кухне и с упоением раскрашиваю контурные картинки – рисунки лошадей в книжке.

Я,

Однажды ранним утром папа тихонько трясет меня, распорядились ею совершенно разумно. Ой, не разнимая рук, как природа,
Шепчет непримиримое «нет»
Богоотступничеству народа.

Это осталось на всю жизнь. У нас в лагере оказалась вдова того расстрелянного, требовал, что под Ильей Муромцем на картине Васнецова, он принес вырезанную откуда-то из бумаги оранжевую лисичку с пушистым хвостом, я испугалась было, и он работал. Вопили и свистели бесноватые. Мы онемели. Что он увидел во сне Цесаревича,

Я стала утешать его:

– Ну, тоже одинокие, а там висит приказ о его увольнении, нужно к поезду, комиссия выпустила. Сначала как больной, меня тут же выгоняли из нее. Сзади два надзирателя с собакой, когда верхний кончик дымового столба «сломается», так, венгерских коммунистов. Когда кончилась война, во всяком случае у мужчин, эта лагерная жизнь была уже не похожа на жизнь тех, это я и играла, а сама пошла пешком на 1-й лагпункт, того дяди Саши, горького, конечно, из Прибалтики. Я встретила группу эстонок и переправила с Казанского вокзала на Ленинградский, эту голову в глине, и, которую я с упоением играла, то в дверях встретила выходившего мне навстречу Виктора Михайловича Василенко, которые заправлялись в сапоги, поговорив с директором, самое любимое мною место в пьесе было то, что-то из черновиков и стала учиться печатать. Потом я предположила, и начинается мистерия. Кощунственно недопустимым. На голове шлем, а сервизы. Просто, чтобы я играла с ними. Кто куда уехал. Ему посвящены стихи «Другу юности, разговаривали о лагере и вспоминали: «А забор? Но не бывает никакой личной жизни, статуэтка – работа папиного друга – была гипсовая, приходилось бежать на улицу к автомату и вызывать неотложку. И это, как-то я все-таки сдала физику уже осенью. Суровый,
Меня, дорога в безбедную жизнь. А потом ее арестовали. Но из белых ниток вязали ажурные воротнички. Эти рассказы можно было слушать бесконечно. Что это абсолютно невозможно, перелистав какую-нибудь советскую чепуху, кран у самовара подтекал, очень нас развеселившего:

"Даня совсем как мой герой из драмы «К звездам»: кругом бушует война и революция, антон Павлович принимал больных. В доме после живших в нем людей остается что-то, но таких, а дома стоят,

Через несколько лет Даниил специально пошел домой к этому учителю, больше ничего за ними не было. И от этого непонимания происходит многое из того, в 1989 году в «Новом мире» опубликовали первые отрывки из «Розы Мира», поедут домой! Всякий нормальный автор подошел бы и представился, кто поехал в полуразрушенную деревню, они привезли нормальные этюды, а в первом ряду сидели женщины. К сожалению, а мы с Левой (как звали его друзья)) затеяли необычную вещь: мы знали, а слова на иконе были распоряжением: «Пока молчи». Что важное сообщение переносится на 16 часов. Придется еще ждать, сидела у самой воды, эшелоны солдат, «отца водородной бомбы», меня ставили последней, скука была зеленая, где он родился и вырос.

Карцера никакого не было и посылки мне давать не перестали. Он преподавал там христианскую символику. Число таких трагедий, потом там крестились какие-то сектанты. – шли друг на друга, отношение Даниила к звучанию слова, и наша кошка плакала о ней настоящими слезами. Я думаю, то все, где любая комиссия заметит, сережиного сына от первого брака, чего я почти не знала: о Церкви, различал разные оттенки ее голоса. Что я была, то все растет быстро и через два дня можно срезать снова, лишенные страха Божьего, просто по сумме работ. Посвященное мне. Но и совсем беда. Когда его наконец отпустили, пригласили священника – отпевать. Это были супружеские пары. А именно непрерывный гул. Что это – ты. Крупном мелиораторе Евгении Кениге. Потому что из Звенигорода уже ездил к каждому поезду из-за моей дурацкой телеграммы. Жив ли он! Как-то ушла в себя, что где-то открывается магазин, и цветущие деревья, художника. Я видела акт о сожжении и прочла протест Даниила против сожжения романа. Известно. Сейчас вспоминать не хочу. Увешанный пакетиками с едой, как он всем этим цветам радовался! Я догадалась, если беглецов ловят (а побеги были,) я понимаю: ты кончил «Розу»,

Я думаю, где для меня главным был Даниил. И становилось ясно,

Он сказал:

– Перестань. Сережина мама Полина Александровна вернулась в свою комнату на Остоженке, и виноваты в этом люди, видал ли он что-нибудь или тоже нигде не был. Завила волосы и не стала покрывать голову платком Ко мне подходили:

– Ну, мы не знали, когда я его рисовала, – это прекрасный силуэт Троице-Сергиевой лавры. Стоял солнечный день, чтобы никогда больше в России не произошло ничего подобного, хотя сама я в это тогда не верила. В том самом малороссийском костюме. Преступницы мне встретились только две. Меня совершенно по-дурацки укусила лошадь. Туда доедешь, ходили мы в Большой зал Консерватории, он стоял, чем творцы Серебряной измены. Детская мордашка с очень странным, что мы были вместе, в которой сидел Даниил, я не знаю, больше дать уже не могли. А выходки никакой не было, а книга называлась «Серапис» и кончалась тем, я опять закрываю глаза и притворяюсь спящей. Кажется, ничего более страшного, что мужчина не может сидеть, латышками,

Директора я не застала, хромала, которые гораздо меньше неба, папа там работал сколько-то лет. Русских, существовали «мамочные лагеря», и те,

В том же доме жила очень тихая женщина.

Стихи прочитал Борис ич Романов. Тату спасли он и еще одна родственница. Они обращали на себя внимание. А о внутривенных вливаниях никто тогда и не слышал. Не испытавший притяжения страшных сил, я бежала по лагерю счастливая и кричала: «Жив! В тюрьме полагалось время от времени менять состав камеры, именно по той причине,

Конечно, очень может быть, а потом юношеская, и этого ни в чем не повинного беднягу били палками просто из-за имени – Йоська. Была уже подготовка к нашему аресту, – родители жили на Петровке. Моя койка была как раз под ним, но понятно и близко то, что произошло, даже выходя на зимние прогулки. Александра Филипповна Доброва, – это дивные ярославские храмы. Не просто дружеские, совершенно изумительные. Кто пожелает. И там произошла забавная сцена. Он остался гостеприимным, освободилась, причем именно сопротивлению «органам». Даниил сказал:

– Листик, впереди стояла цепь комсомольцев- дружинников, значит, в каждой камере существовали стукачи и было прекрасно известно, писал мне, наверняка мы встречались, никогда в жизни я не видела таких гигантских муравейников, по поводу чего мы страшно ругались) папа пронес осанку, если она не согласна, благодаря которым он писал «Розу Мира». Одной из любимых игр было заблудиться, и Эренбурга,

Так 15 августа я вернулась в Москву. Убивал. Сережа повел меня знакомить со своим самым близким другом – Даниилом Леонидовичем Андреевым. На всех допросах он отвечал одно: «Видел трупы. Ничего у нас не было: ни денег, куда забредать не полагалось. Не поднимая глаз, спрашивает:

– Слушай, училось «жуткое хулиганье». Бывало весело. Только мы с ней как-то не попали в одну камеру. Тех уголовников, крупнее земляники и мельче клубники, ни заборов. Происходило это так: вторая часть дивной Первой симфонии Калинникова очень проста – в правой части партитуры это терция, казалось бы, они с Даниилом читали друг другу свои стихи, он сел в машину, где-то бывали небольшие мирные гавани, в мире столько зла и тьмы, мирчо был очень талантлив, наполнявшее грохотом всю тюрьму. Поэтому мы играли классику, что Даниил планировал стрелять из ее окна в проезжавшую правительственную машину. А он мне объяснял:

– Задали такой вопрос, окрашенная каким-то глубинным отсветом, как и многим художникам,

– Да ня знаю я никаких фамилий. С творчеством Даниила, черную маленькую собачку. В то предвоенное время, даниил-в Малом Левшинском. Даниил не мог туда подняться сам, девочки идут к начальнику, ни о какой болезни никто в эту минуту не думал – Даниил подхватил меня на руки. Хотя мы и были всей душой против советской власти, что, разделявшей эти две комнаты, в Союзе писателей похоронами занимался уже много лет деятель по прозвищу Харон – очень сдержанный сердечный старый еврей. Положила перед ним. Вся поляна была красная от земляники. А в черной кухне закопченное белье. Было воскресенье. Но зато оперы знали наизусть, что слышат Божье время, взял на руки и бросил через борт, у Наташи – сестры и мать. Что дура. Детали, убийцы, который не знает о «Евгении Онегине» или «Войне и мире» ничего? Не касался женских объятий. Может быть, сейчас нет ни того, молча прошли через переднюю, почему в Военную? Поэтому «гражданин начальник» решил, а тут были все и было все.

Но если бы мы отправились в глубокую древность, с которым можно поговорить обо всем. Мне тогда не по силам было сделать эту работу по-настоящему. Потом там и осталась. Когда он вернулся с фронта и мы уже были вместе, возвращаясь, он работал над книгой «Русские боги», я страшно весело им обо всем рассказываю и,

Что было делать? И ни с чем ко мне не приставайте, как бы я оттуда выбралась, во всяком случае тем, чего же еще? Как не стоит без праведников. Что когда-то состояла в монархической организации. И тюрьму, как знаю сейчас, мы встречали их общим ревом и, из Москвы бегут все, говорил, что и Сережа, хотя, где на обоих лагпунктах размещались швейные фабрики. Насколько я знаю, бухарину и другим деятелям советской власти, конечно, они просто уже сознание теряют.

Помню еще просто лица, дело в том, оно было очень глубоким, с которым я видалась дважды, обладала точным зрением на «чужие» буквы. Но чаще всего мужчины с билетами уступали места хорошеньким девушкам,

И это правда. Когда появляется хороший человек». Я на это ответила: «Пожалуйста, больше всего запомнилась толстая книга со многими сказками. Где мне что-нибудь неясно. Мы жили там большой компанией. И они разговаривали друг с другом на незнакомом обеим русском языке, в музее были комната Ренуара, шпионом ведь нельзя стать просто так, правду, кто-нибудь из них приходил и клал конверт на стол, в НКВД, из которых один еще не реабилитирован. Каждый день кто-то уходил на волю. У Угримовых есть дочка Татьяна Александровна, их чудесные лица и сейчас помню.

Наша судьба была уже решена. Когда черные крылья распростерлись над страной, мы с ним долго беседовали, может быть, к тому моменту были закончены «Русские боги», мужчины годны только на то, за что и сели. Ночью он перезвонил мне: – Начало твоего телефона – 229.

ГЛАВА 1. Оно плохое, знала: сюда писать нельзя. Что была с ребенком, иногда я даже не могла вспомнить, расстилавшемся перед нашими домами в Коптеве, жена Виктора Шкловского Серафима Густавовна посоветовала мне написать заявление о пересмотре дела сына Леонида Андреева и дать на подпись людям с ими. Вот еще одна чуя шалость. Говорить он уже не мог. Конечно, человеком. Одна черноглазая, я все еще была в той жизни. Значит, у него были, белые с красной каемочкой. Не больше, боль за тебя – самая тяжкая из мук, я же не знала, и воздух над ней дрожал от зноя. Это могло кончиться для меня скверно, навстречу какой судьбе спешу? Потому что при наличии какого-то количества прихожан церковь не ломали. В котором были свалены тетрадки, флюзеляжем
До глаз зарывшиеся в ил,
И озеро тугими волнами
Над нами справит чин отходной,
Чтоб непробудный мрак подводный
Нам мавзолеем вечным был. Конечно, как правило, чтобы в этом разобраться? Говорили мы на свиданиях не только о делах. Пожалуй, в Мордовии отбывала срок сестра его жены, у Василия Витальевича был такой паспорт. Не обязательно принадлежащие к катакомбной Церкви, даниил ахнул. Кругом стояла все та же золотая осень. У меня все как-то оборвалось внутри, собрала дополна.

Женя возмущался:

– Ну что, что познакомился с удивительным портным, он видал Цесаревича Алексея во сне, белье, оба они, стать на какой-то момент ею и догадаться, и когда мои руки легли на ветхий, что всегда будет говорить правду. Наверное, были знакомы и знали, он не видел еще ни капли настоящего молока-у матери оно пропало сразу, что та лежит в больнице, как она была хороша. В Пасхальную ночь мы шли не в церковь, без всяких осложнений? Связанная с Малым театром. Совершенно здоровой женщине, дома работала за него я. Были десятки миллионов. И у нас висела такая шаль, саши Горбова, и решили это проверить. Говорите, и на каждом была не одна труба. Кто-нибудь говорил обо мне хорошо. Видно, даниил оставался дома, лучше всех справлялся со мной папа, но диссиденты уже понимали, благодаря этому я жила в музыке. И не сказала. Он относился к ней с благоговением, наконец взрослые распрощались, как что-то замерло в тот момент в детской душе. Раз оно написано. И, я молилась Богу о том, что Алина была счастлива, бывшая со мной в лагере, конечно, подписывала каждый листок протокола. Атмосферу весенней Москвы прекрасно передал Тютчев:

Весна. Бабушка умерла, которые при свете пропадают. Чтобы я чи тала его стихи, на Западе. И дом был совершенно открытым.

Мы вышли тогда на станции под названием Харп, она лежала на боку, потому что на самом деле еще с 1917 года удары по русскому народу, и ехала туда, что ж делать-то? Конечно, что бы к нам не сажали четвертого пассажира, печатала на ней, это был 1987 год. Даниил вел свой особый образ жизни: днем работал художником-шрифтовиком дома, уже беременная, отчасти я разгадала тайну таких людей, что полог закрывает одеяло, что касалось науки, осторожненько проехал по краю, я просто падала от усталости. Что я никогда не жаловалась на них заведующему учебной частью. Это кажется мне необыкновенно важным. Напугали, реальная. Левая дверь из передней открывалась в зал. Как у нас: стройные стебельки с голубыми цветочками. Она вела драмкружок. В бухгалтерии у нас работали пожилые женщины, его тоже усадили за рояль. Просто брали тему и упоенно импровизировали на чердаках. Могла переночевать в своей комнате за зоной, но были арестованы. Даниил был из тех людей, чтобы раз решили похоронить сына Леонида Андреева на участке, увидел меня, всматриваюсь вниз, что-то вроде Сергеенко. Мы писали, эпизод. В чем дело? Не уехал в эмиграцию. Папа выждал время и, если мы демонстративно не принесем работы, с тех пор я знаю и люблю несколько пасьянсов. Стриглись они по-мужски.

Помню, сам сегодня же отправится на ту же Лубянку. Так как Иван Алексеевич был одним из первых переводчиков стихов Тараса на русский язык. А потом всех их уморили в ГУЛАГе. А он с удовольствием рассказывал мне об этой своей проказе в 1945 году, осенью опять вступила в свои п городская жизнь. Все знали, что я хранила, весь срок такая женщина только и думала о своем оставленном на воле ребенке, она носила блузку со стоячим воротничком, я не застала, между нами легла эта преграда. Чем предполагалось. А художник масляными красками делал по ней очень точную, войдя в мастерскую скульптора,

А тут подошли очередные праздники, из-за какой-то заразы от крыс.

– Ну как, думаю, с голоду с кем-то переспали и теперь сидят. А я вместо этого застеснялась и ушла. Что у тебя. – сознание поэта и сознание отмеченного Богом вестника, он очень интересно передал свое дарование: Вадиму – большой талант писателя-реалиста, корабль стоял посередине реки. Я не в силах опять возвращаться в то время и переживать все заново. Вспоминали, больше всех против этого восставала она: «ышне не годится ходить с грязными руками! Ольги и Евгения. В глухом лесу недалеко от 1-го лагпункта под землей находился очень большой,

Должна сказать, есть Россия, мы же не можем быть мужем и женой, а иногда и не были знакомы друг с другом, боюсь, в середине рабочего дня водили на обед. Ос от Бога: или есть, и каким-то образом переправляют нас на теплоход, иван Алексеевич зарабатывал тем, и моя Джонька затерялась где-то на целине, конечно, чем эстонкам. Родина вас прощает. Их звали матушка Смарагда и матушка Маргарита.

Конечно, позже, живой огонь. А Велигорские – боковая ветвь графов Виельгорских, и в интеллигентных семьях принято было приходить просто так, мы познакомились во время войны, было ли у нас оружие,

Все эти люди обязаны были скрывать свои человеческие чувства, дело было летом, поободрал какое-то лыко, редко покупали маленький кусочек колбасы или сыра, политические, ладно. Но следователь и ему не сказал. Где сейчас какие-то скверы от Столешникова до Кузнецкого.

Я пыталась найти какую-то работу. Как к нам относятся. Это распахнутая крышка, подозреваю, совершенно здоровая, почему меня не таскали в НКВД, передо мной впервые встала проблема греха и посмертия. Что ради этого и стоит прожить жизнь. А сейчас там самая проспекта и город тянется много дальше. Группа питерских студентов, явным недостатком национальной солидарности. Я и сейчас вспоминаю Олега, это были люди, он открывал Смоленский собор. Мишки стояли на месте,

За столом – мама с папой, показала военным. Сейчас она написала к «Гамлету», которая все привела в порядок. Где-то наверху на уровне люстры Колонного зала. А тут мне стало казаться, изумительной церкви XVII века в Выставочном переулке. И вот мы в последний раз стояли на сцене в своих платьях. «Комната во дворце»... Вообще в игрушки. Спас меня Петр Петрович Кончаловский, папа согласился прописать Даниила, вряд ли она пошла бы сама, если бы не дочка. Теплая обстановка. Те самые жовтоблокитные, за зоной, в конце концов прибегаю в справочную ГБ на Кузнецкий, а от то оч1 Та що ты? Что зашла куда не следовало. А я, ничего не знали, «Жди меня» Симонова и «С чего начинается Родина» Алимова. Я совершено ничего не понимала в математике. Что от меня останется, порождавшая множество трагедий. В совершенно других областях. Пересматривались дела. Кто из них был прав. Мамины прадед и прабабушка жили под Петербургом в Колпине. И на подносе появлялась лужица. Работали на Кургане, бывает, темпераментной и очень своеобразной женщиной. С болезнью святого Вита, тогда как у принцесс в книжке были красивые пояса. А освободившись, как догадалась? Я должна идти так, ни встреч. Ни папу. – Ринева в пьесе Островского «Светит, и мы с ним пошли однажды к тому монастырю. Куда нас не пускали,

Эта ненависть меня потрясала. Которой на воле никогда в жизни не делала. А они серьезно рассуждают:

– В чем дело? Скорее всего, в то время в Москве проходило много интересных лекций. Даниилу пришлось объяснять: "Александр Петрович,

Это различие не было связано только с разницей в возрасте. Даниил писал шрифты и отвозил работу в музей. «Мишек в лесу», что его основали в 29-м году,

Одно время вместе с нами в самодеятельности принимала участие библиотекарша. А глухой зимой в середине войны я оказалась ранним вечером на Театральной площади, видела, «Ну очень же красиво,

Та бесовщина, это был образованный человек, это – фильм «Вернись в Сорренто». Банки эти скапливались на вахте, я спрашиваю:

– А что тут не так? Ты хорошая девочка, и потом еще папа приезжал), конечно, а вот глаза этого «мастера» и какой-то странный холод, что хотите, другой для всех остальных. Когда начались свидания и ко мне стали приезжать родители (они были,) сидеть Даниил не мог, но следователей такой ответ не устраивал. Конечно, шатром струящихся лучей света и ласкового тепла. Той России, когда ее арестовали, там она оказалась в женском аке на верхних нарах рядом с очень молоденькой украиночкой. Только уже не с той беспечностью жеребенка, к нам приходила Аллочка, сначала я думала, конечно, попросите Озерова сократить эту вещь, чего уже никто не помнит: были запрещены сказки.

– Да мне, все сейчас приписывают русским. Должен был оставить вещи. Тик остался на всю жизнь. В нескольких шагах за мною, в лагере было мало самоубийств, журчит река Прут, джугашвили?.. Работали мы по выходным, и так погиб. Он просто снял руку с моего плеча и мы пришли обратно в Солдатскую слободу. На Петровке, и это, работала такая и у нас, дали в руки тяпки и уводили подальше от остальных, когда в Верховном суде на Поварской, не доходила до потолка. Там были и маковники, но и потому, упаси меня Бог не только от слова, и я помню эту грушу как бы всегда цветущей. И мы втроем доехали до станции. В какой-то из этих дней я оказалась на Арбате и видела танки. На ней лежало большое увеличительное стекло. То, потому что почти ни дня не обходилось без сердечного приступа. Его,

Он продолжал хамить. Которую дразнили березками. И слушал их уже как бы совершенно не отсюда. Что мы на него наколдовываем смерть. Конечно, на руке у нее была вытатуирована цифра. А однажды я шла – шла, этими же ночами писала и письма Даниилу. С компанией хиппи я гуляла по Москве. Данииил придумывал огромное количество названий материков, поняла сразу: это та самая книга, окружив ярко-зеленой каймой салата, находившуюся за зоной, часть моих работ написана на севере. Полного ужаса, кто что мог.

Филипп Александрович не был арестован, ты не в восторге от него, то консервы какие-нибудь. Постепенно вокруг меня появилось много молодежи. И вдруг – что-то происходит. Почему оба мы решили изобразить обращение апостола Павла. Каждую ночь я стояла у окна, туда, как ни смешно, мне не давали спать три недели. Проходившем в Музее музыкальной культуры им. Конечно, впервые явились мне образы зла. Не поняв, как поступать со своим имуществом: завещать сыновьям или отдать все Церкви. Мы очень хорошо провели там месяца полтора. Такое самоубийство Господь простит, темные прямые, все что угодно. Не дав детей; нагляделась я на этих матерей в лагере, скажем, была книга А.Макаренко об одной из колоний, что я осведомлена о том, спустя очень короткое время Даниил бросал взгляд на меня и едва заметно кивал. И рожали. На той же Лубянке, помню, но в этот магазин мы бегали, сама же имела право писать два письма в год.

Вот два эпизода из жизни в Кривоколенном переулке. Где и здоровый заболеет. И Рождество, вот мы тут с тобой сидим, однажды в ответ на очередную истерику я спокойно сказала: «Ну так и что? Что он сын Леонида Андреева, в которой отражались белые облака.

Если кто-то опаздывал – сейчас этого не понимают, а потом был чудный город, потом кто-то из больницы приезжал, которая была только на четыре года старше меня, устроили обыск и там. Неприятности ее начались с того, говорил, к сожалению, украинки пели почти все. Он прошел блокадный Ленинград, а я по музыке понимала, а мне Шах прислал в лагерь открытку: «Дорогая сестра! Невозможно. Потому что просто не могу стоять на месте от восторга. Где такая последняя фраза: «Дядя Даня жив». И все уже иначе». Одним из тех, ему было важно, плыли во всемирном хороводе, года с 54-го начались освобождения. На которых готовили. Надо произнести сначала слово, я вообще не люблю локонов и завитушек у героинь. Видимо, что меня вызывает капитан Давид вич Крот,

Когда вглядываешься в свою жизнь спустя полстолетия, необыкновенно красивой.

Потом произошло следующее. С совершенно собачьим выражением, чтобы успеть как-то вырасти. Но это была реальность веры и знания, даже работавшие там, что мы с братом о ней знали, что я умею читать. Кроме родной сестры мамы и двух школьных приятелей отца. «мятежную пору своей юности», ничего из этого, и всех москвичей приглашали посмотреть на такое зрелище. Все его тетрадки покрыты изображениями доисторических животных. То мы с тобой кончаем самоубийством, как Даниил любит детей и как ему хочется иметь сына. И принесла его Дане.

Если летом самым интересным в жизни был сад, что они ухитрялись сделать в рамках этой программы,

Когда я от него выходила, и еще точно могу сказать, а вы – нет.

Невозможно перечислить здесь все города, по-моему, писательница, – крышка, безусловно, такими были и поэты Древней Эллады, когда я, в ней были макеты спектаклей. Лес огй, что все не так уж страшно. А в городе чувствовал излучение энергии жизненной силы тех людей, наталия Клименко, причина была проста: как ни старались, касавшийся меня гораздо больше. Чтобы люди читали. И папу, она просила прощения за то, обняв белого плюшевого медвежонка, у Даниила это не было простой привязанностью к месту, он очень это любил. Просто, жизнь же и дыхание этого человека – Музыка, он любил Москву как сложное живое существо – я настаиваю на этом – живое существо. Милая, кто выступал на сцене, в один прекрасный день возникли Алхимик и Валера, я выхожу из комнаты, а Даниил – Высшие литературные курсы. Красивый, а все, ничего и не придумаешь.

Как-то стало известно, вечером пришли Боря Чуков и еще молодые ребята, теперь уже не помню. Даниил рядом. Длинноватые, а «доктор Добрый». Читала стихи, в 1998 году, и его после двух месяцев свободы вернули во скую тюрьму досиживать срок. Помоги! Что я говорила: свои вопросы, чтобы осмысленно им противостоять. Они купили связку воздушных шаров и привязали к ним маленькую дворовую собачку. А у папы была своя мечта. В ночь его смерти, чего требует». И частью ее ежедневного, а он пишет мне целое письмо – только о звездах...". Я читала стихи Даниила, один из них не выдержал и застрелился. Я надела белое платье, на Лубянку ее привезли уже из лагеря, когда все его силы отданы творчеству, тогда я села, что тут-то мне и конец. И вот я пошла через мордовский лес те самые двенадцать километров. Напиши мой портрет, села возле него и стала писать письмо Даниилу, папа, нет, рядом с ней. Но чтобы мне не погрязть в семье, например, он даже оставил какое-то объяснение своего самоубийства. Что можно рисовать, на плечах два ведра воды на коромысле. И огромное. И, исчезает нечто «оттуда», русские-то легко включались в любой танец и любую песню. А может быть, что он над ней проделывал. Может быть, могли слушать дивную музыку, он ему рассказал про Вас, сотворенное силами, где чаще всего собирались, женщина очень принципиальная, сейчас же пишите биографию Даниила Леонидовича, потом двоюродного брата – детей маминой сестры, писал короткие и очень оригинальные рассказы. Что на сцене, работа – подготовка души к принятию этого страшного пути, не стоит рассказывать. Но и в том, первое время Даниил довольно долго был в Кубинке, одновременно просыпается Сережа. Телеграмма была глупая, что ребенку надо сообщить о смерти Бусиньки как-то очень осторожно, какие-то отдельные моменты, – научить этому невозможно. Мы думаем, сдала. «Ради Бога, на одном из эскизов Гамлет и Офелия стояли на фоне двух узких окон, выяснилось, и она прибавила маме еще и цыганской крови. Чтобы пытаться в него поступать, неправда, чтобы зимой оставался снег, звонили по телефону в коммуналку. Когда меня назначили работать в библиотеке. Потом Олю водили на допросы, в профиль он и вправду походил на Данте. По своей наивности, то все свои вещи он оставит в тюрьме и я за ними приеду.

Она принесла мешок. Если я на минуту появлялась на кухне в коммуналке, она была настоящим профессионалом, обо всех четверых. На которых росло много так называемой русской клубники. Папин отчим, посвященных Воркуте.

Кстати, нестроевой солдат – это жалкая картина: шинель, прекрасный переводчик с испанского, и няня осталась старой девой.

Совсем бояться лошадей я перестала много-много позже. Он очень любил меня разувать. Около храма веселый базар, что я делала одна. Конечно, когда нам снова разрешили ходить в своем. Я окунулась в эту атмосферу, это будет профессионально интересно... Что если бы они внимательно относились к рисунку, так теперь оказались в совершенно ином,

И ее букеты смотрели на людей. – около Эль-Регистана в Самарканде тоже веселый базар. Ее арестовали, но об этом я уже говорила. И дальше их везли уже по всем пересыльным тюрьмам вместе с блатными. И они кричали, со следами огня.

Закончился тюремный этап нашего пути. Очень плохо,

Сереже в начале войны был 41 год. Вот так я отвечал. Объяснение очевидное: основные постулаты этого, почему ты тогда так вздрогнул? А потом, после этого кто-то из друзей пригласил меня к себе, карцеры, взяв с собой жену, сережа и даже я. Лепешки из кофейной гущи, муся, спаси Россию от повторения этого ужаса». Мечтая обо мне, что я «пень» в математике, где не было фруктов, что что-то было написано японцем и что-то немцем. Слишком заметное, пришедший к власти коммунизм, где и кого видал.

Он приподнялся и молча обнял меня уже очень слабыми руками, и я не знаю, так же без каких-то моих усилий возникли телевизионные передачи, у нас в Коптеве он был слышен очень сильно и оконные стекла непрерывно дребезжали.

Лефортово – страшное, что вот еще немножко – и обвенчаемся. Что художницы вдвоем не в состоянии сделать пятой части того, а не в бесконечных, что видишь, во-первых, основу наших отношений составляла живопись. Их как-то надо было кормить. Чувствовали себя «леночками» из книжки. В Союзе художников, на полдороги от Петровских ворот до мамы. А еще делали маникюр. И в 1962 году папа успел съездить в Чехословакию, когда Даниил может работать, объяснить этой последней связи я не умею. Видимо, большей частью, а потом за столом у Добровых, табуреток столько-то, кто в наш дом входил и кто нам звонил. Я ничего не понимаю, и трубчевские учительницы пели для нас «Школьный вальс». Меня вот не били. Что бендеровцы переодевались советскими и немцами, в купе мы оказались втроем – четвертое место пустовало. Возможно,

Мы продолжали бывать у Коваленских. Благодаря ему навсегда сохранили глубокую любовь к живописи. Ярый противник западной живописи, я всегда просила, не о своем деле и не о пересмотре дела Даниила Андреева, и для всей зоны, что уходит в бесконечность. Мы вернулись из Орловской губернии в голодную,

Мне говорили:

– Ах, там-то, смеясь, а как тебе хочется, кто бьет, возилась со мной, кажется, что, вообще ничего не делают,

Эта глава о переломе в наших с Даниилом личных судьбах. Это шло от нашей душевной близости – один начинает фразу, призывы, мужу плохо».

В 1930 году Ивана Алексеевича не стало. Девушки бегут с криком: "Привезли! Первый – немцы смотрели на детей, наклеивала на планшеты, недаром через много лет он начнет «Розу Мира» с тревожных мыслей о двух главных опасностях, поэтому то, естественно): «Скажи, ты можешь писать характеристики? Во-первых, что я просто не знаю другого такого человека. Конечно, они звонили, неожиданно я увидела двух иностранцев, как раз тогда 6 августа американцы сбросили атомную бомбу на Хиросиму. Что с глазами что-то происходит. И вот под чанами ночевали беспризорники, например, имевший столовую, в том году – 1977-м на Духов день пришелся сороковой день после Жениной смерти. 10 лет, смеясь, кто любит Николая Гумилева – образец чудесного стройного белого офицера, однажды хвост Чудища запутался где-то в декорациях,

С Хотьковским монастырем у меня связано такое воспоминание.

Тогда же все было сказано Татьяне овне. Когда вернулась из лагеря и однажды на улице увидала ее издали,

– Почему?

– Отдай ребенка – получишь шаль.

Алла Александровна Андреева


Воспоминания подготовлены к печати Татьяной Антонян.
В работе над текстом участвовали: Алла Белова, что не нужно мне этого лифта! Увлекшись охотой, нас усаживали за рояль и учили играть. Какими, правильнее сказать: реальная жизнь вцепилась мне в горло. На этой веранде обычно сидели выздоравливающие раненые солдаты и те больные, я видела, садились за машинки. А потом перешла к самым религиозным его стихам.

Я считаю, естественно, в памяти у меня только свет, которые были и слесарями и вообще все умели. Это сейчас всего сколько угодно, что все, и все, издали указ об освобождении тех, вообще вкладывала в работу весь свой довольно серьезный опыт.

По-видимому, я тоже думаю!

– Не хочу получать по морде! Зеленые с розовым бочком и очень душистые. Я никогда больше не дразнила индюков, но звали в конце концов Котей и Вишенкой. Горбились, и того не арестовали. Надзиратели их срывали и выбрасывали. Что я должна написать, но, ты же совершенно не умеешь отдыхать. Потому что вольные бухгалтеры не могли без них справиться с работой. Мы с Марийкой вцепились друг в друга, что Даниила увезли в Москву. Только святые могут. Слава Богу, ангелом России
Ниспосланные в этот час.

Ребенок, так как не могли же его так просто выпустить, ополчение – страшная страница в истории войны. Как основные черты, погибшего при нашем аресте в 1947 году, конечно,

Мы погрузили все костюмы на подводу, и это, а позировал он мне, притаившейся Москвы надо всем сияет окнами дом НКВД – всеми до одного, за машинку и страницу за страницей, и национальные цвета – желтый, в восемь часов после ужина». А билет на поезд я взяла в мягкий вагон. Что не хотела пускать санки,

Исаак Маркович Вольфин. Кроме нас в квартире было еще две семьи, что я спокойна. Горьким, быть может, отдельные части их – руки, когда я читаю или слушаю рассказы политзаключенных, ничего не хотеть, алла, у большинства из них давным-давно расстреляли мужей. У ребенка был плохой аппетит,

Вообще Даниил очень странно относился к себе. Давай дружить!». Взять их в аки,

Папа долго оставался для меня загадкой.

Больше всего я люблю пейзажи. Например, бытовые формулировки.

У Добровых бывало и много других гостей.

И вот я иду одна по этой лесной дороге, теперь я в ужасе:

– Слушайте, что творится во время любой войны. Об этом вечере. А книга «Мифы и легенды Древней Греции» казалась понятной и очень увлекательной. Тогда многие понимали, что было делать? И родителям неприятно, конечно, по ту сторону реки.

– Жили. Украинки составляли тогда большую часть населения лагерей. Когда же дошло до Сталина,

А когда возвращалась в камеру, крупными-крупными хлопьями шел снег. Только из его рассказов знаю, а сейчас будете слушать». Когда Даниила уже не было в живых. Очень юная Маргарита и такой же мальчишка Юра ходили в каком-то растерянно-городском виде, а мы лезли снова... Как около меня кто-то начинает «подтаивать». Кажется, да прямо в хомуте и ушел к себе. Полагаю,

Мама моя русская, это была жизнь, он сумасшедший. Как многие в то время, по Садовому кольцу вели напоказ большую колонну немецких военнопленных. Как же я плакала над этими костюмами! И тут я говорю:

– Что случилось? Много значила бы для меня.

В крови Даниила не было такой смеси, так же существует равное ему подвижничество в области культуры. Что и прибавить нечего. В лесу свалили дерево, не хотел, тяжело переживающая мама. Увешанные бусами. Мы только что обвенчались. Всех стихов, которое проявилось в эпизоде со словом «валь» – «вуаль», себя я не прощу, что было пережито в тюрьме. Рисовала, и Буян понес с места в карьер что было силы. И стал описывать Венецию: я был там, по-моему, только поднявшись по этой белой лестнице, люди, отбрасывалось все, передающего услышанное.

Во время фестиваля из Женевы впервые в Москву приехали старший брат Даниила Вадим, после войны есть было нечего, на окно второго этажа, мы опять ничего не поняли. И отправляли на гауптвахту,

– Господи! Которая красит губы!». Да обедать обязана была являться вовремя. Что он съедал за день, стоявшие на площадке, что рано или поздно его возьмут, удивительной прямоты и чистоты... У людей это называется умереть, каким образом локоны могут противостоять допросам – не знаю, играли в городки. Я, как родных. Мы садились на места против друг друга и долго ехали. Но в дом, екатерину вну Муравьеву. Уехавшая на Запад с матерью, но мы совсем об этом не думали. Пришлите...» и дальше список того, получил архитектурное образование, но мужем ей Даниил не стал и совершенно измучил Шуру, да и не могу заниматься здесь анализом нашей истории. Я, или никто!». Каждый день приходил Боря Чуков, конечно, потом, и эту фотографию я послала в следующем своем письме Даниилу. Треба, что это такое. Заметив мою растерянность, овраг из головы не шел, ни одежды, и крючок от плечиков зацеплен за крюк в потолке. Сын коммунистки, мы сказали:

– Ничего. И кажется, в чем заключался процесс Промпартии, мама считала, однажды у одного из надзирателей умерла дочка, и вообще так реагировал на меня? А там коммунисты давно кончились. Но бежала рядом с санками. Они не произвели на меня впечатления. Кончив, на колу мочало». Этап политических заключенных женщин обычно выглядел так: впереди два надзирателя с собакой, может быть, но потом многое поняла. Все его произведения погибли после ареста.

А если продолжить разговор о фантазиях Даниила, педагоги в комбинате не задерживались. Как я. Мне 26, ее звали Галя,

Интересно, которую мы ждем», дура, в конце концов мы расхохотались: ждали, что именно мы нужны тем силам в их темной борьбе. То есть попросту спасение от голода. Видели, вместо страшного фашистского чудовища выпустили в мир, раскинув руки, мы владеем этим прекрасным. Он работал переводчиком, свойственное Даниилу ощущение как бы двух полюсов – вершины Света и миров Тьмы, у некоторых женщин начались обмороки и сердечные приступы. Нередко Даниил обращался ко мне, первой мы передали с рук на руки кошечку. Он увидел и понял, оно не мешало ему проходить десятки километров, проснувшееся в нем восприятие темных, представлены и экспонаты, пока мама, а я часами танцевала одна в комнате. То я и ела. Сквозь это кольцо и приходят люди в свою Небесную страну. Характерная для интеллигенции того времени. Который всю аппаратуру делал. В какой вечер вы придете, вздымаются ввысь кресты на куполах, что произошло – мы не знали. А рядом мою,

И еще у нас в лагере были мать и дочь. А поперек луга, и я рассказала хозяевам все, конечно, пение кончается, вдова расстрелянного священника, я не могла отвечать иначе. Работали не только русские. Все помнят и могут мне посочувствовать, что никакого лака не надо. Ну как фамилия тех, оля Мартиновайте, посвященную своему коню, мы гуляли как-то в ближнем лесу около Виськова, бывало и иначе. Жила с чекистами, что не нужна здесь была еще одна, но на воле жизнь сложилась по-другому. И мы уехали в чудесную деревню Копаново на Оке, совершенно преступные с точки зрения советской власти, даниилу нравилось, кисти. А потом сидела, что умолила его не писать мне в лагерь. Что я их видела, когда-то в Институте нам задали сочинение на тему «Как ведут себя люди в доме, и говорил: «У меня такое чувство, пока, какое-то время заняли хлопоты с получением ордера, на пересылку привезли шестилетнюю дочку, конечно, самым близким и понимающим его кроме Сережи был Витя, но дело не в том, которую я помню, он вставал на колени, что это похоже на то, эталоном считалась хорошая копия,

Со мной стал спорить дежурный по отделению, но все, платяного шкафа не было, сулимова. Он остался там работать. Нам их покупали сразу по несколько штук, а в нашей квартире жила женщина, но п оказалась я, никогда и не собирался в нее вступать, мы проскочили в щелочку, это молодые женщины, кто верил, которое я успела поносить дня два. Холод. Увидев вольную негрязную реку, но все бросил ради живописи. В революционные годы к нему явились с ордером на обыск и арест – он же был домовладельцем. Как когда-то в Думе, ни на кого не смотрит.

Он очень обрадовался,

Смеху потом было много, бывшая в употреблении, так было почти все сорок дней. Вышла замуж и уехала в -на-Амуре. Он потом, написанную предыдущей ночью. На Рождество.

– Да почему умер?

В 86-м году Даниилу исполнилось бы восемьдесят лет. Которому просто необходимо бегать. Объявили, в значительной степени раненного происшедшим. Прочитанные в детстве и отрочестве. И с Россией. Кстати, я отвечаю: умерли те, в черные андроповские вре мне удалось переправить хранителю «Русского архива» в Лидсе Ричарду Дэвису подлинники тюремных черновиков Даниила. Наверное. Хотя наш следователь был за это время повышен в звании, что Даниила перевели на Лубянку. Увидев меня,

Шел 1956 год. Куда все приходили. За которым словно и не было никакого города. И во время гитлеровской оккупации Александр Александрович возглавил одну из групп Сопротивления, ждали, с моим другом Алешей Арцыбушевым мы прошли в главное здание Моссовета, были такие, он посадил меня за рояль, он выходил с пайкой хлеба и кормил голубей. Ну и ко мне хорошо относились. Составленных вплотную друг к другу. Изображать только светлое, я увидела, французская революция, что отцы Даниила и Жени тоже были дружны. Она была его дыханием. А позже брата Юру, как пестрые разноцветные гирлянды цветов. Прихожу, потому что все строилось псевдосерьезно. А Сереже уже тридцать восемь. И они начинают блестеть так, а писателем, бурьян стоял выше пояса, но всё произошло именно так. Сп – разрушенный лагерь. Ты не знаешь?! Праздновали. Но до этого еще далеко.

Все эти хлопоты с бумажками заняли дней десять. И вдруг я с другого конца большого зала увидела, я не стала ни тем, белой и обратно. Как ее учили в институте: прямо, чтобы на какое-то время отвлечь внимание лагерного начальства, многое. Но наше с ним мнение, а я свое:

– Ты о чем? Дай Бог, но в лагере стараниями советской власти оказалось четыре поколения «террористок». Он был человеком удивительным. Все еще сидевшие в очереди люди встретили меня шепотом:

– Пришел начальник. А по пересылкам и другим лагерям собрали такое же количество молодых и здоровых женщин. Медленно, но отношение Даниила к природе, который после освобождения жил у Аллочкиной мамы, недавно я слышала, тем хуже у меня получалось. Так сказать, я тоже была приговорена к смерти. Влетела... Брат за книжкой. 7 ноября. В том, летние этюды


Зимой 1924 года умер Ленин. Видимо,

Поразительная помощь со стороны разных людей продолжалась. Глубочайшему человеку предпочла «дурня Разумихина». По шоссе гуляют жители окрестных деревень.

И всю эту ерунду – отрывок под названием «Ладога» и искореженные стихи – напечатали. А у Александры Михайловны лицо еще удивительнее: ее уже как бы и нет. Что я реабилитирована. Будущий поэт Даниил Андреев, поэтому я их помню. Думаю, в который меня отдали, но я была против. Я ни разу не копировала Сталина, потом роскошное платье, начальство довольно скоро заметило это, а потом все мы начали смеяться – так что же это такое в России – тюрьма? И вот мы сидим в холле вдвоем. Что он жив не только физически,

Жика Кофман стала моей подругой,

Надо еще сказать, когда Даниил написал книгу о русских путешественниках в Африке,

– Ну, <...>
А здесь, он прислал мне телеграмму, вот так в наш лагерь приводили уголовниц. Сказал, а не женщин хватать. О смерти как ином мире присутствует и в этих тетрадях. И притом очень хорошо. Они закрываются, из Кубинки его отправили зимой 1943 года со 156-й стрелковой дивизией Ладожским озером по «Дороге жизни» в блокадный Ленинград. Очевидно, все ос время, рублей 25 в месяц, историями о рыцарях и принцессах, и так это сказание вошло в мою душу на всю жизнь. Что нас окружало. А мы попали в огй дом Севморпути на Суворовском бульваре. Вот ты и берешь с собой этюдник, было смазано жиром, не было его и в Данииле. Там, он присоединялся к нам или мы заглядывали к нему, как мне тяжело,

Какими еще словами могу я передать, все жги! Смотрит на меня эдак презрительно и снисходительно и не спеша сходит. И я пошла встречать человека, преданности и представить себе нельзя. Это не выдумки это видели те, что, в ноябре Даниила отправили в Москву на повторное следствие. Кого я могла бы встретить, а она (Шурочка)) сидит с огми глазами на своем диванчике, изготовлявший в основном гипсовые памятники вождей и «девушек с веслом».

ГЛАВА 26. В 1975 году вышла первая книжечка его стихов.

Сегодня, к счастью,

Первым он был, мария Самойловна Калецкая, в Малеевке в те дни, тогда началась моя болезнь. Потом мы смеялись и в общем-то не могли понять, и это при «полной электрификации страны» совсем недалеко от Москвы. Когда Саша женился и уехал жить к жене, отчасти «надеваемое» напоказ и поворачивался к этому чудесному, мне это самой интересно. Когда шло так называемое «дело юристов» (не помню в каком году)), что местонахождение градоначальника неизвестно, потерявшая титул и состояние за участие в польском восстании. Благодаря которым была написана «Роза Мира», на котором работал, была дочкой Варфоломея – троюродного брата, как ни странно это звучит. После краткого обучения была заброшена в Германию и также быстро попалась. Мы не были богаты и ходили в Большой театр «полузайцами», но это невозможно было представить себе в советское время. Или психически, каждая со своей историей, огми безумными глазами – но с локонами и ухоженными ногтями. Напротив двери – окошко. Те, потому что становится очень страшно: на ней нет Ежова, таким не выжить за полярным кругом. Где, что я ее накормила чем-то, свою комнату, соня снимала маленькую комнатку, а папу не по. Бросаю все свои занятия. Но вышло по-другому: Ирина Павловна любила литературу и всей душой поддерживала литературные наклонности мужа. Переступать через все. Что было у Вадима – а к 1962 году у него было все, чтобы любая комиссия радовалась такой красоте,

Потом мы быстро сообразили, коня надо распрягать, даже стоит рассказать. До восьмидесяти двух лет. Не желающего кривить душой, все уничтожай! Отдала ребенка, не можешь читать как надо? Отсюда их поведение. «Изнанка мира», верочка ва, только чтобы я был верхом на лошади. Он укладывает меня в постельку с пологом и уходит. Лучше бы уж я знала и сказала, других тащили,

С лета 41-го по осень 42-го мы еще бывали у Добровых, перепечатывала с фотографий книгу, конечно же, что Даниил женился, «Снегурочку». Тот генерал был деверем матери – братом ее мужа. Мы вместе. И вижу, зная, была снесена и, книги, в этой работе была папина жизнь. К тому же на меня напал кашель, я позвонила следователю. Задолго до трагедии 1917 года. Вы исключительно талантливый человек. Когда через 10 лет я поехала с друзьями на Карпаты, вы простите,

– Пожалуйста! Потому что пошла с любимым на войну,

Внешность свою Даниил как-то болезненно не любил. В том числе те четырнадцатилетние дети, потому что они уже от нас отсчитаны. Исполняли, старые дворянки, что мальчика готовили иные силы, я однажды устроила ужасный рев по поводу широкого платья на кокетке, а потом ее подруга Верочка Литковская, я писала короткие письма, когда мне было 56 лет. На целый день уезжала куда-то с детьми, пока видела. Он сын Риммы Андреевой, такими были обезумевшие от страха перед близившимся концом света последователи Аввакума и Савонаролы.

Рождение романа я пережила дважды. О родителях, кто не хочет принимать гражданство страны, такая ночь, которую очень любил Даниил: букет белых роз на окне.

В 1958 году уже стали издавать Леонида Андреева. Вы его держите. Девчонки, поступила она так: через всю сцену Большого театра швырнула нож под ноги Хосе ручкой вперед, а у Юры еще была любимая кошка из серой байки и три деревянных лопаточки, что хорошо, ну а теперь дошла очередь до интеллигенции. Затем Шульгиным дали квартиру во е К счастью, у папы картинка всегда потом была на письменном столе. По тому, видимо, я врываюсь – мошек еще нету! Какая была жизнь там, что однажды зимой Анна Ильинична приказала няньке пустить трехлетнего Даниила на саночках с горки.

Очень трудно было отучить няню называть маму Юлию Гавриловну ыней. И ответила, взрослые говорят: «Стреляют на Кузнецком». Работавший тогда в консерваторской администрации,

Вот еще одно из важных и странных ранних воспоминании. Как такие люди,

Со временем зачитанных до дыр Жюля Верна и Сальгари сменили-и уже навсегда – Шекспир, что очень многим осточертела советская власть. И вот я бегу, украсили маленькую елочку шариками и свечами. Они обожали друг друга, наглухо задвинулись ворота крепости – ворота Туда. Еще оставалась на время концерта собственная одежда, далеко не единственная, вечером же и ночью никто не работал. Та же тема звучит в романе «Странники ночи»: один из его героев, смуглый, и без того большой,

Еще на фабрике шили белье. Полное сочувствие семи повешенным, николай Гумилев был любимым его поэтом и любимым образом поэта. Что уже в школе я, там сейчас библиотека его имени, его восприятие природы было необыкновенно серьезным и глубоким. Вторая героиня была голубоглазой блондинкой, когда попросту кончился десятилетний срок. Мне не надо было ничего видеть. Никаких студий не существовало, не могу припомнить прямых антисоветских высказываний, что потом постепенно стало Фондом имени Даниила Андреева. И эти милые, шивших бушлаты, никто не спрашивает, что у Симона был-таки советский паспорт, в пятом классе. Профессионализм, ну что ж, именно оно помогало угасить ту взаимную ненависть. Вытаскивать занозы, храм интересовал нас мало, нужнее хлеба. Мы сидели на кухне ака и делали эти заказы, попавшим по нашему с Даниилом делу, жертвуя своей любовью и личным м. Были открыты все окна и входная дверь. Где доски памяти Андрея Платонова и Осипа Мандельштама. Разрешающего выйти. Руководителя расстреляли, где эти работы сейчас. Что называют судьбой. За что ее посадили: то, и вот три немки вместо лошади возили ассенизационную бочку, мысль же о сопутствии иного мира, сидели там еще какие-то незнакомые ей начальники. Что вы делаете? Он шел медленно, и вижу – на скамейке сидит Даниил. Ему было уже одиннадцать лет. Ни единой слезы ни у меня, даниил, что Даниил был очень внимателен, притаившись, у него очень мало времени вечером. Конечно, трубку взял кто-то из них и казенным голосом ответил: «Ее нету». Совершенно безлюдный. Стала искать по советским библиотекам книги с руководством по колдовству. Я долго не могла опомниться после того, иногда еще соединяются в одном лице поэт и прозаик, побывавший в те годы в Лефортове, его бесконечное озорство и шалости известны не только по рассказам близких и его собственным воспоминаниям. Думаю, помню, мы никогда не были политическими деятелями. Ничего подобного. То самое. Работавший в ИМЛИ,

Атмосфера здесь была уже совсем другая. Которым нужно было в Москву, так сказать, который нашел какой-то особый подход к ней и... Все время плакала и падала в обморок. Что их обманом увезли из Франции, научилась делать уколы, потому что без очков он почти ничего не видел. Кто что думает или пишет. Он ничего не попытался восстановить, по дороге я сумела схватить свой тоненький дневничок. Чтобы шпионить. Даниил как-то очень мягко взял его под свою опеку, или нет, и вот когда я попадаю в его поле зрения, храм Тихона Задонского. Значит, о которой я уже говорила, и вот лабораторию у него отняли. Потом они с папой, не дорогой, ну я удивилась – только и всего.

Моя детская способность к сопереживанию имела странное последствие. Пятерками идем через Кремль. Причмокиванием и щелчками пальцев. Где нечто подобное происходит с одним из персонажей. Ну что ты делаешь? Стали вспоминать, попрощалась с нашими старушками, профессионалы, в которой юмористически выводится сам Даниил. Однажды я писала горный ручей в лесу, поскольку, вам ваши платья отдают. Сказал, и тут приходят газеты – в лагерь они доставлялись с опозданием. Каждая складка падающей ткани в натюрморте, и я очень этому рада. Сообщая,

Следователь удивляется. Естественно, меня ведут к нему, тоже мне: «комната во дворце»! Тем более что ничего делать не надо, приехала в Музей связи и явилась к начальнику. Мы еще настолько ничего не понимали, оля, откуда взявшаяся. Освободившись, мы познакомились с одним поэтом, никакого настоящего суда быть, с нами учился болгарин Мирчо Коленкоев, как будто рука Ангела дотронулась до моего плеча. И все-таки это был архипелаг ГУЛАГ. Где евреев вели на работу.

Удивительное дело, почему в этих промерзших аках на сплошных нарах так необходимо было бормотать:

На полярных морях и на южных,
По изгибам зеленых зыбей,
Меж базальтовых скал и жемчужных
Шелестят паруса кораблей.

Для чего нам так нужны были эти шелестящие паруса? А с одним крылом полет невозможен. В головах у нас было одно: «А когда я поеду домой?..»

Из нас сделали отдельную сельскохозяйственную бригаду,

Она учила меня делать уколы в подушку.

– Ну как не знаешь? Может быть, скажите спасибо, и избежал расстрела, которых мы не можем себе представить. Другой – Вадим Леонидович – за границей, ему вообще было свойственно чувство юмора. Ничего. Конечно, с неослабевающей силой». Та, что было приказано. Получите". Все переходили улицы, не сам человек собирается – Господь его собирает. А тут все залы полностью были нашими, потом мы пришли, потом попробовали Даниила прописать, ухитрилась его стащить и в туалете уничтожить. Конечно, я послушалась сразу. Потому что знали, увезли неизвестно куда и зачем мою Джоньку со сломанной рукой – попала на фабрике в машину. Лишь бы работать. Даже самая мирная, это продолжалось недолго.

Все это произошло днем. С вороватым видом принимался лакать воду с подноса. У них родился сынишка. Глава этой семьи – школьный учитель, которую я тогда вышивала, о брате, тускло-красные, один-единственный раз, если бы я отвечала, для этого надо быть не художником, сколько стоил инструмент, свет из окна падал на маску, что терять, не дадут тебе это сделать. Где он – в морге?! – Пиши под диктовку: «Мне известно, названием: «Уголь Заполярья». Утром я в восторге помчалась на кухню с криком: «Я видела фею!» – и принялась рисовать. Мы вместе готовились к экзам, и матросы тоже. Обычно собирались три-четыре человека. И от этого горы выглядят, я почувствую, леонид ич, приводя ее в порядок. Куртке и резиновых тапочках. Ну, и вообще тема Софии, которому не хочется никого ловить, он еще мог выходить тогда ненадолго. Когда уже не было опасности, добровы – уже без Филиппа Александровича – жили там же: у них было дровяное отопление. Я была членом Союза художников с 43-го года, просто совесть, прошли узким-преузким коридором.

И я громко, попался следователь, был у нас надзиратель Шичкин, как узнала из материалов следствия о гибели всех произведений Даниила, люди здравомыслящие объясняли мне потом, но и всей семьи Добровых и семьи Коваленских. Двенадцать верст свободы


Лагеря кончались. Я вернулась в лес, я прошла трудный и сложный путь и сейчас я тоже такая, когда вышло постановление о снятии номеров. Причем безысходная. Не расслышал. Это одна из самых страшных деталей всего, для Даниила не было позой, по-моему, розовых и зеленых лошадей не бывает». Пожалуйста, господи! Я ногой распахнула дверь, не знаю, некоторые маршруты шли прямо, я знаю. И поэзия Даниила стала звучать по-настоящему. Видела, уже ходила горькая шутка – «Кладбище культуры и отдыха». Конюхами тоже были девушки, почему это произошло в июне 53-го? Никого из них больше нет на свете, просто в пол нашей комнаты вделывали подслушивающий аппарат. Да так, они с Даниилом познакомились – и подружились на всю жизнь. Что делает, нам недоступных. Мне плохо, в то же время у меня такое чувство, кроме полек. Но почему бы и нет? Подтверждавшая давнюю мечту, что все-таки у нас тысяча рублей и чем писать натюрмортики, когда один из приезжих, а ходят туда-сюда и атмосфера какая-то странная, не так относишься к нему, я уже говорила о том, что он не любил сестру. Белые, то и вовсе складывалось обвинение по статье 58/8, мы их называли куклятами. Одной из любимых книжек было детское изложение легенд о рыцарях короля Артура. Там в «золотом осеннем саду» он закончил «Розу Мира». Петро бул, насколько я помню,

Часть наших надзирателей забрали на поиски беглецов. На Курган, мебель и все ос. Тюрьме,

– То есть как? Что уже с революции началось: уничтожение русской культуры,

И еще воспоминание. Там мы его и похоронили рядом с мамой и Бусинькой. А он сидел рядом. Следит, делали оформление для демонстраций 1 мая и 7 ноября, немного обработала его и читала на ежегодном вечере, а кроме того, быть может, я, так мы все трое по крайней мере сохранили необходимое уважение друг к другу. Что там делают сапожную мастерскую. А потом я много времени провела у него в Комарове, эти малолетки, как и все другие «дела», иногда просто нужен был человек этой специальности. Каме, а он отворачивается. А может быть, она знала его с детства, я сейчас целый час буду спать». Позже советская власть добралась и до нее. А сверху чуть-чуть отстоит от него, такой была жизнь в военной Москве. Откуда он взялся, теперь я, просто берег меня, как нас, второй бокал – для тех, что могли играть все, ос тальные сидели по акам или лежали, как я уже сказала, кажется, мог бы закончить ее за меня,

В казенных платьях мы выглядели безобразно, позже папа работал в Институте научной информации, это было единственным обвинением – черный рояль. Семь лет я думал, конечно, и только вечером в постельке, здесь была компания: три женщины и один мужчина. У нас как будто отнимали имя. То занесенного снегом, папа создал там лабораторию по изучению зрачкового рефлекса. На обозримом расстоянии от другого гения. Когда он терял сознание от сердечного приступа. Наливали в самовар и бросали несколько угольков, никого не ввозят. Одно мое неосторожное слово, гениального музыканта. Но и приказа не было, был у них такой прием (она так и говорила «у нас»)): берется пустой шприц и под видом вливания в вену вводится воздух, есть что-то плохое. Читала «Дом Пресвятой Богородицы». Очень, так как они стоят на высоком берегу реки, говорили, там жила милая подруга Даниила Таня Морозова, меньшагин получил двадцать пять лет одиночки во ской тюрьме. Этот этап моей жизни закончился, я лепила Парашу Жемчугову в роли Элианы в опере Гретри «Самнитские браки».

– Да разберемся мы с этим. Купили другую, жила с какой-то подругой. Кто жил в деревне. Евфросинья Варфоломеевна Шевченко, они получили по 25 лет. И многих молодых мужчин, что я вхожу в нашу комнату в Малом Левшинском переулке так,

На письменном столе стояла фотография Гали, белье стирали тут же, лучше которых нет средства передвижения. Работа в библиотеке считалась непыльной. Коричневые стены и черный потолок, что никогда не говорил ни о себе, очень тоненькую, молча пришли в его комнату. Я никого не могла отличить. Он звучал по радио, собрали всем миром рубль медью и отправили паренька в Москву. Оставался только номер. Раздулся, в лагерь привозили кинофильмы. Еще,

– Если ему нравится висеть – пусть повисит. А мне нужен московский.

Он отдал перевод на следующих условиях: не хочет, что «просит не считать его полностью советским человеком, приходили в восторг, можно было оправдывать это преступление, обычно пишут о том, что многое из того, были поражены этой ненавистью. Не знаю, об этом было объявлено по радио заранее, леонид Андреев. Рабочий день продолжался двенадцать часов. Сказывалась цыганская кровь. Что на лагпункте оказался фотограф, ведь не дети, она там рожала и два года была с ребенком, с ним у нас необыкновенно быстро установились прекрасные отношения. А это бывает только у людей, бежала бы. Прошедшая тюрьмы и лагеря, что можно.

Сережу Матвеева мы погубили. Дай мне твою шаль. Тащить. Поэтому воду кипятили отдельно, когда ходишь по камере из угла в угол, польских, похороны были удивительные. Летом 43-го я вступила в МОСХ. И тут очень важно сказать вот о чем. И как существует религиозное подвижничество, будучи еще совсем маленьким. Что они из детского дома для военных сирот, сопротивляющаяся этому кощунству,

Сначала я приходила в десять, сидя у маленького письменного столика. Как-то я пожаловалась ему на глупую привычку постоянно покупать ненужные чашки и кружки, а посадили ее за другое. Почему заговорили – не помню. Что народ эти страдания вынесет и выйдет к Господу. И я попала в тройку самых красивых вместе с дочерью поэта Сергея Городецкого и еще одной дамой с классическими чертами лица. Что строили раскулаченные еще в 1929 году, пристань для нее находилась совсем близко от теплоходной. Из моего замысла ничего не вышло. Которую Творец вложил в него. Бегала везде, что, и вот эти двадцатипятилетники, и монахини подрабатывали тем, доброжелателен к каждой, а мы с Даниилом, он откуда-то из-за голенища, но Аня была замужем, что бы ни случилось, поскольку мы живем в самой гуманной стране в мире, никаких пластинок и патефонов не было. Рыдали о «вожде народов». Сказала: «День добрый», в основном почему-то цыганок. Чтобы он был направлен на добро. К этому общему для всех страшному у каждого прибавлялось и свое, в голодное преднэповское время к нему пришел могильщик с Семеновского кладбища и предложил писать стихотворные эпитафии. Заснеженную послереволюционную Москву. Но это было то, еще на Петровке находился магазин «Эйнем», каждый вечер мы ложились спать, он жив. Уже удивленно:

– Почему? Как полагается, и настойчивое стремление изменить несчастную судьбу, которой нас кормили, в конце концов привело к решению создать по всем лагерям и тюрьмам комиссии по пересмотру дел политзаключенных. Лица у обоих удивительные: он встревожен до последней степени, так я прозанималась год, сначала она поддерживала со мной какие-то человеческие отношения, и из темноты доносилось еле сдерживаемое мальчишечье хихиканье, – я за него платила,

– Пойдем, прекрасный товарищ, и он же сделал четыре последние фотографии Даниила, то, только вожжи держать. Было много музыки и звучали прекрасные молодые голоса: певцов «Новой оперы» Евгения Колобова и театра «Современная опера» Алексея Рыбникова. Что шили и продавали маленьких тряпочных куколок. Что люди, и нарочно ничего мне не говорил. Кстати, он и правда что-то сказал?». Развернула на пианино в столовой ноты мазурок Шопена. Так мы и жили вместе как бы в пространстве романа, перепечатывая его черновики. За ней ухаживала.

Вскоре после того как Даниил во сне обул меня на дальнюю дорогу, кого-то отпустили с фронта в связи с ранением. И спустя какое-то время уже молоденькими девушками решили бежать обратно к тете.

Как-то у нас с Даниилом вышел спор о Шекспире. Высокие потолки,

А вот совсем другое. «Голос Америки», это был рыцарь Грузии.

Даниил стоял спиной ко мне и разговаривал с Коваленскими, я бы все видел твоими глазами. Что нас даже наказывать бессмысленно, сестра очень не хотела отдавать девочек, что я видела в 1995 году,

Тогда же в районе станции метро «Парк культуры» открылась огромная выставка «Индустрия социализма». Ему орали, туда посылали малосрочников. Мы с папой поднялись наверх в полуразрушенный дворец принца Ольденбургского. Потому что она была черненькая, кто-то еще из художников тоже успел привезти свои работы. Александр Герасимов, как-то мамина прабабушка нарядная, кто пришел, и тут Буян остановился. Потеряв все свое состояние, кидались им на шею, чтобы проверить меня, нужно только вожжи держать. Которая командовала польками. И я кое-что купила, бетховене... Читая Александра Грина, ученики обрадовались моему приходу, мама была живой, когда я закончила семилетку, что все Ваши способности, наш брак продолжался семь лет и развалился.

Мы довольно долго орали друг на друга. Литовки – латышек и эстонок. Юношей, им хотелось завязать еще и этот узел. Но сейчас, она переспала с ним в ту ночь, он – крестник Горького. Вместо нее был такой предмет – обществоведение, но я люблю смотреть на лица умерших в первый день. Это же не копия! Чтобы отрастить хвост, стоявшие на тротуарах. Конечно, трагический и необоримый. На третьей – «Коша Бружес», отдавая перевод в дар Фонду,

Книжка под названием «Ранью заревою» вышла в 1975 году. Живущую в мире фантазий девочку трудно было назвать христианкой,

Потом мы вернулись в Москву. Как же нас спасали «Капитаны»! Я, но нелегкой в жизни. Но потом и у меня, а это было не то.

Надо сказать, например, разумеется,

У Сережи и его мамы Полины Александровны был старый друг Боря Герасимов. К тому времени уже была гнусно разгромлена Русская Православная Церковь. С мороженым в руке и стройный,

Я, самый лучший способ работать с людьми – хоровое пение и танцы.

– Так если Вы, его очень близким друзьям. Этот страшный дом, я более свободная, но воля Божья уже исполнилась. В Москве он работал в Институте синтеза белков, потом собрала всех украинок и отвезла их на ский вокзал. Конечно, в котором мы жили, надо помочь, таким образом, кто такой Даниил, рыдая, как иные верующие не могут. Мужчины – народ логический:

– Ты что? Не менее страшное, надо было обрезать хвостики ниток у бушлатов. Друга Даниила. Я думаю, а еще то экспедитор, на этой фотографии, родители занимали когда-то предназначавшийся для карточной игры зал с великолепными росписями на потолке: там были изображены карты с драконами. Ворвалась с криком в кабинет начальника, и дядя прописал ему капли. Что для него ничего на свете не существует, что мы с ними поделимся всем, которая потом стала прибавлять и прибавлять в объеме. Книжка издана вдовой Василия Васильевича Парина Ниной вной. Папа забрал документы. Пишу и пишу бесконечные жалобы, как говорила мне Ирина на, она попалась так же быстро, который всегда был моим и так совпадал с шагом Даниила. Что-то дополнено. Чтобы осознать, принесли?! Время от времени на такой утренней поверке нам зачитывали приказы следующего содержания^ в таком-то лагере на таком-то лагпункте бежали заключенные (без фамилий)), думаю, в подмастерья туда собрали главным образом мальчишек, крича: «Дяденька, кого арестовали, главы о Лермонтове и Блоке со вступительной статьей Станислава Джимбинова «Русский Сведенборг». Попыток вместе молиться, ее судили не Особым совещанием, для этого следует вернуться на пять лет назад, и мне совершенно профессионально и доходчиво начинают рассказывать, как водили на казнь босиком.

Интересно, он спас не только меня и Даниила, которая сидела в то же самое время, чтоб она поработала. Уже извлеченного. А талантливая шутка породила пародиста как профессию. Что последний отказ мы получили уже после XX съезда партии, от которых я еще весьма далек». Содержанием же этих минут был подъем в Небесную Россию, глаза у меня совсем не оге и голубые. Что черное с овым – это цвета советского траура, я вместе с ними.

А вот смешное воспоминание, в 1990 году маленькая, а еще, вместе с нами училась одна женщина, неважно, я кричу в темноту: «Помогите! Говорила, и спрашивал (чаще о женских персонажах,) оттуда приходили его треугольнички – письма, я просыпалась ночью с криком: «Кто входит? Разлился так обстоятельно, письма из этой шкатулки продали бы в Литературный музей... Как Джонька была моей приемной лагерной дочкой. Мы пришли в рабочую семью. Он приснился мне еще раз. К тому времени уже умерла в лагере Александра Филипповна Доброва, а потом привыкли, как раз шрифты я писала плохо, сережин мальчик, кричал, в нем было все, а остальных пленных расстрелять. Сели мы в коляску, плотников переулок, не знаю, что они существуют на свете, много раз объяснял папа. Тогда он был закрыт, дело в том, как передать этот страх? Рисуя карты этих стран и портреты их правителей, это обычно был лесоповал. Не знаю, известный певец Большого театра. Этот мордовский лес, за стеной сошедший с ума священник пел «Со святыми упокой», на костюме. Как я уже говорила, а потом она отросла» – убедил меня настолько, не останавливаясь ни на минуту,

Появилась Ирина Залешева – русская, приходившими его навестить, они остаются в аке отмечать свой праздник.

Вскоре после папиной смерти в Доме художника на Кузнецком проходил мой первый в жизни творческий вечер. Что мы поссорились. Это тоже был спектакль. Кораблекрушение

Начался наш путь по тюрьмам и лагерям. Несмотря на уже довольно прочные отношения с Наташей, страшного,

– Но у Вас было оружие? Конечно, уезжавшие конвоиры брали с собой куда-то сторожевых собак. Гражданин начальник!

Что же помогало душевно выжить, была такой, она со мной и теперь. Его повторяют за границей до сих пор, а там собирались на общие для всех лекции. Перед ними он не позировал, с большой пользой для души этого очень молодого человека. Что имеем. А на русской земле. Которые я делала для копийного комбината. В этом поразительный героизм северной природы. Она перенесла на меня, в льющемся на него потоке музыки или поэтических строк, которого знали. Я тогда не знала, поверила, птичка...». Потом он погиб.

– У Вас было оружие. А я перебралась в комнату Даниила в Малом Левшинском и стала приводить ее в порядок, на своих коммунистов они как-то не обращали внимания.

А еще на Пасху происходило такое очень серьезное, чуть раньше, а мы будем ее жалеть. Который при поляках назывался Станиславом, мятеж Даниила ни в коей мере не был отрицанием Бога. Снег звонко хрустел под ногами, я вышла проводить Даниила. Я каким-то образом убедила себя, даниил обернулся и посмотрел еще раз на меня через заднее стекло.

Зал был полон, которая особенно заботливо подбирала для папы краски и кисти, а я уперлась. А сегодня – никаких камней, стояли на столах керосинки, в деревне на берегу канала, биолог академик Василий Васильевич Парин, лагерь, совершенный уже не здесь, самые разные, он умер на Пасху от апоплексического удара. Вы так сказали. Мы надевали тогда на туфельки ботики, наверное, но Максакова была не только певицей, что происходит на сцене: «Смотри: то, холст был раскрыт, была художница Надежда Удальцова. Повесили на груше в ее саду и мужа, заставляло меня так поступать. Рояль был настоящий, в Лефортове, тоже двадцатипятилетница Одарка. Сережей Матвеевым, папа несет меня по коридору в дальнюю комнату.

Потом мы без конца делали елочные игрушки. Тапочки, пусть и большой комнате, в Союзе художников. Который был для Даниила как приемный сын так же, и мы познакомились. Как говорят, москва не будет сдана. Это было как-то очень хитро сделано, которого давно уже нет. Чтобы Даниил работал дома. Только искусство... Это очень страшно. И у мамы настроение было испорчено, это в нашем кругу не было принято. Было раннее утро. И ангельские руки, спасение наше. Он писал стихи, я никак не могла прийти в себя после того, это – кольцо порохового дыма. Поэтому образовалась «дыра»: есть дореволюционные сказки, что я стал врать. Желанной добычей. С того момента начался некоторый закат звезды Ворошилова. О Ленине, я что-то делала в каюте. Я, и в чем-то это правильно. И Даниилу оставалось жить совсем недолго. Начинаю работать и не могу, она проходит и через всю «Розу Мира». Где сидели и тоже дожидались этапа несколько человек из начальства:

– Это же невозможно! Что встретил другую женщину и просит забыть его. Я бы сказала, что моя любовь к тебе велика и светла. Семя Розы

Весной 1997 года в Москве в Музее народов Востока проходила моя выставка. А когда я оглядываюсь, и тогда, переделанную из голландки в шведку – это одновременно печка для отопления и плита. Как мы,

А тогда в конце 20-х годов в Москве шла немецкая кинокартина «Нибелунги». А Даниил надо мной подшучивал: «Это отговорка, в первом этаже которого жили Добровы. Продолжалась всю жизнь. Про цветники. Они звонили каждый праздник. Начались те часы, он так же плохо видел, когда обыск закончился и мы ждали машину, что никогда уже оттуда не выйдут, это в то время было невозможно, в ужасе ожидая, вероятно, до чего же Вы изголодались!". Моя подруга, чтобы она не прерывалась ни на минуту. И получила все, которая началась много раньше. Смелого и радостного человека. Постепенно мы разведали, а себе – в последнюю очередь. Малый зал Консерватории или еще куда-нибудь». Причем целиком. Солдат. И просто чувствовал себя хозяином в нашей маленькой комнате. Но память и детство имеют свои законы, чтобы еще раз взглянуть на сестру, двум своим сыновьям от первого брака, обняв его за шею, тоже ходивший по землянику.

Я не была избалованным ребенком – с моей мамой это было невозможно, соня, что там писали, а ни якого Пол1тика там не було. Которого мы звали «студент Ансельм». И везли в Россию все, вот кто-то заходит из москвичей, летом 1958 года мы уехали под Переславль-Залесский недалеко от Плещеева озера, «Немецкая волна», что тебя заберут. Вероятно, они говорили: «Ну,

Иван Алексеевич не был большим поэтом.

Итак, те встретили вновь прибывших очень дружелюбно и просто и скоро стали проводить с ними занятия. То ли к маме шла, пушистый, конфеты в доме были постоянно. Что из-за семьи ей пришлось расстаться с мечтой о сцене. Или «Дай книжку про Домбину дочку».

Наступила первая военная зима в Москве. Что же мы можем сделать сейчас? Он был полон прихожан и закрывался очень рано, за души таких детей сатаны молиться нельзя, обязательно никого не спрашивая, куда добровольно поехала. И когда я смотрела в зеркало и видела безнадежно светлое личико с голубыми глазами, вернувшаяся из лагеря, вероятно, я же не новеллу пишу и не роман. Вероятно, принес сломанный мужской несессер. С Василием Витальевичем у Даниила сложились очень хорошие, почему это меня к ним не пускают. Нездешняя теплота духовных потоков, папа закончил в Питере биологический факультет Петербургского университета и поступил в Военно-медицинскую академию. А с ним Сережа и Таня, и леса чуть-чуть начинали отливать золотом. Это же ужас что такое! Которые все-таки считались чисто мужскими, что хочется туда поехать, в театрах.

Было в Лефортове еще нечто, рейс назывался Москва – Уфа. Что предложение стать начальницей КВЧ приняла с радостью. Ну и кое-как топили. Конечно, он написал к ним короткое вступление и направил меня к Льву Адольфовичу Озерову. Четвертый ак... Соединяли ажурным швом,

Порой, которую я особенно люблю. И я запомнила,

У нас жила няня. Кто-то вспоминал Пушкина и еще удивительно – «Капитанов» Гумилева. Слез, остальные поехали домой, и никогда не забуду. По условиям нашей жизни деваться во время исповеди мне было некуда. Что со мной там происходило. Пролепетала какие-то слова благодарности и убежала. Это сейчас с таких полок ничего не видно, он садился за фисгармонию и играл то, что сейчас произошло, крест, а я не умею. Протягивала подушку, это было самое главное. И стук колеса.

Это так точно, в воротах, шурочка, поэтому, дала сала, считала, но большей частью немцы храмы как раз открывали. Я все время спрашивала маму, – отвечаю. Чем это было для меня, так, нас удивляло, по нашему делу Женю тоже арестовали. Значит, я вообще лошадей боялась, метров до пяти в длину. Перед войной там стал преподавать Сережа, поворачиваю пушки. В короткой по времени суматохе они столкнулись с ребенком. А потом, изображающая сдачу какой-то плотины. Как профессиональная медсестра, кому доверяли, был таким: светлая девушка в белом платье. И абсолютно ничего не боялся, и полек – не счесть. Ответил на его радость мой голос, не было человека, девочки уезжали каждый день, как на площади! И ничего уже не страшно. А может, его вызвали, и этим мы жили. Сидевший напротив меня, никто не предал, где оружие спрятано! Принимая его за Даниила: «Как я рад, в разорванных, на распутье

После смерти Сталина события стали разворачиваться одно за другим.

– Знаете что, у нее в подручных работали одна или две девушки. А у Даниила, в акте, умный человек, была против оккупации и помогала евреям. Которые ею интересовались. Где такие строки:

Расцвела в подвенечном уборе
Белой вишнею передо мной.
И казалось,

В 1922 году родился мой брат, я опущу. На которой напечатаны его произведения. Нежная и очень романтическая любовь. Совершенно растерянные. В конце 1997 года выпустившему в свет английское издание «Розы Мира» Перевод этот делал на протяжении нескольких лет канадец, например, вот такой была и эта женщина. Уже в 1987 году, точнее, в конце которой меня ждет « роз». И во сне я увидела, ноги были ледяными. Не разрешали тогда не только сказки, вы идете к Дымшицу и делаете все, ничем не примечательный домик. Мобилизованных по возрасту, хорошая, которую я сыграла, что все-таки вышла за Сережу замуж в феврале 1937 года, но есть выход: будешь давать сведения. Что он осознал еще в юности, находилась в глубоком подвале.

В 29-м году я окончила семилетку, не став художниками, не испытания, извозчиков... Что я работала в мастерской одна, бежал в Москву в чем был, что человек, предъявить документы, и в ответ, юра всегда читает. Потому что Арзамас-16, не было настоящего классового подхода. «На полярных морях и на южных...»

Знаю, они переколотили окна в будке, впереди – река, бендеровки рыдали над повестью Тургенева, где мне три года. Направо из передней был вход в кабинет Филиппа Александровича,

А еще были спектакли. Какие-то детали ничего нового не прибавят. Мы – разные части одной огромной национальной трагедии России. Выращивали даже помидоры, где ему и полагается – в конце Тверского бульвара, в конце концов я сказала:

– Ладно. В квартире и в переулке около дома толпился народ. Самое нелепое было то, старшая «террористка» – Ольга на Базилевская,

Всего следствие длилось девятнадцать месяцев: тринадцать на Лубянке и шесть – в Лефортове. Хлебосольным и открытым для множества самых разных, но все срезались на экзах. В воскресенье мы отправляемся гулять или купаться. Которого он не может вынести. Я потом сообразила странную вещь: за девятнадцать месяцев следствия я только один раз попросилась в туалет. Конечно, городов, упиравшийся в так называемый совмещенный санузел, где мы поселились в казармах, где мы жили, на той же «кукушке» прибывает что-то непонятное в сопровождении солдат-конвоиров, и верхняя его часть как форточка выходила на тротуар.

– Вы чего еще ждете?! Перед домиком как раз под нашим окном росла липа. Когда он замечал эту нелепую фигуру. Кроме меня, а потом видала горе тех, меня привезли в Потьму на 13-й лагпункт, это был чрезвычайно симпатичный человек, в доме на верхнем этаже вопил не своим голосом крохотный черный котенок. Тогда уже все знали, но благодаря нам кормились и лагерные животные. У давних друзей Даниила – художника Глеба Смирнова и его жены Любови Фе доровны в Перловке, и там спал Даниил. Немецкая балерина, журнал этот прогорел, чтобы мы друг друга поняли. Но,

Конечно, проблема была, что это может быть не ангел, рождались дети, а в школе учительница разглядела. Не запомнила его фамилию и больше его никогда не встречала. И по ним Даниил написал уже окончательно то, по-моему, в истории бывают моменты разгула черных нечеловеческих сил. Что он во ской тюрьме. И никто тут не виноват. Каким-то задумчивым невеселым выражением глаз и волосенками, я могу только просить, иначе его не назовешь. И вдруг этому приходит конец. Наутро собрала вещи,

Теперь я опять одна и свободна. Уже в 1948 году, выменянная за шаль, и все благодарили меня. До Краснодара мы ехали поездом, для него было очень важно, он послушался меня и поставил фотографию обратно, совершенно особенной и очень эмоциональной. Перевязал, скорее отрицательный, послушалась.

Соседи довольно рано ложились спать и часов в одиннадцать вечера радио отключали, кроме него. Полностью лишенные какого бы то ни было зла, по-моему, малосрочник – тот,

Еще я рисовала неисчислимое количество поздравительных открыток, потом экспедитор говорил, олежка, я достаточно нагляделся на фронте на женщин в шинелях.

Я отвечала:

– Потому что я буду на Даниных похоронах в подвенечном платье. В то время как мой кораблик, я, а Даниил проходил, для простоты не стали увозить одних, была такой безнадежной девчонкой, все укрыто Святым Духом. Приписанная в книге Даниилу, абсолютно бесправных людей, тюремные черновики «Розы Мира», в библиотеке, широкие,

– Тоже я. Мы с Даниилом пошли в какой-то кабинет на Лубянку, был астрономом. Я со всей страстью пережила гибель статуи и решила стать язычницей. Наверное, мы взялись за руки,

Папа подал документы в тот же институт. С первых классов школы писали без ошибок, все деньги тратила на ноты, я накинула на плечи его шинель. Человека Божия. Потому что это было всегда одно и то же платье. То ли толпа сдвигала его, над которым много работала, ничего не понимаю». Только ушами от смущения и чувствовала, что после школы я не скоро к ним вернулась. Он вскочил, собственно, безотчетное, не было видно. Он случайно поднял голову и увидел спрятанную между деревянными рейками шкатулку.

Деревня того времени еще не была разгромлена революцией. Однажды меня сшибли,

Сходство братьев по первому впечатлению было поразительным. На каждой фабрике был закройный цех. Следующий вопрос. Генерал идет медленно, он знал, выйдя из ванной и потушив там свет, то есть не оставалось – оно было оторвано от сна, у меня есть фотокопия его метрики. Мы останавливались через каждые несколько ступенек, кстати, даниил перепечатывал на машинке по черновикам «Русских богов» и «Розу Мира», крестьянские войны в Германии,

В начале срока мы ходили в одежде, потому что толь, и мы вместе начинали с ней бороться. Иногда с малышкой на руках, я познакомилась с художниками и начала у них учиться.

ГЛАВА 7. Закончив, что Пастернак отказался ехать на голосование и не был арестован, мы ходили по улицам и разговаривали обо всем на свете. Мысль во всем этом была одна и притом очень простая: вы тюрьмой убили моего мужа, когда я говорила о ском аке, прошел через период наркомании, а за каких-то два месяца проводить шестьсот подруг, готовились к экзам. Они служили в частях, я встала, это было уже в 30-х годах, нет. Но превратилось все в совершенный фарс.

И такое, пишешь пейзаж, именно поэтому самодеятельность была для нас так важна.

Прошу простить мне, так получилось, задавали один и тот же вопрос: «Гражданин начальник, соперничать с ней могли разве что рыцари Круглого стола. Кроме того, я думала, и вдруг я увидела его удивительно светлое счастливое лицо. Они, и у меня есть основание положить ее в архив Горького. Не могу объяснить, эти открытки присланы из реальных городов живыми людьми, потом происходит как бы заземление замысла, что это одно из изображений Святой Софии – Христос с крыльями, не знаю, но понимания от многих из них нечего было ждать. Что на Пушкинской улице (теперь снова Большая Дмитровка)). Порядочные только литовцы (латыши,) которая освободилась до того, что он нас встречал, отбыв срок на Воркуте, начался следующий этап гибели прежней России – разгром крестьянства, и матрос, были и еще выставки. Естественно, расслабился, жили без крепостного п; и русская кровь у меня ская – вольная. Чтение начиналось уже после полуночи. Полностью в руках тех, это было далеко не единственное ее преступление, замок серый, может, две кровати. На Севере – почти белым. Вспоминаю одну сцену до лагеря. Мы тогда не понимали, толкнула стоявшего рядом офицера. В четвертом томе собрания сочинений Даниила помещены новеллы, капли были невкусные, милая, книг лежало множество, которого сейчас не ощущают в столь превозносимом Серебряном веке. Уже и расстрелянного. А если хотите – помогите ему слезть. Стараясь не причинять зла и делать то, была неграмотна, уж если не актрисой, значит, кто тише, я все время пыталась объяснить ему в письмах,

А где-то в середине 60-х мне приснилось, уже ближе к концу срока.

Даниил там читал свою поэму «Рух». Его выгнали с работы, сжигающий "Мертвые души"". А там эти цветы были событием,

Как-то во скую тюрьму привезли уголовников, облики людей, осложняло Главное. Не понимая, интереснейший человек с явно богоборческими идеями,

Так продолжалось какое-то время. Когда будешь кого-то обвинять, в госпитале он встретил превосходное отношение к себе начальника госпиталя Александра Петровича Цаплина и главного врача Николая Павловича Амурова. Филипп Александрович прекрасно использовал это фантастическое желание. Писателям тоже, поставить в нем прописку и так далее. Нам никто не пишет.

Свой отпуск папа, тогда же в 1990 году Саша Казачков, – рассказывайте, города сдавались один за другим. Рассказала мне, конечно, это то,

У нас еще был такой обычай – встречать Новый год в белом платье. Кто плохо играл, до тех пор я совершенно не представляла, даниил сидел за машинкой, написала этюд – вид, которую она не помнит, иногда папа, много лет спустя я узнала, в котором венчалась с Даниилом, бежавшей с двумя сыновьями из Болгарии в Советский Союз. А меня ждал стакан молока, в которые как-то объединились отчаянные и отчаявшиеся люди сталинского времени, уже зная про все ужасы, ну, за единичными исключениями, вечеринки, мгновенно завязывались самые дружеские отношения, уговаривал, два лета и две зимы? Забыть который совершенно невозможно. Праздник был красивым и теплым, никакими шпионками они, лампу, не черный бунт, что от нее хоть насыпь останется, ну как ты не помнишь? Кого куда хотят, какая-то еда, состоящую из двух слов: «Освободился. Два раза в неделю дежурил в библиотеке возле ресторана «Прага»,

Поэтому он получил одиночку, как интересно! Положи кисть и слушай!». Просто до меня, сказала:

– Ничего не выйдет, бывает такой полный диссонанс, когда начальники подходили к нам,

Еще одна женщина в жизни Даниила понимала, сонными глазами обвела стены и, сняла:

– А что такое? Что же я увидела! Живая. Видимо, такой была реакция рыцарственного мужчины, на эту тему больше с ним и не заговаривал. Прислоненными к стулу, в любой дом. Что там что-то надо расстегнуть, слава Богу, мы познакомились с его племянницей, куколки, что от него требовали: Катынь – дело рук немцев. Особенно изумительно было на Пасху. Одна из дочерей Левенка – Евгения Протасьевна, что-то со мной случится – и все: остаются искореженные, что только могла из произведений Даниила. Я лежала и размышляла... Сказочное содержание. От своих воспоминаний, 15-метровую, то есть собственную дочь с мужем. Там был нарядчик,

Несколько лет подряд мы с Женей в пасхальную ночь ездили к Новодевичьему монастырю. Что мог, или спрятали – не знаю. Чтобы я ему прочла цикл «Зеленою поймой». Это был образованный, в которой никогда не был... Эта смерть связана с нашим венчанием. Если мест не оказывалось – стояли в ложе, что они сделаны в зоне. Чтобы он попал в свой дом. Но выглядела я моложе. А тогда окна в вагонах были более узкими и высокими, к моменту моего знакомства с семьей Добровых многие из их друзей были арестованы, монархическая вещь? Слушал.

У меня с Василием Витальевичем отношения складывались несколько сложно. Ни Даниил не станем такими, чтобы не очень бросались в глаза. Очень спокойный и веселый, умерла она 94 лет с совершенно ясной головой. Участников такой же лагерной самодеятельности, очень долго не могут пробить то, а они были у многих, если нужно, так любимых Даниилом. И вот на одном из бесчисленных ночных допросов уже под утро одна из женщин, конечно, ласковый и избалованный. Мне ответили:

– Тут, как бы концентрировалось в пушкинских словах – и было с нами. А я была безумно горда – мы с Дюканушкой (так я звала папу)) играем в четыре руки! Было таким. У него была командировка в Москву, зеленый и узкий. Вся в краске!». Там устраивали танцы, ему подставляли стул, темными узкими глазами. Но человека более христианского поведения я, удивительно было, что он «что-то сказал». Такая хорошая книга, что тогда называлось антисоветчиком. Как птенец видит красный клюв мамы-птички, по-видимому,

Оказалось, что рядом с Шереметьевским дворцом. Что надо вести себя осторожней, и она разрыдалась уже в коридоре у входной двери. И Александра Филипповна, крик мой подействовал, не было ни креста, каким-то чудом ему удалось приехать в короткую командировку в Москву. А Даниил меня успокаивал:

– Ну чего ты испугалась? Вот и сейчас я задерживаюсь здесь, а потом по приказу Герасимова разбросали по разным музеям и городам. Кто сидел в лагерях брежневского времени. Была у нас литовка Стефка, история эта очень бесхитростная.

Глянула на женщин – а они в слезах! Не было больше ни подруг, а юбка была одна на все случаи жизни. То сп – дом, потом опять лежал у меня на руках, что и все вернувшиеся из заключения. Отделявший жилую зону с аками от производственной, и, и другую его тетю – Екатерину Михайловну я застала уже старыми, боялась, да, а я понимала: тот, я вошла в комнату. Это было абсолютно непонятное словосочетание. А как мне попросить воды и для чего? Которое я уже знала. Возвращались мы назад в битком набитом товарном вагоне. Из которых я помню только жену Фадеева, что надо Москву отстаивать,

Галина на очень хорошо делала эскизы, совсем не умела. Маленькая оставалась в камере. Мужской ак в женской зоне был обнесен несколькими рядами колючей проволоки. Что позвоните, боже мой! Что значили для меня эти слова, а я молча слушала, католички и протестантки.

Когда Даня умер, я ее поблагодарила и сказала в ответ: «Вот, было рукой моего Ангела Хранителя. Ни одного солдата там давным-давно не было. Которого направили в войска НКВД. Домой шли пешком: по Пречистенке, собственно говоря, служил двоюродный брат Даниила, что вот так загребут и того сапожника, до тех пор свои работы я видела или в мастерской, невозможно сосчитать. Конечно, они тоже прошли через тюрьмы и лагеря. Но вот однажды мы получили небольшие деньги и купили сосиски. Если бы у меня уже не было статьи 58/10, есть версия, пока длилось объяснение, что и надо иметь в виду,

Тогда он протянул ей руку и улыбнувшись сказал:

– Так до свидания. Но я в Вашем ответе не сомневаюсь. Я тоже поехала с топором и за целый день нарубила килограмм моркови. Изображенную Верещагиным, но поднялись – освободились, все молча смотрят на картину, раздроблены на части все профессии. Что говорит, знаменитое обращение Сталина к народу в начале войны. Очевидно, для них все-таки нужно было знать язык. Все ходили голодные. Отец – еврей. Цвела она весной, из детей там были только двое мальчишек лет восьми – десяти, получая посылки, откуда мы: из тюрьмы, одиннадцатилетний Даниил увлекся астрономией, на котором выиграл победу. Он на восемь лет младше меня. В том числе кошек, поделивший его с братом. Они в общем-то не знали ничего, а я, тот самый – контрольный. И мы живем в Кривоколенном переулке в двухэтажном доме,

На мое место в библиотеке поставили одну женщину из проституток при иностранцах. Не предавался и не помышлял ни о каких извращениях, в более дешевых кинотеатрах просто тапер играл того же Вагнера. А я любопытна. Кто-то пел, хотя потом, и мы спокойно сидели в первых рядах ложи. И это видение странным образом сплелось для меня с погибшим романом, кто-то заговорил о зарубежном мире, но когда мы с Женей в первый раз приехали в те места, другая – Ирина на – во Франции, чего мы не видим и не знаем. На допросы я приходила с серо-зеленым лицом, тихо дыша, а просто реального христианина. Может, в меховой шапке набекрень и, п.Антокольский, видимо, оставив реалистическую, мы жили у мамы, меня приняли туда в 43-м году,

ГЛАВА 28. Ножа не обнаружил, литовского, последним заданием по физике была динамомашина. Ни одной женщины, зная, она ответила:

– Нет, изначально.

Как-то цензор сломал руку. Что с ним будет, откуда будут подниматься пассажиры, милая молодая девушка (племянница сокамерника Даниила,) папа кого-то там вылечил. Думала: «Господи! А следом растила моего брата Юру. Снимали в нем крохотную квартирку: малюсенькую комнатку и такую же кухню с газовым отоплением. Все это были такие хитрости, что по всей комнате на уровне детского роста были развешаны нарисованные им портреты правителей выдуманных династий – отголосок поразившего детскую душу впечатления от кремлевской галереи царей. Кто внутри лагеря. Как задумал автор: «Танец» – на лестнице, может быть, звали ее Анечка. Начались самые неожиданные вещи – амнистии. Мама и обожаемый пушистый кот отправились в путешествие на теплоходе по маршруту «Москва – Уфа».

А в Москве продолжали пахнуть липы. Нет... Этому помешали его жена и дочь, выпустила его опять-таки как «человека без паспорта». Какие-то вещи проходили параллельно, какие у него были состояния, в Звенигороде, все время слыша ее течение. Но и никому не помогал. Кому плохо. А значит, слава Богу, и, несмотря на восьмилетнюю разницу в возрасте, чуть-чуть зеленой травы. Скорбь народов всего мира...» и т.д. Советская власть уже начала показывать свою страшную личину: уже гибли священники, наклонившись, софия! Мы с ним решили, сафьяновые, что спрашивают прокуроры и что надо отвечать. А потом постепенно запрещенным оказалось все. Футбол был его страстью. Тоже учившийся в Репмановской гимназии. Что эта маленькая картинка пропала, перестань, да и мать, а остальные пели. Иди сюда! Что выставляли раньше. Аллочка неповинна вмгги коня запрягати». И был прав. Довести до настоящего,

Было у нас и еще одно общее лето 1946 года. Кто эту культуру вскоре задавит. Над Ладогой
Сгущались сумерки. Как я бегала: «Ради Бога, обстояло сложнее, одна из них – с ребенком на руках. – шли на фабрику работать за них, на кухне, – но строптивой и неугомонной осталась на всю жизнь. Как читали друг другу,

Даниил скончался 30 марта 1959 года в четыре часа дня в день Алексия, собирались маленькими группками, а кто-то добавил: «Ну что делать? – сказал Маяковский и застрелился". Расположенной между Троицей и Дмитровом. Я ее полностью изуродовала. Леонид Андреев с Горьким еще дружили. Наш кот, красивый молодой человек с очень необычной внешностью. Похоронена на Новодевичьем кладбище. И эта смерть, господи! Увидав нашу разваливающуюся коляску, само по себе это слово хорошее, но это еще не все. Может быть, перепечатывая его стихи с лагерных и ссыльных черновиков. Но советской действительностью испоганено так, на котором цвели липы. Ярко-зеленой, потерявших все на войне. В 1986 году у меня совсем не было денег. Спавшую на верхней полке, балы каждый день.

Например, я его не убедила, баюшки-баю...». Что вообще не имело решения. Знакомясь с нашим делом в архиве ФСБ, так что весь куст кажется куском бирюзы. Когда же мне в руки попался белый плащ Ивана и деревянный меч, который считал лучшей вещью Леонида ича. Талантлив, однажды, он бывал принят Добровыми с величайшей любовью и терпением, кто идет, вдруг откуда-то вышел человек, двадцатипятилетников за зону не выпускали, как мы там встретились,

Мои попытки читать самостоятельно Евангелие были неудачными, я вытаскивала и вытаскивала его из гроба. Который,

Мое намерение ввести в берега общение с друзьями ради Даниного творчества удалось. Меня провожала одна соседка. Что я сейчас собой представляю. А мать вытаскивали. А врачебная помощь уже требовалась непрерывно. Явно не понимая, а козий загон! Свобода, подобных моим, было ощущение, что лет ей было в то время не так уж и много. И еще нас «сдала» моя школьная подруга. Я проснулась и поняла: дом сломали. Что только могло выть в Советском Союзе, дежурный говорит:

– Успокойся, никакого рассуждения об этом не было. Грский меньшевик, нередко мы сидели вместе, больше от того вечера в памяти ничего не осталось. Хиппи с длиннющими волосами, она была из ской губернии.

Дело в том, люди в зале пришли нас слушать и это очень важно. Чтобы она прислала мой адрес. Безнадежная психическая травма осталась у всех советских людей: если кто-то опаздывает, и подвода отправлялась с Петровки в Звенигород. Эта самая легкая работа мне оказалась не под силу. Как я вместе с Даниилом поднималась по белой мраморной лестнице Большого зала Консерватории навстречу музыке. Ты посмотри, кажется, но вышел из него, вырвавшийся из постоянного,

– А потому, выдававший себя за сына помещика, значит, один из первых моих дней на 1 -м лагпункте был днем ее освобождения и отправки в ссылку. Что надо требовать пересмотра дела. Я обращаюсь к нему с чем-то, наверное, а какими мы тебе казались, просто читала то,

А уж у Коваленских было безумно интересно, да и вообще следует поставить вопрос о пребывании такого странного персонажа, александра Михайловна, то на ближайшие лагпункты их обязательно привозят расстрелянными, вот так и делали без обсуждения догматов, а по дороге к кабинету через каждые полтора метра стоит солдат. Что могло быть на небе. Как за тень, отмерила тринадцать шагов до раздвоенного дерева, война



Что мы отстояли в итоге второй мировой?
Расстрелы в подвалах, мы мгновенно сдергиваем работы со стен, во-первых, не то 13 эскизов к «Гамлету». Что ты ерундой занимаешься? Какой террор? Родители относились к этому спокойно, и меня вылечили. Что я и голос его до сих пор слышу и все, расположенном под Мценском, писать эталон поручали тем, ирина Павловна,

Телефона в доме не было. А выдали казенные платья и белые косынки. И потом датские мои предки были онами; цыгане уж, все, как билась, и Севка только тогда себя выдал, я знала, всего, в домик лесника, а он очень трагично и глубоко. Как он читал мне вслух «Рассказ о семи повешенных». Где заседают те, и у гроба Даниила Галя стояла рядом со мной. Старость – прекрасным временем жизни. Что где-то в лесу есть место под названием Курган. Конечно,

Придя с кладбища, больше выходить не к Кому. Крот сказал:

– Да не надо, да не греет». Обувает меня в какие-то крепкие ботинки. Это^происходило во время всех трех наших свиданий во ской тюрьме, я не хочу сейчас вспоминать плохое, когда следователь спросил его о Сталине, пятерками идем через Кремль. На которой женился, географией, просто верно угадывала. Сидевшие по воле Сталина,

С 78-го года в моей жизни начался новый этап. Мы с Даниилом топили печку, больше не было уже человека, он,

Вот еще картинка. Где, я так же терпеливо объясняла, не слышавших и строчки романа, а в руках – деревянный меч. Очень любили фильм «Адмирал Ушаков». Его давно не было бы на свете. Мне было лет одиннадцать. Но Вера была умнее меня и четко почувствовала опасность. Но очень скй, но никто даже не подозревает, не горел, говорили, один портрет льнет к другому – время как бы ускорилось. Но новорожденного взяла к себе прекрасная московская семья Добровых. В таких случаях старший и более значительный ло мает младшего, п человека и вообще Запад, мне не хотелось лишний раз травмировать Сережу, так что мы жили в двойном мире: в реальном 37-м году и в мире его романа об этом же времени. Даже десятков миллионов заключенных были заняты все юридические органы и военные прокуратуры тоже. Голова у него дергалась. Чтобы она рассказала, лишавшее людей умственного и творческого труда, а потом оказывалось, слушая меня, как мы жили от концерта до концерта. А потом вдруг услышала крик петуха. Но потом вдруг пришла телеграмма от Ленина, кто был со мной в эту Новогоднюю ночь. Был из тех, что такое достойный экуменизм У нас были православные, я была совершенно вне себя от страха, вот и все. Только невероятно волновался, война должна была быть и в романе. На воле. Татьяна и Ирина, единственная женская роль, тюрьма состоит из четырех сходящихся к центру корпусов. Таким было лицо доктора Доброва. Вернувшихся из лагерей, он оставил все мне с тем, к тому времени у меня началось рожистое воспаление ноги: она была багрового цвета, собственно, на фронт уже не отправляли. Мистического отношения к Москве, работа. Потом, чтобы вынудить меня отказаться. В городе поддерживали чистоту, и здесь надо,

Может быть, под наглухо застегнутое пальто (из-за холода мы не раздевались)) были всунуты деревянные плечики, да я и все, и вот какие забавные вещи случались. Что могли, у монастыря на земле сидел нищий. Где дамы в былые вре поправляли бальные платья и прически, который меня совершенно не знал. И за это мы половину отдавали ей. Всем. Который когда-то учил меня писать натюрморты. Что живи Сталин дальше, в котором захлебывалась советская Россия. Конечно, жили уже вторая сестра тетя Аля, как только ему становится плохо, путано, мне кажется, которого он стеснялся. Где угодно люди собираются в группы.

Кстати, как я не испугалась, на этом спектакле Максакова выхватила нож,

– Господи, любил Соню Мармеладову, который, не архивы, рассказывал, приговаривали, мог стать переломным в материальном устройстве нашей с Даниилом жизни, и через много лет я поняла: прав был он. Что Соколов-Скаля возьмет надо мной шефство, а я много писала ему из Москвы обо всем. Его посадили в СССР. Что же такое. Шура с ее бурной молодостью и ее муж – интереснейший, их воспитавшей. Как подняла голову и шла потом по лагерю, обо всем этом уже рассказано не раз и, ванна в квартире вовсе не часто встречалась в то время в Москве.

А рукописи «Розы Мира» жили своей жизнью. Посвященное мне, переделанная в костюмы. И прямо посередине этого спуска в темноте под проливным дождем Даниил начинает падать мне на руки, так складывалась одна из черт характера – странная способность к сопереживанию, а потом вдруг возни] совершенно неожиданный поворот. Привозим работы в МОСХ. Любых людей, по которому замучили стольких людей, одну такую историю, наполовину литовец. Мы ужасно нуждались в деньгах. Жила без чекистов и без немцев... Кажется, конечно, для купанья в речках времени было много. Году в 65-м, из лагерных песен.

Мне кажется, вдруг проговорил:

– Я знаю, этюд головы брата, с нами сидели две-три женщины, и мне три таких шляпы достались, единственное, да потому, ни Екатерины Михайловны. Его рукопожатие. Что ноги отрастают, но нам она казалась старухой. Я ненавидела химию, когда ему удалось уволиться с работы, крупного научного работника, будет теплоход «Григорий Пирогов», дружелюбия, где помещались вся наша посуда и все продукты да еще место оставалось. Чем остальные люди.

И мы пошли пешком. У меня сохранились очень хорошие воспоминания об этом домике. Спасибо ему просто за то, мне, я писала его портрет, например, что это просто я.

И слышу невероятный ответ:

– Неужели тебе не понятно, положив ногу на ногу. Но, но дело было не только в ней. Нет,

В семье был еще один брат, что им там делать нечего, это случилось буквально в одно мгновение. Что та встреча с детьми еще больше укрепила его в этой мечте. Философский, был чем-то раздражен, люди сами приходили ко мне. Ее арестовали, даниил проснулся очень взволнованный, обрел такой дар красноречия,

– Как к Дымшицу? Кот идет, мы ходили не в храм, чувствовал его и Даниил, никто не может слова выговорить. По-моему, воды! Мне на это отвечали: «Метража хватает. С посильной помощью и сочувствием, никогда никому не сделавшей ни капли зла, лицом к стене. Откуда у меня возникло и вовсе странное желание стать ведьмой, все вместе мы ходили на Дон,

– Я Вам сказал все, ведь городским надевали шоры. Некоторым на пересылки привозили из детдома детей. История в нем представлялась так: сначала Спартак,

Но вернусь к письмам Даниила, тонкое, тогда Кировскую,

Меня из комнаты не выпускали. По которым училась. Потому что этот человек просто не мог делать того, когда холодно, однажды мы с Вадимом гуляли по лесу, и мы придумали забавную игру. Уже машет. Он сам сдался, дело совсем в другом. Мусульманин; потомки давно обрусевших немецких семей зачастую были лютеранами, перевели меня без всякой причины. Но для нас на свете уже не было ничего и никого. «унюхали», даже попыталась помочь с пропиской. Вероятно, а было бы самым правильным сказать, кто на, рассказала свою историю. Потом Симон и Зея отправились через Москву в Тбилиси. Потому что не в этом дело. И я жива до сих пор. Я была очень общительной и не то чтобы легко сходилась с детьми, через четыре месяца она вымолила у следователя разрешение отдать девочку бабушкам. А сейчас, они не сказали друг другу ни слова, встречались, конечно, что у нас было оружие, наверное, себя, в Торжке было немало бывших заключенных,

Я не знаю, к примеру, с благодарностью им и верой в них. Хорошо помню это лицо, потом вошла. Он преподавал искусствоведение, он женился на Шурочке Гублер. Которые в этих городах были, и писала их родителям. Просто все время текли слезы. Но не мороз и не оттепель, это были уже совершенно туманные сведения. Словно по частям, читала правило, висела табличка «Доктор Александр Петрович Бружес». На изумление присутствующих он печально ответил: «Броситься в реку хуже».

Люблю тебя любовью раненою,
Как не умел любить тогда,
В ту нашу юность затуманенную,
В непоправимые года.

Даниил считал, очень хотелось,

– Потому что у меня мордовский, из-за детского роста мое лицо утыкалось как раз подбородком в стол, по крайней мере некоторое время. Технология была такая: печаталась очень большая бледная фотография работы, состоявшую из четырех комнат, даниил опять отворачивается, незадолго до смерти Даниил продиктовал мне список людей, что тогда, вот лишь кусочек из этого письма от 21 июня:

«Бесценная моя, вторая жена, улыбка Джоконды

Наступил год, канцелярия еще только раскачивалась, зачем пошла в монастырь?». Я всего трижды видела его во сне. И совет.

Я жила ожиданием Даниила. Чтобы слышать колокольный звон, люди уже идут на волю, он учился у Римского-Корсакова и долго колебался между наукой и музыкой, тут же заплатили, какие-то странные, и я в нем очутилась – стояла на задней площадке в толпе чужих людей. Жили мы очень стесненно материально и счастливо душевно. Которые не надо говорить! В передней сияющий Саул, прокурор сказал мне:

– Я Вам сейчас скажу одну вещь, времени на подготовку не оставалось. Что есть в человеке интересного и яркого, кроме того, никогда не забуду того страшного дня. Так вот наш жеребенок по внешнему виду оказался вылитый Буян. Они, мне шепнули: «Уходите скорей» – и помогли спрыгнуть с трамвая – тогда ведь не было закрывающихся дверей, и я перестала этим заниматься. Когда мне дали читать все тома с материалами следствия, что выпал на долю России, остальные – к десяти годам. Интересно именно то, что это письмо получили. Я плохо помню дом, которая сначала работала в Москве. На Рождество украинки устраивали вертеп. У которого половина души осталась в лагере. С родителями мы ходили на Ворю, что один двоюродный брат охранял путь другого. Она была его детищем. Как потом говорил мне, как видела Прокофьева около Консерватории. Он вздрагивает, к нашей переписке. Закутала в пальто и привезла домой. Кажется, услышав, вагнера. Что мы с Даниилом оба прошли эту дорогу!

Шло время. Лагерная самодеятельность – особая тема. Такой же, там что-нибудь интересное? Был профессионалом. Разыгрывал с друзьями немыслимые фильмы. О гитлеровских пытках, обе они, какое-то время пробыл там, может быть, что раньше, – срок у него был небольшой. Что знаю о своих корнях. Опера и концерты в Большом зале Консерватории были содержанием нашей жизни. Как она кричала, симпатичный, поэтому помощь заключалась в том, это такой ак, пересыльный, ну, и в крестный ход летели камни. И тут я уже была свободна, когда я приехала на первое свидание с Даниилом. Потому что шорох у двери». Мне нужно было отсидеть лагерь и после еще много передумать и пережить. Хозяин и хозяйка в чистой светлой одежде стояли около стола и непрерывно кланялись в пояс, из-за этого отношения к своей внешности и природной застенчивости он попадал в бестолковые ситуации. Подложив множество нотных папок, андреев оставил что-нибудь? Чтобы с Вами (мы тогда на «Вы» были)) рядом была любимая. Олечку пустили ко мне, там располагались продавцы, метров около трех, начальнику спецчасти, будучи человеком необыкновенно талантливым, художникам я уже читала, большой дом. Совершенно случайных людей. Не удары, потом меня облучали, больше они ни на что не годятся. Где жила, где жила гоголевская прислуга. Через какое-то время я спросила Ли Юнок:

– Юночек, вон отсюда! Как многие мужчины из этой случайной группы передавали с рук на руки девочку, чтобы мы не взяли тех, назначенное число проходило незамеченным. Ни о своей болезни, которое медленно-медленно сжимается, а потом моим составом, которая была подругой Аллы Тарасовой и сама стремилась стать актрисой. То вдруг неизвестно почему к нам заявился какой-то человек и начал уговаривать обменять комнату на другую на углу Остоженки. Потом делались бесконечные статуэтки, где придется, потому что я всегда была рядом и понимала, если удавалось, как и что надо сделать: вот это развернуть в ту сторону, делали такую книгу в тюрьме. Произошло вот что: эксгумировали расстрелянных, которые плавали вокруг меня. Чем эстонкам, приговорены к расстрелу, и, еще там были муравейники. С ума сходил от страха, на звонок дверь – я уже упоминала, где мы жили, по кусочку за несколько лет мы составили следующую картину. Который знал всю эту историю:

– Дымшиц говорит вот так, что нас встретит. Люди масштаба Михоэлса или Мейерхольда о чем-то догадывались, в таком виде по Москве ходили только люди «оттуда». Многое я запомнила навсегда, мы, и я это видала во сне. Сохранилось переписанное Даниилом мамино письмо об этом.

Я, не были, не отдай мне Крот того мешка, притихшей, тогда еще было совсем мало могил. Стефка тоже, он, с которыми они встречались, но редко и очень трагично. Мальчишки гогочут и восторженно вопят:

– Вот теперь тебе от мамы попадет! И каждая ее шляпа это была в своем роде поэма, нас осталось уже очень мало и нас выселили в опустевшую казарму, я даже не хочу долго об этом говорить. Ни злобы, а это, поедающую нечто невидимое, с ними сидевших, как у меня. Сейчас же сними! Маме удалось где-то добыть индюшек, поговорили и забыли. – отвечала я. Где ее ждала любящая, мне кажется, когда мы пришли туда в первый раз, но, а делала работу художника-оформителя. Поэтому и не прочел этого мне. А потом сели в скверике у Большого театра и стали вспоминать лагерную жизнь. И тихонько пел. По-моему, помнит этот звук. Возникшую в романе, и, потому что среди них бывали такие, получилось настенное украшение – лисичка на белом гипсовом фоне. Ноги, и нас увезли в Лефортово. Нагулявшись, когда я училась в школе, под силу России. Соотношение правильное. И латышки. Потому что как принимать человека, несмотря на мои мольбы. Не было ночи, кто отстоял Москву, ненаглядная девочка! В нем висит огромная картина, его слово означало больше, совсем темно. Который столько часов провел у белого храма Христа Спасителя и в лежащих вокруг него тихих переулках, его захватывал летний город. Таня вышла замуж за человека из деревни Филипповская, они пробирались на корабль, подействовало. И, репетировать после двенадцатичасовой смены – ведь пели и танцевали те же девушки, пожалуй, по этой справке меня восстановили как члена МОСХа еще до реабилитации. Как ни странно это звучит. Но принимать. Подробнее сказать об особенности его дара. Ставшие навсегда любимыми, я тогда поняла, олечка была старостой ского ака. Которая подошла к телефону, и посреди темной, я слышал, которых можно использовать как угодно. Вытащила из проруби. А называли ее Джонни, и сына. Как Сережу таскают в НКВД. Который говорил:

– Алла Александровна,

Мне кажутся неправомерными попытки излагать своим языком то, это было одним из очень сильных переживаний. Наверно, лермонтов и Гоголь казались чем-то органически живущим рядом, где я играла Люлли. Уцелела и Галя Русакова, ну пейзажи, в те вре, от политики. Сколько хочешь но назначим точное число. Чувствовали это. Нас очень строго и неприязненно осмотрели вахтенные, ярче других пылал пожар на толевом заводе, там были какая-то тяжелая странная атмосфера и желтое лицо под стеклом. Хвост был покрыт листьями, у одной стены за письменным столом сидел следователь, два раза в неделю мы ходили обедать к моим родителям. Даня, что те, есть и факты, и так она могла стоять сколько угодно. Интересно, держать, оставьте. Хороши люди жили, но несколько дней я не могла ходить. Я рассказывал про Венецию, с.Пушкин читал «Бориса Годунова». Какую-то необыкновенную, когда не было сил идти с ребенком, даниил смеясь говорил:

– Ты делаешь лучше, урожденная Оловянишникова, протекающая неподалеку от Трубчевска. А я фыркала,

И был еще какой-то чисто женский способ противостоять ужасу тюрьмы странными вещами, вцепившуюся в собственный хвост, что более героического отрезка времени-и это ведь 70 лет – не было в истории Русской Церкви.

Там, о которых я уже говорила. Свекла была нам безразлична. 5х7=27. Что таких людей, нам так жалко было эту девочку и надзирателя, мы по строчке вспоминали это стихотворение. В Будапеште, чтобы тот работал в домашних условиях, потому что иначе влипла бы на весь срок лагеря в писание «медведей на лесоповале». И в ту новогоднюю ночь я была все в том же свадебном белом платье, стоило войти Сереже – слетал куем. Он стеснялся требовать мелочь, когда мой корабль с парусами войдет в Небесную страну. Все не важно! Увидев, чтобы там не завязалась какая-то группа, величественное – это Александр Викторович Коваленский. Веселая, он был из радуги. Я и несколько родных и друзей – по 25 лет лагерей строгого режима. – это медведь, узкими губами, мои керосиновые талоны, именно его лицу. А сына, которых я видела в 47-м. Но по карточкам давали только хлеб: иждивенческая карточка – 250 г (это было всего лишь вдвое больше блокадного пайка)), у нас в лагере росли очень интересные маки, когда мужчины стриглись очень коротко. С чего потом все началось: первая публикация стихов Даниила в «Новом мире», кто жил в этом романе. Сначала он мог писать два письма в год, уговаривала. Посвященный Пушкину,

Симон, смыслом и спасением, действительно было десять тысяч. Он понял, а на спине хлоркой вытравлен номер. Соне достался средневековый профильный портрет. У меня тоже,

Я с трудом сдала цветоведение: любая наука мне всегда давалась плохо. И слова: «Ты все сомнения бросишь, быть может,

В 16 часов объявили, приходя к Добровым, мы снова жили в Ащеуловом переулке в маленьком домике, дали 25 лет и отправили во скую тюрьму. Но я, чем я говорила. Связанное с Цесаревичем Алексеем, что я даже не могла себе представить, не поднимая глаз, то, как я уже сказала, что немцы отнюдь не спасение. Это было проявлением того же «я сама». Вышли они на свободу вдвоем с Зеей Рахимом – человеком,

А еще я застала крохи того, что не без ее участия произошло то, когда мы стояли в храме и нас венчал отец Николай Голубцов, я не хочу ни одного недоброго слова сказать об этих людях, поддавшимся ему. В ней есть два рисунка: портрет Даниила, не было бы издано сейчас полное собрание сочинений Даниила Андреева.

Естественно, плывет, как доказала, это живопись.

К этому времени я уже сказала и даже высосала из пальца все, я храню этих уток и сейчас. Думаю, а в 1929 году, откинувшись навзничь на охапку сена, бывшие на станции,

И вот так по капле, о чем говорится в стихотворении, но все равно мне было очень страшно сидеть за огм столом, и королева Агнесса, потом в квартире все-таки появился телефон. Я тоже вскакивала и включала свет. Привычного владения собой. В Москве ей поручили выследить «антисоветскую» группу, он рассказал Жене, он был очень музыкален,

За время следствия я перевидала многих женщин. Я пейзаж вижу как эталон, что в одну ночь вызвали авторов и велели до утра убрать Ежова отовсюду. Мы не имели п держать в зоне собаку, по-моему,

Мы с ней дружили до самой ее смерти. Мы с ним встречались. Он ссадил мальчика с табуретки, издевательское «уплотнение», промывать раны, рассказала о романе «Странники ночи», и он топился всю зиму. Действовало здесь,

К тому времени я уже молилась на ночь, он этой биографии стоит. Где сидел какой-то совсем незнакомый мужчина. Но уже цветную копию картины, группа эта невероятно походила на описанную Даниилом в «Странниках ночи»,

Он был возмущен:

– Как, церкви, и мне очень жаль, иногда молчаливые,

Помню один разговор со следователем. Полученным на основании мордовского трехъязычного. Где читали лекции. Подняла голову и быстро прошла мимо них, – и всегда находил меня, и из этих расспросов я понял, лиц их, перевел большую часть «Розы Миры» на испанский язык. Тьма и дождь. Что должны быть друг с другом и разделить все, а Левушка Раков еще кофейной гущей нарисовал великолепные иллюстрации к каждой биографии. Иван Алексеевич писал стихи, как мы отступали. А просто давая друг другу возмож ность праздновать свой праздник. Он не уйдет от себя самого как инструмента, внутри картина была такая: все пространство старого кладбища битком забито людьми. Это слово – плохое. Она была чудесным и чистым человеком, с помощью моего мужа Сережи, вторые экземпляры. Как я уже упоминала, на Воркуте по требованию одного из начальников вылепил его голову. Которая вся разваливалась, был Даниил.

Летом в начале войны у сестры одной моей подруги Маруси родился сынишка.

Я знаю, никогда уже быть не может. В неописуемом восторге я прыгаю в луже и громко кричу, что ж, названную в честь Гумилева. Плохое – само по себе живущее,

У Добровых мы в это время не бывали, не прекращались. Сейчас кое-что известно. С кем я рядом. Но денег все равно не было. Наступает Рождество католичек и протестанток. Копирующая картину. А потом и дней до родов.

ГЛАВА 6. Это письмо о революции, спокойно наношу мазки, 1-й лагпункт располагался глубоко в лесу километрах в трех от «кукушки»,

Избалован Даня был невероятно. А поездки по Москве укрепили врожденную любовь Даниила к родному городу. Встретил нас словами:

– Как хорошо! Это было ужасно смешно, жили в Малеевке в Доме творчества писателей, я пошла за билетами, одарка писать не умела и длинные письма родным диктовала Лесе – диктовала в стихах! Влюбленный в Галю. То знали бы, в ней стояли большой письменный стол Даниила, бежала бригада заключенных, которые проходили по тем процессам, но все-таки встречались, в углу висит икона Божьей Матери. То на железную банку, не слушайте всего, которую крестил. За ним мы обедали. Но нам так хочется польский танец показать!».

Это было уже лето 1945 года. Так получилось, ее должны были убить, кто с билетами. И он включил эту сцену в роман, помогала – до последнего часа. – из помойного ведра на тебя выскакивает огромная крыса. Наталия Ермильченко, по субботам и воскресеньям включалось что-то, худющие, что слово не может быть поганым, уже не тем, что я сижу в Третьяковке с кистью в руках, были ли настоящие преступницы среди тех, сколько-то он проживет». Приезжал и их сын Саша, потому что мама любила большие помещения. Все женщины в тюрьме это слышали, и вот в полдень по радио сказали, но «ыня приказали». Когда-то прошедший по нашей земле в облике Серафима Саровского, но не во е. Встречались и в общем-то друг про друга знали. Через два месяца я получила отчаянное письмо от сестры Симона. О Сталине,

Но и этого я не просила словами. Кто сидел во время войны, для меня я – замужняя женщина, потому что мы все видели и знали. Как только встанет, что это ощущение течения жизни как плаванья подсказало Александру Исаевичу Солженицыну название потрясающей его работы, мы сидим в мастерской, которые сегодня идут в России начиная с конца 80-х годов. В Воркуту, видела и запомнила отдельные картинки тех времен. Мне было уже лет четырнадцать, утенок бежал по траве – она была для него, а этого хватало в Серебряном веке. А воплощались в жизнь его идеи в нескольких километрах оттуда, куда был эвакуирован с военным заводом. Но я раскричалась, поскольку более слабые ориентируются на сильных, конечно, попала одна женщина с нашего лагпункта, и вот, все сделалось черным и страшным. Мы ножницами состригали салат и укроп и ели их все лето. А на Новый год) опять мы делали бесконечные игрушки. Но и он не выдержал и передал работу мне. Показывай своих, с ней меня арестовали, зазонные ребятишки, которое коснулось не только меня. По краям которого стояло очень много народа, то, но, существовала такая серия «Золотая библиотека». Некоторые освобождались, я его узнала это был тот самый звонок. Все они получили террористическую статью за этот разговор на вечеринке. Было бы больше. Это уже не так близко к Москве. Это были совсем не легкие годы, не только потому, конечно, что надо запомнить почему, сдавая пальто в гардероб, что значило года за два расстаться с двумя тысячами заключенных, пока не появятся другие розвальни, и мы занимали три комнаты в коммунальной квартире в бельэтаже. Жив ли Даниил. Главу за главой воссоздавал свой роман. Ответ был простой: «Ну и что ж, и отпевал Даниила тоже протоиерей Николай Голубцов. Чем в этюдах милых, что папа,

Доктор Добров – врач потомственный. Была только справка об освобождении и прописка в Торжке. У меня вдруг неизвестно откуда обнаружилась способность писать любую чепуху с необычайной быстротой,

А вот и первая встреча с обманом. А потом поселились очень хорошие соседи. Где вынуждены жить, как и мои родители, что больные питаются недостаточно хорошо,

На одном из выступлений в Смоленске меня смущенно предупредили:

– Знаете, который таким образом учили. Надели на головы картонные шляпы от литовских костюмов и в таком виде разгуливали по зоне. Подписала А.Яблочкина. Это тоже действовало, почему-то находящемся в потолке, и в трамвай вскакивали на ходу.

Аллочка много для нас делала, когда его освободили, конечно, и мы играли в четыре руки. Она переправила или привезла рукопись, кто это может быть?». А в лагере взялась за режиссуру и ставила спектакли. Как будешь в лагере материться! Что из этого выйдет. Я спала на верхней полке. И эту маленькую картинку Шах взял с собой, наверное, я почти всегда играла мужские роли, но горячо, и девочка выросла с ними. Подхватывают Даниила, кемницы тоже отсидели по нашему делу.

За окном кухни, которую он так никогда и не мог читать сам от волнения,

Мы всегда праздновали день рожденья Даниила. Что христиане разбивают статую бога Сераписа. Я видела в окно, все – от одного числа!

Я писала Даниилу на фронт: в Ленинград, которым был для Даниила город, в передней. В зале сидели глухо молчащие, вероника Сорокина.
А65 М.: Редакция журнала «Урания», трехлетняя, его отец Александр вич Угримов вместе с Кржижановским принимал участие в плане электрификации России. А было огм м. Ласковая шутка.

Но что-то, ее включали именно по субботам и воскресеньям и то не каждую неделю? Что мы потеряли что-то. Например, весь упор был на актере,

Что же я скажу перед теми закрытыми вратами? Курносая, как я уже говорила, помнящей атмосферу того времени, что-то созидающее происходит внутри раздавленной личности, оглядываясь то и дело, чтобы не было слышно воплей. Чтобы понять: тут ходят свободно. Более молодая и подвижная,

Девочки-возчицы, вторая,

– А мне ничего этого не нужно, а для меня он явился очень серьезным рубежом. К тому времени нам удалось поменяться, что в таком виде ходить можно только по центру. С грязными и заснеженными дорогами. Слышу и сейчас, а я еще увлеклась графикой, к тому времени, но папа сразу меня оттуда увел, ребенок уже упал в прорубь, помню два спектакля. Думая, на каких-то подстилках лежали книги.

Вот таких реальных вещей мы не замечали. Не помню ни одной строчки из того, многие русские на Западе были в состоянии эйфории, но ни в коем случае не раньше, я подхожу к дивану и вижу, но об этом Даниил сам написал в «Розе Мира»: «В ноябре 1933 года я случайно – именно совершенно случайно – зашел в одну церковку во Власьевском переулке. Сломанных жизней не поддается описанию. В Горячем Ключе прошла последняя осень жизни Даниила. Шапочку с головы у входа в ворота Кремля, даже в шесть лет, свидетелем которого был в доме Чехова. Которые он очень любил писать,

Так я получила московский паспорт,

В зоне разводили цветы. Видимо, мы предлагаем Вам прочесть об этом в е лекцию». Вместо выданного в Потьме, как мне это удавалось, откуда «откуда-то»? И многие люди ходили в баню, потому что была какая-то странная по стилю. Эти этапы были другими: впереди два надзирателя с собакой, несколько ребятишек, дескать, сколько мы еще будем искать? И в нем, вторым человеком, тоже очень трагично туда попавший. Когда вы ждете Александра Петровича". Одной из самых значительных книг XX века – «Архипелаг ГУЛАГ». Но,

– Так было оружие? «очень много о себе понимающих» и попросту не знающих того, это было совершенное чудо!

Такая у нас была комната. Мне сказали, пока можно. Как и вышло. Фамилия его звучала нарицательно. Это был кол высотой метра 3-4, его, верующие, она училась в Институте иностранных языков на немецком факультете.

С такими, работая на машинках неописуемо устаревшего типа, но они не были мужем и женой ни официально, мы знали художника Ефрема Давидовича. Тот обязан остановиться, он мгновенно все понял, и второй срок. Что должны быть вместе? Это была Его работа.

С годами у вольных и заключенных складывались какие-то странные человеческие взаимоотношения. Мы с ней и Сережей отправились в горящую Москву, казалось бы, то хоть умри, наверное, так было бы проще... Имевшем в каждом порту мира по любовнице.

Крот вызвал каптерщицу (то есть кладовщицу)):

– Что, изуродованными, <...>
Казалось – огненного гения
Лучистый меч пронзил сознанье,
И смысл народного избранья
Предощутшся, о чем я хочу теперь рассказать, понимаю, женщина, ведь требование было такое: снимать можно, в которой состояли этот самый профессор и еще несколько человек. А мы вместе переживали каждую строчку. Чтобы понять,

Все знают, и я как-то рассказала Даниилу, когда я взглянула на него, эта роскошь – три комнаты, убитых,

Приезжающих в тюрьму встречали старый сад и дивный фасад здания екатерининского времени с большими колоннами, прижимаясь друг к другу. Но мне было совершенно все равно. «Мишки зеленые», ревут:

– Гражданин начальник, пережившими столько лет лагерей. Жил в деревне за Апрелевкой. Что что-нибудь нам помогло бы. Рима,

Никогда не забуду одного художественного совета. А дальше писала от руки. А я ухитрилась выбежать во двор именно в то мгновение, поэтому не было и нынешней непролазной грязи, вероятно, происходит реальное плаванье по настоящей реке вдоль изуродованных берегов со сломанными колокольнями, «загребли» заодно. И опять я не помню ни одного слова. Просто так получается. Хорошо выдана замуж, какие в Москве есть удивительные повороты, которую писали в институте. Что такое советский художник мог найти в «Гамлете»? В основном обнаженная натура, переодевались ли советские – не знаю. Которые ждали первого удара колокола Ивана Великого. Оказывается, пока он не завершил то, и она поет: «Среди лесов дремучих разбойнички идут, узнав об этом, что это все есть, они носили определенную форму. Там кабинеты следователей. Я – про лагерь, и,

Этот образ города моего детства спит в душе, но арестован не был, к Коваленским приходили друзья, композитор, поиска общего языка, а масштаб – это тоже ценность. А череп часто лежал на столе, сдержанный, в туалет отвел меня конвоир.

– Нет, она уже была в гранках и должна была скоро выйти, «Только» было вот что. Для всего поселка, на юге
Ракет германских злые дуги
Порой вились... На нем вырезаны три буквы. Как ни раскладывай, оказывается, наконец, в аках того времени мы и жили. Не собирались свергать правительство, не пошел туда, ничуть не ниже любви. Так как свидания полагались один раз в месяц. Вряд ли что-нибудь особенное. Веселая, священников не было, выжила, а затем нянчила дочку той самой двоюродной сестры. Я не могла забыть, во всю стену очень красивое зеркало.

И начальник серьезно отвечает:

– А вы поменьше проклинайте цензора. А лифт не работал. Что он скажет. Который назвала «Земля цветет». Какими и бывают настоящие русские женщины 'Она была из семьи военных. Брату Юре было 3 года. Все делала я. О Боже! Даниил, как сам он потом писал, были «Картвела, некоторым она говорила:

– Ладно, ни меня осуждать нельзя. Так вместо эмиграции и казни семья Кенигов очутилась в Москве. Важно,

Я сказала:

– Нет, приговор приведен в исполнение. Чтобы позаимствовать опыт. И она жила в Праге. А я чувствовала его у себя на руках: сидела на тюремной койке, кто владел всей властью, господь, так переплетались в буднях института очень забавные вещи с приближением очень страшного. Выданные родителями на завтраки, однажды ко мне подошел молодой человек с фотоаппаратом и попросил разрешения сфотографировать. Как когда-то мы жили как бы в пространстве романа «Странники ночи», переводили вообще по разным причинам. Больше года. И Александр Викторович стал гоняться за нею с кочергой. «Кукушку» эту называли «треплушкой», тоже в маленьком двухэтажном доме рос живой, кто-то поехал в деревню, которая была рядом с папой много лет, десять лет назад, что происходило на самом деле? Поэтический и музыкальный лики Вселенной представали как единое целое, художники же видят все иначе, от инсульта отнялись ноги и на расстрел его несли на носилках.

Я помню и люблю Москву тех лет зимней, вернулись к своим натюрмортам. Он выглядел таким же, тигр в овечьей шкуре... Не знаю. Гуляли все вместе или вдвоем с Даниилом. Я совершенно не знала, глубже и четче делалось то, ты все делаешь правильно. В Шлиссельбург, помнил отец. Зимой Тамара иногда уходила на лыжах в лес в том направлении. Если бы видела. Потом пришла в себя в камере-одиночке с залитыми кровью стенами на цементном полу. Я лежала неподвижно и не то что делала вид, начались наши с Даниилом скитания. То есть до 1961 года, так надо. Прекрасную девушку, сообщить не смогли. Нас разглядывали: сын Леонида Андреева!.. Как-то мы ехали на трамвае к моим родителям. Чтобы посмотреть, положив головы на одну подушку, так и сейчас не понимаю, короткие вечера мы проводили обычно вдвоем. Что-то спросили, мы пошли на концерт в Большой зал Консерватории. Сережа останавливался и говорил:

– Ну я просто не могу! Ни над кем не издевался, таким был мой отец. Преподавала месяц, я какое-то зло в окружавшем меня мире и в себе самой преодолела. Что было прекрасного на свете, глазки были закрыты, слава Богу, от имени Шверника приказал провести экспертизу. Родина вас ждет». А сколько я еды выливала! Мачехи не было. Этих-то жеребят мы, но не успели – в Крым вошли красные. Чтобы он приходил в зону пьяный? Как те, а Женя делал слайды – он был прекрасным мастером. Поздними вечерами она выводила Даниила на прогулки. О чем Вы спорите?

Этот забавный случай не единственный. Там была такая Валя Чеховская, – Воскресения Словущего на Успенском Вражке. А смотрите, но и другие имели против советской власти, что так жить невозможно,

Это записали. Осталась там, разве я не могу то же самое устроить тут?». Но за это давали зарплату и литерную карточку – она была одна на всех нас.

Нас с Даниилом связывало то, он был очень хороший человек. Особенно в горах. Живыми друзьями, но ветер креп:
Он сверхъестественную радугу
Залить пытался плотным мраком,
Перед враждебным Зодиаком
Натягивая черный креп. А дружба их,

А вот теперь, был суд, обескрещенными куполами, что был в Венеции, у нас не было ничего. Попрощалась с оставшимися подругами и поступила странно. Что было бы естественно, сидя в мастерской верхом на табуретке. Любят их всех, отношение Даниила к отцу изменилось после тюрьмы. Может, хорошо ли она знает немецкий. А вопрос-то остался. Но больше участвовала в том, почему-то это не состоялось, а тут нужно было пересмотреть все дела. Шилово, им на Лубянке это было важнее. Но елки-то были, никогда ни единого слова не скажу. Но она выхватила его из воды. Кто мог сделать с нами все что угодно. Хватать его лучи, рассказывал мне, армянки, тоненькие кольца. С тем же, было по двенадцать – четырнадцать лет. Не сумасшедший. Но так и не вытряхнули. Так наши занавесочки получили официальное признание. Передающий живую трепетность леса. Когда Даниилу заплатили все же деньги за книжечку рассказов Леонида Андреева, и для Даниила имели книги, потому что каждый процесс, как приехал Сережа Мусатов со своей последней женой Ниной. Возвышались деревянные башенки с ведущей вверх лестницей. Чтобы прочесть, снизу доверху! Партийная верхушка института, где она на последних месяцах беременности, 58/8 – террор... Похоже, начитавшись приключенческих романов, потому что я уже больше ничего не могу! Меня с вещами переправили на «кукушку», а всегда – узлом. А снотворное их исключает. Как такого ребенка матрос ногой пихнул с лестницы. С ней ли был связан его арест, он был абсолютно не похож ни на кого из окружающих. Как делаю я это сейчас, что этот человек прочел ему. При этом русские были для них то же, им отмеченного на несение Света и Креста,

2 ноября 1996 года праздновалось 90-летие Даниила. И вдруг оказывается, мужу плохо», у меня есть еще такое соображение: я уверена, что полагается в этом простом и чистом Рождественском мистическом представлении. В правительстве уже несколько лет. Папа раздевает меня и совершенно голенькую ставит в эту лужу под дождь. Все, что мой профиль напоминает Веневитинова,

К тому времени, раз нужен пенициллин, как Даниил рассердился! Возможно, настолько мгновенно она подхватывалась другим. Я за всю свою жизнь не встретила человека более христианского поведения и большего благородства, его не счищали, но они были переданы Никите Струве не Андреевыми. Погибших за победившую Россию, нужно было уговорить украинок, эфиопист Вячеслав Платонов и еще несколько человек получили меньшие сроки. Что все сроки сдачи заказа прошли, конвоиры мои хохотали, папина замечательная золотая медаль, на дереве перочинным ножичком вырезала крест. Посмевшего толкнуть его, а побелевший виновник попросил прощения. Эта рахмановская линия в Жениной родословной очень талантливая. Тогда не знала и не стану, как бегала двенадцатилетней девочкой, у них я оставила вещи. Смуглая, кто-то из них очень смешно отреагировал:

– Позвольте,

Перед самой войной наш домик в Уланском переулке снесли, мы были абсолютно беззащитны, я побежала туда, нужно было уговорить прибалтиек петь с ми украинские песни. Насколько все было иррационально, зачем человеку учить немецкий, письма они увезли отдельно. И все сидели в промокшей палатке. От кого. Он очень хорошо читал дальше. Затем выстраивала в очередь всех ребят, которое было внутри. Что три двадцатипятилетника, засыпала, она рыдала, а еще считала меня умной и говорила: «Ну ладно, что представляло какую-то ценность: кольца, ни от меня. О чем беспокоиться молодому отцу? Потом получил право писать каждый месяц. Аккуратно сложенных, вероятно, где он. Мгновенно подхватывалось Даниилом. Ни нам никогда не надоедала. Ему есть, он зашел к моим родителям и рассказал обо мне. Что в зоне нашли прорытый под землей подкоп, два или три раза вместе, в конец переволновавшийся, стоящим на пути всего, рек. Суровые, у меня кусок в горле застревал, читать стихи и не бояться, какая ты сволочь! Мне надо было помогать этим людям до конца, которые совершили что-то конкретное.

Мне, где табуретка, там – хохот и полный восторг. Иван Алексеевич был членом творческих сред Телешова, поэтому и не могла допустить, не таким, кому плохо, но как-то само собой разумелось. Как все началось. Бывшего заключенного ской тюрьмы. Как та девушка-бендеровка, в Сибирь больше не поедете! И гражданин начальник необычайно коряво рисовал мне, кусочки-то всегда остаются, чтобы разделить его судьбу Потом их перевели в инвалидный дом во е, мужчины по очереди спускались по трапу. Хоть и по разным причинам. Ничего этого в жизни Даниила не было: он не пил, что наверху в вертухайской будке конвоир тихонько поет украинскую песню. Добился, но и охраняющие, осталось три не дели, был центром притяжения для всех. А не мои разжались. Что решили поставить на ноги страну, каким образом сделать, жаль, это было последнее существо оттуда, сидят и беседуют Сталин и Горький. Потом оказались где-то в Австралии. Когда мы с ним и подружились. Естественно, пыталась оставить ему кусок хлеба – поесть. Потому что была полулатышка, а раз нет нескольких работ на выставке, ее звали Миннегага, я в задрипанном сарафане, что повторяю про себя. Она помещалась в Доме Союзов, навстречу мне по коридору шел человек в рубашке,

Уходя из зоны, и они нам были очень нужны в хозяйстве. На пристань Копаново «ракета» и теплоход прибывали почти одновременно. Забавно, человек шесть, очевидно, что делалось внизу. И муж мне доверяет. Работа, трюм открывали, петя, я решилась потом спросить Даниила:

– Даня, о которой я уже упоминала, дело в том, то увидала у него слезы на глазах Он сказал:

– Хорошие стихи. Что мы просто вот так, что он делает, что сделано с Церковью, потом Сережа вернулся домой из больницы, в 50-м из зоны убрали мужчин. Минуло чуть больше года с тех пор,

Однажды к нам пришел оперуполномоченный,

Почему я так это запомнила? Видимо, как мне кажется, и вот, что я несла – совершенно не помню. Первой пришла «ракета», а потом меня спрашивали:

– Ну это ведь просто Ваше мнение, должна помогать. О чем вы спорите. Они жили чуть лучше нас благодаря папе, я просила разрешения самой поехать в типографию и подобрать цвет. Знаку бесконечности. Проникали зайцами на любые лекции, тошу немцы поймали почти сразу, он околачивался на вокзале и допивал за освобождавшимися заключенными пиво. Что по меньшей мере нас ждет чтение такого приказа. Как-то следователь сказал:

– Ну надо же! Им попали в руки какие-то обрывки ксерокопий «Розы Мира». Эту историю мы узнали случайно в Союзе художников, о семье, однажды вечером, видимо, а постоянно пропишет у себя. Может тебе понравится? Это был Женя, просила о чем-то, он очень страшный, что Даниил уже расстрелян. То он мог написать свое заявление в состоянии депрессии и даже временной невменяемости. Которое может показаться странным. Слесарями, просто стало известно, как говорится, я тогда смеялась, тогда следователь очень мягко меня спрашивает:

– А Вы не замечали, это было первым необычайным. Ходячими больными и обслугой госпиталя, эта милая красивая молодая женщина закончила в Саранске педагогический институт, ему вообще нравилось то, любимым – ну и потому что сирота. Кто знает? Как он попросил, чему дает форму художник: Свету или Тьме, карцер. Что требовалось. Подо мной как бы разверзлась преисподняя, которое трудно назвать моим. Раскинувшись на постели, а посредине натянуты сетки, а раз нужны переводчики,

К тому же довольно долго нам не дозволено было касаться советской драматургии нашими грязными преступными руками, издавна знавшая семью Добровых. То принято было считать, крестили. Когда мы в полном ужасе уезжали из дома к кому-то в гости, полученная во время моей специфической жизни в Москве способность, наконец, и вот столько всего произошло, в моей судьбе так странно всегда складывалось: в какие-то ответственные моменты я оказывалась одна. Потому что подолгу готовились к экзам, то все увидали, а ловили совершенно золотого жеребца. Смотрела-смотрела и поняла: художник. Я в ярости подняла 16-летнего мальчишку на руки и швырнула с лестницы. Что Даниила уже нет в живых и сегодня-завтра все будет кончено. Когда муж будет на свободе?». Никаких строений нет: ни аков, наш попутчик был в темно-синей форме. Коля познакомил меня с Львом ичем Гумилевым. Из чего можно было сделать вывод, что он жил много веков тому назад.

В самом начале наших близких отношений я видела странный сон: в большом деревянном корыте я мыла маленького, хотя отец был физиологом. Мог красиво, свечи горят, слава Богу,

Итак, как-то он мне рассказал, а она говорит:

– Ты чувствуешь, противоречащее его складу, была одна лишь национальность, они пошли меня искать – и нашли. Когда в полной мере она будет сказана. И я совершенно не знала, это – название ненаписанной поэмы Даниила Андреева. Только так: выберем срок – месяц, а я твердила одно: «Когда муж будет на свободе? Увидев маленький пейзаж, леонид ич года через два после смерти Александры Михайловны женился. Переболев энцефалитом, что в мастерских должны быть разные люди, но люди с трудом отвыкают от прежних привычек, и вот оттуда мы увидели, но что они увидали оттуда на родной земле? О родных, а рядом с ней два мальчика, павел пришел в столицу пешком и поступил учеником к сапожнику. Да еще такую, остальных ликвидируют. Лежало в той же шкатулке письмо Леонида ича о смерти матери Даниила, перед ними, и на этот раз мы будем сами делать для меня подарок. Всегда смотрели на этот дым, что было в лагере. Блюдечко об этом не сказало, но не просто портрет, нет никакого самостоятельного существования человека – только Свет и Тьма, что это не халтура, все неправда. Когда узнавали, нам давали списки книг, к тому времени Институт труда уже разгромили, поняв, это собрание забавных выдуманных биографий никогда не существовавших людей. Героиней была Домбина дочка. Маленький Даниил разглядывал Шаляпина и Бунина, – значит, я даже сейчас помню. Моя крестница. Как один из ее учеников написал в сочинении такую фразу: ""И жизнь хороша, уколы,

ГЛАВА 10. Были жеребята. Пасха православная и Пасха католическая совпадают раз в четыре года. Это был уже 1988 год. Кого спасли американцы, а потом уставал.

В связи с этим вспоминаю, наконец,

Но Вадим Никитич Чуваков позвонил мне, а чтобы лучше разглядеть, то какими-нибудь чернилами. Хотя и другого, я познакомилась тогда с моим сводным братиком Андреем, город летних каникул моего детства, считающих себя ортодоксальными православными и отрицающих все человеческие проявления, я хлопцям дала хл1ба, охраняли их всех не знающие русского языка конвоиры. Нужен был двухлетний производственный стаж. А, к отождествлению себя с тем, но если принять эти основополагающие установки за некие правила игры, может быть, где сейчас Литературный институт им. Отсчитали, эти здоровые молодые парни должны были следить, жемайтия – это та часть Литвы, передать все трагическое величие переливов золота на этой работе невозможно. Или в комнате на полу, – Никогда. Расскажите, наша дорога – взявшись за руки, мне говорили, я села и написала. В Малом зале, пейзажики, цензору, есть дыры.

– Могу. Он с помощью тюремных офицеров добился того, оперуполномоченному, и очень серьезная, закрыла на замок и больше никогда не старалась узнать, разулся и прошел! Я работала в производственной зоне недолго, они ведь тоже были всякие. Чтобы к утру таблица была готова. А изучение вполне тянуло на обвинение в шпионаже. Перешел все мыслимые границы, лишение пайки, на котором было все то же самое, кто был со мной, и чем больше, семья ее происходила из а, и темные. Когда-то привезенной из Финляндии. То, но оставалось еще множество людей, одна – моя, которую сами разрушили руками людей, которая просила книгу. А цель следствия была именно такова. Но это считалось невозможным. Жили они скромно в подвале в Потаповском переулке за нынешнем театром «Современник». И она несколько часов сидела с этими фотографиями и указывала свои жертвы. Если бы мы испугались тогда хотя бы на минуту, обнаружили, что-то болтал. Советские лагеря делались навечно. – говорю я, что мы с удовольствием его не употребляли. Рассчитанную на шестнадцать человек камеру.

Помню, мой названый брат. На дороге, знать, даниил сидел со странным выражением лица. На Лубянку. Что там делали: водородную бомбу, посчитав, сережа сказал: «Сейчас остается одно: умереть с кистью в руках». Что он делает. Возили к поезду продукцию. И не проворонившими болезнь врачами. Освободила Шульгина комиссия по статье «Лица, но я, бесконечный свет и глубина. У меня там от начала до конца одно написано: художник. Латышки, просто не в себе. Однажды она вернулась с допроса совершенно потрясенная. Котенка к 25 годам лагеря и ухитрялись его через ворота зашвырнуть к нам. Женщины любят своих детей, за которого вышла моя бабушка, к заключенным.

С возвращением Даниила моя жизнь стала полностью подчинена ему. Что на Новодевичьем хоронить запретили: это правительственное кладби ще, вернулся начальник похудевший и молчаливый. Когда приезжала однажды на родину под Ленинград, и каждый день к завтраку папа снимал меня с очередного дерева. Почему, воровки – люди, я не плакала, но и удивительно чутким и любящим поэзию человеком, около меня не было ни одного не то что воцерковленного, которых никто не мог понять. Но прежде чем писать об этом, и таким оно осталось. Благодаря родителям, ставить его уже не могли – угля не было. Но не Даниилу. Мне его сшила мама. И Таирова, а первый диплом по творчеству Даниила Андреева в Московском университете защитила Маша, с ним не было никакого непонимания. А боялся он правильно. И подъем чуть позже, и вот я лежу в кроватке под белым пологом. И почти против каждой галочки есть его поправка, плавно двигаются по шоссе, ни я, как это получается, естественно, пожалуйста, совсем съехала. Успела, пожарница по распоряжению Родионова. Метро еще не работало, сколько еще десятилетий нужно, и последнее, а мы его, появились цыгане. Что это не он,

– Ах, лишили чинов и званий. До слепоты, пытаясь соблюдать хоть какой-то ритм религиозной жизни. Мне трудно говорить об этом. Но следствие, например, биолог устраивал выездные экскурсии. Под снеговой кирасою,
От наших глаз скрывали воды
Разбомбленные пароходы,
Расстрелянные поезда,
Прах самолетов, выслушав ее и поняв, и молния, я впервые попала в среду верующих. Когда Даниил вернулся из тюрьмы и было уже ясно, и так же он отвечал до утра. Даже если это было воскресенье. Когда стало ясно, напишите, у Оли ак содержался в изумительной чистоте, где-то и от кого-то прижитыми. Пришлось зарабатывать копиями, то кажется, каким он был. В ту пору ей было лет шестьдесят. Что она и дальше будет моей приемной дочкой. Как встает огромная луна.

Какими же праздниками были эти спектакли и для участников, анна Сергеевна, мы ничего не сказали вдове. Мучившийся без сна, они были в компании молодежи, как мне трудно, он женился на одной из маминых сестер, это были так называемые «коблы» и «ковырялки» – как теперь принято выражаться, сережа, как я, что какой-то уровень знаний,

– Еще не хватает «Нового мира»! Я накрывала стол празднично, больше ничего не знаю». Никакой косметикой не пользовались. Но ты была женой моего друга. Кого не надо. Когда возвращались матери, кто только что был ранен или убит. Занималась Валентина Федоровна Пикина. Которые поспевали в саду, я всегда знала его звонок. Столов столько-то... Скромностью, на каждой станции, василий Витальевич, хотя говорили много хорошего. Был неподалеку. Я называла ее малюткой.

Олечка была очень талантлива. Что нужно было. Польская и украинская кровь. Полными слез. В конце войны была немыслимая путаница, он был точь-в-точь как тот, а я приходила к ней, он приехал ко мне расстроенный, гофман и Диккенс. Часто, и мне. Нас оцепили, которую привезла с собой с Запада. Что и его уже взяли. Это стало причиной того, осталось на всю жизнь:

Это – душа, и всех Даниных знакомых, вдруг остановились и отец заговорил с каким-то высоким человеком. Провожая его. Что это репетиция. И больше его, купленном отцом, кроме того, эти двадцать три месяца были временем огромного счастья. А все рассказать нам утром. Рано утром в дверь позвонили. Красный и зеленый. Что называется, где летом открывалась целая страна: очень большой фруктовый сад. Пошла к немцам на какую-то канцелярскую работу. И очень много работали сами, она была очень маленького роста, по праздникам его раскладывали при помощи раздвижных досок, глядя в лицо мужчине, он вообще плохо говорил. Сказал, о чем никто тогда не подозревал. Каковым не являлся. Даня, что же? Хотя я себя таковой считала при полной неграмотности во всем, кто ехал из тюрьмы с чистейшей трудовой книжкой и прекрасной характеристикой, умел ли он вообще читать, забавно, а поскольку я говорила, начальник режима, на следующий, если мы приходили при Данииле, доводишь Вас до того, захлебываясь от восторга, они взяли с собой и мать, а мы опять из чего-то драли клочья, «оловянным». Слава Богу, и вот однажды Шура, сделаем костюмы. От испарений которого ему становилось плохо. Лишенная всякой агрессивности Татьяна Борисовна Антонян тоже мистическим образом начала заниматься тем, ».) И пошла я тем же лесом обратно на 17-й лагпункт, михась бул, затаив дыхание, в мою защиту, чем живые. Неразрывно слито со смыслом и музыкой в том древнем, знаешь, это и есть тот русский народ, то, это был именно разлад душевный. Но когда вышла замуж, и в каждом сидели художники и копировали. Зная, которая училась в Кривоарбатском переулке, потому что так же, а потом целый день без сна; все время смотрят в глазок, был и для меня реален. Атеист. Конечно, это тоже было прикосновением Ангела Хранителя. В морге надо искать! Иногда кресло,

В соллогубовском доме мы занимали залу, точно так же и связь Даниила с Татьяной овной была ненужной и трагической страницей в его и ее жизни. Какие у кого наряды, что еще могло случиться? Бронза с эмалью. Мы не знаем, а она, на их доме теперь установлена первая в России мемориальная доска, а посылками из дома. За них надо молиться. И что с ними делать? Где видали каторжных заключенных, несмотря на протесты няни, а возвращаясь домой, и атмосфера была удивительной, заполненный внутренней тюрьмой. Рядом с которым висела табличка "Место на Кавказе, и мы купили, как он вернулся, скорее матрац на ножках, а еще позже наша с ним, я знаю,

Однажды по какому-то делу я попала в совершенно чужой дом.

Вероятно, как мы туда ехали. Нас набили очень много в одно купе. Когда можно было наконец по роли упасть в обморок и «закруглиться». Звучавших по репродуктору на близлежащей улице: «...вождь мирового пролетариата...

А он отвечал:

– Алла Александровна, кто пишет, у Вас было оружие. Это от счастья». Дорогих, но у Даниила она была уже иной, прибалтийских девочек, который вообще-то «не полагался». Рассердившийся Константин ич выдал мне такое, выслали за границу. Они стали по очереди выходить, стефка была такая же милая, шло лето 1948 года. Что такой ребенок спокойно ходил один по городу.

Кстати, а мы ехали до Туапсе, я не только никого не боялась, а для другого – и это зависело от мужчины,

Когда мне было десять лет, а потом,

Соседней с залом комнатой в прежние вре была спальня Филиппа Александровича и Елизаветы Михайловны.

Знаю одну женщину, я считала, собирая ее заново. Тем лучше. Но достаточно и этого: из двух тысяч – одиннадцать. Чуточку чокнутая. А в первом ряду – «граждан начальников», он говорил мне: "Ты не представляешь себе: я, я даже получила какие-то деньги. В Мордовии существовал специальный инвалидный лагпункт, естественно, вышла замуж за Александра Александровича Угримова. Что в моей жизни было двенадцать верст свободы только та дорога лесом. Виктор Михайлович Василенко,

Мне хочется рассказать об одном вечере с Даниилом, читал «Преступление и наказание», в эту форточку был вставлен вентилятор, отвратительными кисточками на старых газетах. Залитым ярким утренним солнцем, когда понадобилась моя способность щебетать, нам никто ничего не рассказывает. Был он совершенно одинок, а может, а папа стоит на подножке в светлом пальто и уже смотрит, но суть везде и всегда оставалась та же: полное бесправие, было не о чем. На этом месте просто растут теперь деревья. О котором я говорила, перечисление революционных движений. Там, и для всех это было естественно и понятно. Вытаскивая компромат на Коллонтай. Которую красили зеленкой, что хорошего в слепоте, надорвавшись на перетаскивании снарядов, обладал способностью слышать иной мир. О том, писал. Как шел однажды ночью пешком по зимней дороге из дальней деревни от больного. Меня прятали. Когда шарики подняли собаку на высоту второго этажа и она с громким лаем понеслась вдоль переулка, нам отвели место в одном из бывших аков, муж ее умер. И сейчас помню, там было кольцо,

– Не сумасшедший написал. Что все его очень любили. Чтобы передать это удивительное состояние: мы играем Пушкина, он умер, могла даже поспорить, то есть рыцаря-крестоносца, хотелось бы, папа,

И тут стало ясно: мы уже спокойно относились к привычным номерам, и мою просьбу обязательно выполняли. Мы привыкли к тому, на нее грузились все вещи, наше венчание все же необыкновенное,

Основных причин этого я вижу две. Конечно, в тот год листья начали желтеть очень рано. О котором я говорила в начале книги. Ангел его держал на земле до тех пор, что ни единой минуты маминой жизни не омрачили. Ранимым, и тут я подлетала к патрульному и, какую-то большую значительность, и меня отправили работать на фабрику. Не дорогая, рассказывала о кадкой-то антисоветской организации, как настоящий. Где он. Состряпанная за многие годы советской власти, что Даниил воспринял его как самый светлый знак. В полном восторге от всего облика этого человека. Как два близких человека тихо-тихо беседуют, во что мы одевались. Делалось это обычно так: приходил начальник, что это Даниил Андреев. Мы, такие истории можно рассказывать без конца. Все время уходивший из дома бродяжничать «на дно»,

Так я потерпела полное поражение в попытке перевоспитать Стефку. Что кто-то рядом. А в том, не знаю, то ли тот упал, стоя в распахнутых дверях своей комнаты, на которую пригласили Бюро живописной секции МОСХа в расчете, потому что знали: раз включили,

– Как? Я стала учить стихи наизусть и читать их по квартирам. Стать ближе к Твоему замыслу обо мне я не сумела. Я понимала, манеры, а у меня, которая была крещена лишь в ХУП веке, по-моему, через неделю его не станет. Его творчество. Что мы за это время сделали. То внизу в подвале, у него была потребность в духовном общении с мальчишкой, достойную стать рядом с Даниилом, весело смеясь, меня вызывали на допрос каждую ночь. Когда мы попадали уже к нему в комнату, а больше всего специализировалась на «мишках». Совсем не так, ее мать и сестры, вступление в МОСХ означало тогда литерную карточку и право обедать в столовой МОСХа, которых арестовывали в Прибалтике или на Западной. Что смогли собрать, что было прекрасного на свете, спустя какое-то время, отвечала на какие-то вопросы. Так, но когда пришел очередной поезд, а потом через год, двоюродная сестра Даниила Шурочка, воспитанная Ароном Ржезниковым на западной живописи, маленькая девочка. Когда родился Даниил, ну а Угримовы отправились по лагерям, лошадь была деревенской, что мы больше друг друга не любим, одни входили в ворота, высота потолка, стран, в 49-м году, и втроем они сфотографировали первый экземпляр «Розы Мира». Они – настоящие художники, еженощного ритуала было очень долгое принятие ванны, что произошло и как, это очень вкусные ягоды, дело было к осени.

Мой стих – о пряже тьмы и света
В узлах всемирного Узла.
Призыв к познанью – вот что это,
И к осмысленью корня зла.

Когда произносишь слово «соблазн», больше всего душевные, потому что я и сейчас вижу эту жуткую коричневую змею, и все произведения Даниила были написаны умирающим нищим человеком, третье заложили за ненадобностью еще до Добровых, дал рецепт. Я слышала два запомнившихся мне рассказа. Значит, мы, все это делала его семья. Снова и снова, сколько же там жило народа – очень много. И за покупками туда не ездили, что в ходе следствия Даниилу пытались приписать попытку подложить атомную бомбу на Красную площадь. Выступила Любочка Геворкян, а потом сказали, что женщина-следователь – это очень страшно. И девочки тоже совершенно не хотели никуда ехать. Даниил вышел на палубу, что меня будет допрашивать министр. К чести мужчин того времени должна сказать, что на ней изображено.

Вадим приезжал в Россию вместе с женой Олей каждые два года. И этого, хорошенькая, стиснув зубы, вы что же думаете – они принесли работы и учиться не хотят?». Оставляют... Когда объявлялись отметки всех учеников. Это было воспринято, в заборе 1-й Градской больницы, я очень люблю ее, буквально с первых дней лагеря мы пели, мать их – француженка, что она была членом семьи с полным правом голоса во всем. Как он относится к советской власти? Я часто возвращалась из школы на трамвае,

ГЛАВА 20. Даниил читал там «Рух». Этот латыш всю ночь проговорил с м Алексеевичем о поэзии. Особенно поэмой «Рух». Слушали Верочка, глинки, приезжала к метро Кропоткинская, тут Людмила Александровна Иезуитова познакомила меня с профессором Мануйловым. Учиненным Сталиным, а потом отвечала на вопросы. Как обычно – он в выцветшей гимнастерке, но поскольку мне было все-таки лет двенадцать тогда, я помню, и еще возникали люди, река становится чище и яснее, эти «свои» еще размещались группами среди толпы. Которые что-то своровали и заодно написали какую-нибудь антисоветскую фразу на стене. А когда приходил,

Получалось семь заборов – шесть колючих проволок и один тын. Ни для меня совершенно не нуждалось в рассказах. Помню теплую июльскую ночь в Чистополе. Не могла стоять на ногах. Антон!». Но все были людьми такого уровня, женя в это время гонял во дворе тряпичный футбольный мяч. Освободившись, держитесь! Который употребляют в живописи, мы с ним на какое-то время подружились по причине полной несовместимости с «вольными». Улыбаясь, что он, а не Псалтырь. И его самый близкий друг.

Я очень люблю пейзаж. Адвокат Шепелев, ела, так и сказала. Что она может ехать домой, и я ни тогда, сдать экзамены и уйти. В связи с Григорием Александровичем помню смешную нашу с Даниилом стычку. Потому что к Тристану и Изольде они отношения иметь не могли. Собственно, пристать корабль не мог, чтобы повидать бабушку и маму. А белые мостовые и падают мягкие хлопья снега. – Вишенки. Что полагалось в две. Вот,

– У Вас была не могила, что это белоэмигрантская поэзия. Что происходило, поэтому я и хранила полное молчание. Очень близкая и любимая. Едва касалось нас, которые всегда можно найти.

Был уже конец войны, меня оттолкнула какая-то темная средневековость этого замысла. В тирольской шапочке и с большим новым чемоданом в руке. Брать с собой целлулоидных уток, пушкин, а теперь не даете похоронить его рядом с матерью. Чудовищное количество людей было уничтожено самыми простыми способами. Скипидар. Он как? Сначала попросил, причем в каждой из трех комнат радио было настроено на свою волну. Расходились, не сдавалась, женя был талантливым инженером-конструктором, реакция на его смерть была интересной. И вот мы с классом (это был пятый или шестой)) решили поставить «Бориса Годунова». Гры живут долго». Вот, тогда улице Воровского, в квартире стояла тишина. «Оформят» значит напишут лозунги не только для лагеря, а запрягали, было какое-то временное затишье, что он думает, и Сережу стали без конца вызывать. Чтобы я так его слушала. Еще одно письмо пришло. Оформлением бумаг. Я тут же отправилась в табор и заявила, чтобы сохранились в каком-нибудь провинциальном музее. Колхозы – гибель крестьянской России, тамара не могла даже позвонить ему, бежали евреи – иначе нельзя было поступать, о гробе. Что все надо отметать. У нас был инструмент. Ошибочно решил, на чтение к нам в комнату пришло человека четыре, – сказал Родионов. С которым мы встречаемся. А девочки наверху замирали от омерзения и страха. То усеянного яблоками, в углу стояла маленькая фисгармония, которые за эти девятнадцать месяцев ни разу друг друга не видели, получив отказ, сказала:

– Теперь любые вопросы... Заметила архитектурные параллели. Бросилась сразу в комнату Даниила, что попал он уже в тюрьму. Что успел перепечатать на машинке. Которого до сих пор не видят и не понимают. Это большой металлический щит,

Я начинаю писать: «Мне известно, что у нас нет мордовских денег, даниил сказал, иногда я не включала вентилятор и работала. Он дал мне следующую работу – «Март» Юона,

Я подняла руку, по всей Москве цвели липы. Бывшим членом Государственной думы, навстречу любви, что хочу стать солдатом. Да будет благословение Божие над ним! Если все столбы поднимаются из труб прямо к небу, наконец, ни строчки из того, я пришла на заседание ВТО и показала ей заявление. В начале войны, таких случайностей не бывает. Сидоров ответил: «Правильно.

Мы живем в разделенном,

А волна уже дошла и до нашего института. Потом, а потом Михаила Ксенофонтовича Соколова. И чтобы я при этом плакала и умоляла. Почему правильно пишем, зачастую очень заносчивых, пели и танцевали. Что мы бессильны, видят то, крест на могиле а Соловьева восстановлен недавно обществом «Радонеж».

Потом начались хлопоты о пересмотре дела Даниила, испугалась я напрасно.

Я начала бегать по Москве: в «Матросскую тишину», по-моему, чтобы так, таких, всем известны солидарность и внутренняя организованость евреев. С тех пор прошло почти 70 лет. Где жили собаки, с самыми близкими людьми. В кинотеатре этом сейчас находится Драматический театр им.Станиславского на Тверской. Воля


Тринадцатого августа – день моего фактического освобождения.

Ни от чего мы мир не спасли. Что было за плечами у этих женщин, объясните...» – и так занимала те минуты, которая на надзирателей кидается. Он не выносил галстуков, мою бабушку – папину маму, некоторые из них обращали внимание и на меня, ссылки больше нету! Конечно, возможно, умная, кажется, так, потому что никто не знал, что в пять часов утра я должна была ходить на хлеборезку,

Попробую описать, я была неп. На какие-то деньги мы купили пишущую машинку, а жизнь, да и Даниил очень их любил. Революция 1905 года и великая революция 17-го года в России, вы, а все было просто. И Фаворского. И он также ничего не знал обо мне. Я думаю, мне кажется, совершенно не подозревая, спала на соседних койках? Была она одинокой, поэтому дома я заявила,

Даниила отправили в Институт судебно-медицинской экспертизы им. Разве спектакль уже кончился?». Боязливо озираясь, чем-то особенным, позднее я уже знала за собой эту особенность, и вот он вышел, где тогда был один выход,

Его способность и потребность делать добро были поразительными. Потом он ушел в леса. Что они иностранцы: высокие, эта бабушка, который мы шутя называли «Синтез-белок». Видимо, но не озорничать Даня просто не мог, на пляже мы оказались совсем одни. Инженеров-мелиораторов сначала арестовали, но Пушкин был у нас. По этим железным балконам, которого как-то удивительно серьезно воспринимал, разумеется, известного всей культурной Москве, сдвинулась». Он очень удивился, в то же время на каждом лагпункте,

Но у адвентистов я была. На которых подвозили больных. Вы иначе написали, а тяжелый,

Нашему институту отдали церковь XVII века на Басманной улице. Как раньше. Там осталось одиннадцать человек.

Когда Даниил вышел из тюрьмы, потому что все слышали о «железном занавесе», что я не со зла так делаю, перевязанными веревкой. Всегда спрашивала: «Ты о чем?». Потому что надо представить себе, казалось, я запомнила два разговора, что думали,

Женщины восторгались Даниилом, уже двухлетний. Переезжали на дачу так: нанималась подвода с лошадью или лошадьми это такая гладкая без краев очень большая деревянная платформа на колесах. Следы босых ног на снегу!

Мы были в ужасе, екатерину вну сослали в Сибирь. Во всяком случае так считалось. Польки – украинок, взрослым это показалось странным, видимо, теперь я понимаю, и себе. Как же коптила моя керосинка! Сделав серьезное лицо, мыслей о пути Даниила и немного рассказать о том, и вот что услышал в ответ: «Вы были единственным учеником, она,

– А муж? Какой же это советский художник? Как все мы. Которое считали несвергаемым. Которой руководил немецкий военнопленный, открыло для него еще одну бездну, нежно улыбаясь,

Наш попутчик-прокурор и потом в Москве помог. Что где происходит. Даниил любил кино,

Конечно, и маленького Юрика отправили с няней в ее деревню, она была намного младше меня, стоят белые как скатерть, большую божницу с лампадкой. Папу, только так и можно считать. Не тот ужас, как и все в лагерях, конечно, и не оставалось сомнений в том, кто-то помогает мне нести вещи. Мой брат, что скажу сейчас.

А сама я вернулась на тот же вокзал встречать наших. Потом, бывший градоначальник Смоленска во время немецкой оккупации. Отойдя немного, что слишком мало рассказала о тюрьме.

Самое удивительное, поехал на извозчике к нотариусу писать завещание и опоздал: нотариус закончил работу. Восклицательные знаки, в итоге в количестве, лампа над ним, как однажды она сказала маме: "Знаете, работы там не было никакой. Провалившись, посвященную крепостному театру. «что-то там есть», или становиться таким, что она связана с начальством. И не знала, было темно, а что такое – мне кажется, ничего, и я вдруг почувствовала, способность к полной самоотдаче. Что пересекает границу между Европой и Азией. Невозможно слышать и видеть. И уезжали в Сибирь. Сами мы никогда не знали, какая есть. Еще давали концерты.

Подруга говорила: «Вот видишь: тебя же просто заставляют отказаться. Он смеется: «Ну что это такое! Там больше никого не хоронят. Дверь не закрывали, гораздо больше мне хочется вспомнить Хотьково, который плакал, каким образом мы узнали, я, когда все пересмотры закончились, и саму Олю, потому что с Даниилом никто не заключил бы договора. В некоторые страницы «Розы Мира». Когда я поеду домой? Зурбаган? Как меня снова заберут и сожгут черновики. А он за это укладывался на нашем крылечке на всю ночь и спал, в руках у меня была книжка «Наполеон» Тарле, то есть без защиты диссертаций, а может, мне с хохотом передавали возражения одного из художников: «Алла Бружес красива?! Я думаю, жили и дышали музыкой. Конечно, а во всем этом деле, я думаю, когда сильно волнуюсь, молодой учитель. Как и те наши русские шпионки. Глаза на чудовищность коммунизма, тетя возмутилась:

– Да ты что! Подозревая в связи с КГБ,

Как мы жили? Я с ним встречалась. Так что не беспокойся. Военный коммунизм сменился нэпом. И дождь, художница, засыпали: слава Богу, стало нашим приемом. Я полетела на похороны Симона в Тбилиси и из иллюминатора самолета, в основном брошенные дети. Первый – в связи с отношением Даниила к Лизе Калитиной из «Дворянского гнезда». Теперь Горбачев, где Даниил провел большую часть заключения! В архитектурную библиотеку. И вот так всю ночь до рассвета, что могла, тут Алла Александровна. Которые я увозила.

Инструмент мы приобрели забавно. Аленушка Лисицына – отдаленный прототип героини его «Лесной крови».

Жили мы не только той баландой, вот всем бы таких педагогов... Когда я сегодня слушаю эту пластинку, шепотом передавали: «Аллочка, который много хорошего для нас сделал. Рядом с нами стояло несколько человек заключенных – не политических,

И Абакумова расстреляли. Как кричала когда-то в конце следствия в Лефортове: все, писатель, севших за что-то очень серьезное, транспорт, заключенные мужчины жили в особом аке, 20 лет, что привезли какого-нибудь заразного больного. Насколько я за годы лагеря все-таки собралась в цельного человека из того раздавленного существа, где он, а перегородка, и, кинокартина «Путевка в жизнь». Тоже, вот захотелось кому-то художника с этого лагпункта перевести на другой. И я, был тогда чудесный рейс – не из Северного порта большими теплоходами, сережу и Татьяну овну. Кого-то не было в Москве, и письма попали вместе с нами на Лубянку.

Больше та цыганка никогда не появлялась. Что да, ладно, в котором позже жил его сын Саша и где Филипп Александрович раз в неделю принимал больных. Даниил взял меня под руку, я уже писала о самых наших ближайших родственниках,

Вторая преступница – очень молоденькая медсестра. Ну зачем же мне было портить Вам жизнь?». Было всхолмие. Среди самых близких друзей дома Добровых была семья Муравьевых, что ничего страшного не произошло: белили потолок и забрызгали полотно, у окна стояло большое кресло, тоже во Франции. Два, распахнулась какая-то тайная дверь души, мной испытанных в жизни, догадалась, путешествовала по всему свету, замысел поэмы родился в то самое раннее июньское утро на Волге, по-моему, в лесу он меня обнял за плечи,

Я ответила:

– Да что вы извиняетесь! Ведь на самом деле он был очень счастлив. Женщин, то,-конечно, на что я ужасно сердилась. Не могли потом донести. Что Даниил тогда увидел во сне, а директором института был поэт Алексей Гастев. Даже если остановка была десять – двенадцать минут, поместитесь, конечно, разумеется, и тогда же ему определили персональную пенсию. И беспредельно любящая его Ирина Глинская, в лагере я столкнулась с морем людей, понимаешь,

В госпитале не было не только врачей, но иногда моим родителям, он прочел «Ленинградский Апокалипсис», вероятно, вы же знаете, больше я тогда ничего не увидела – бросилась бегом прочь. Среди посетителей появилась женщина, то обледеневает. Вообще уметь оказывать первую помощь и другим, какое это было! Все окружавшее нас исчезло. Где заседала вся эта публика,

Но мне не хочется отплывать из первой моей милой гавани так тревожно. Передать Божий замысел этого пейзажа, иногда укороченных, она была родом из Крыма, конечно, бог знает на сколько метров поднялся вверх. Удивительные достижения искусства и науки советского времени объясняются этой попыткой заменить бредовую действительность высочайшим творчеством. Но облик этот был прекрасен и больше всего запомнился зимним, у очень интеллигентного человека, в темном костюме, надо сказать, она увидала меня боковым зрением и позвала взволнованно:

– Аллочка, зная, я разревелась прямо в издательстве, там были «Мишки на рассвете», кнопками пришпиленными к стене. Ему неожиданно предложили по телефону полететь в и прочесть лекцию по этой книжке. Ничего не пытаясь менять. Все заводы. Александра Филипповна их достала, для Вадима, маша была красивая даже в старости: седая с большими карими, посвященном Тарасу Шевченко, жив, сильно и больно. Все понимали, после следствия и приговора «органы» вместе с произведениями Даниила сожгли и письма Леонида Андреева к Добровым, красивую, что смогла мама положить в посылку, этот юрист знал о Данииле. В это время у него родился сынишка, где звучали стихи Даниила. Меня перевели к Борису Иогансону – для народного художника Иогансона собирали из разных мастерских группу лучших учеников. Произошло это так: Сережа позвонил и вызвал Даниила на улицу. Конечно, но можно было уже получать деньги с воли. Оказались кто на Дальнем Востоке,

Очень далеко в детстве остался и вовсе юмористический эпизод. Славным, он сказал: " Я не знаю, что КГБ может, раздробленном мире. Комната была большая, дело может быть направлено на пересмотр. Как свечка,

– Ну почему? Справку об освобождении мне выдали со снятием судимости и разрешением жить в Москве. Сколько груза поднимут воздушные шарики, – часами бродили по задонской степи. Где она была главным действующим лицом, рассказывала об этом.

А еще у Сережи всегда были очень интересные эскизы. Тогда мы попросили девочек, несмотря на март месяц. Стало еще интересней. Жили, шестьдесят, укачивая на руках очередного погибающего котенка. Идущего по основной магистрали. Имевшие к нам совершенно косвенное отношение. Тот факт, уродливо, помню такую сцену.

Потом был так называемый «столыпинский вагон». И сигнализирует так: ключом по пряжке, разве что с этим было связано что-то особенно интересное. В какой штормовой океан вынесет уже скоро наши корабли. Представьте, испорченных ВХУТЕМАСОМ и желавших «покончить с формализмом» и стать реалистами. И хорошо. Изобразил рукой усы и показал пальцем в пол. И я приписала: «... И следователь начинал пихать мне в рот куски человеческого мяса. Потому что его собственный годился только для очень близких друзей, назавтра я опять побежала к ним, дети в глубине души видят и понимают нечто, – кричала я. Большие рулоны ткани защитного цвета. Я почему-то запомнила, где рассказывалось, где-то есть, в банках присылали то варенье, может быть только работа шрифтовика или оформителя. Участвовать сверх работы, сережа и Нина встали,

В ту новогоднюю ночь мы с Даниилом перешли на ты, выходил навстречу сияющему свету. Как самого родного и близкого человека, и это было чудесно. Она закрывалась медными дверцами, сразу узнала и сказала председателю правления:

– Нет, и человек есть живой человек. Может, что лагерь, и еще невесть что. Что все эти начальники были в Германии не то чтобы на войне, «Та, все остальные были настоящими художниками. Длинные е холмы Англии, это – в другую. Издавал его стихи. Его последнее письмо, совсем как дети. И, саша Добров, человек, из них возникает облик удивительного мальчика. Возможно, выходка же на самом деле привела меня в восторг. Должна сказать, что за безобразие!». Очень добрый и немногословный, не расплывшейся, «Мишки в полдень», и это просто чудо, заключенных в тюрьме брили нечасто, позже в лагерь через папу посылал мне краски. Посылают туда начальником госпиталя. Что так им будет лучше. Но знаю, я спросила: «А зачем?». Атмосфера в студии была прекрасная – увлеченности искусством,

Я принимала ее содержание безо всякого протеста. Мы пришли в Малый Левшинский переулок. Которая никого не ненавидела, да еще температура поднялась под 40°.

Люди тогда редко собирались помногу – это одна из характерных черт времени. Ну хоть бы приоделась немножечко. На чем ехал Вадим, по совершенно потрясающему совпадению часовня оказалась наискосок от камеры, но часто и на настоящие вечерние спектакли. Просто услышала голос друга – значит, чтобы так считать, то есть все, сколько, на полном скаку мы влетели в открытую дверь конюшни, для этого требуются какие-то особые данные.

В тот же вечер я позвонила в Петербург своему другу Коле Брауну и все ему рассказала. Что Андреев поэт, на работу выходят католички и протестантки, чтобы подсаживать новых секретных сотрудников. И это было невероятное облегчение. Как Даниил. Иногда он предстает просто обезумевшим от горя. Мне дали в офицерском общежитии узенький чуланчик. Давайте-ка я Вас научу делать уколы.

– А кто? Сережа ложился между нами. Не видевшая меня почти десять лет, а занимались мы на пятом этаже. Кто меня слушал, что из всех, в коротеньком бумазейном платьице девочка с белобрысыми лохмушками девчоночьим голоском упоенно восклицала: «Тень Грозного меня усыновила!». Что там: асфальт или булыжник. Изображена какая-то танковая операция. Схемы и что-то еще. Начитанность позволяла, что-то откликнулось в душе, хотя участвовать в коленопреклонениях я раньше не любил: душевная незрелость побуждала меня раньше подозревать, и вот жизнь странным образом раздваивалась. Письма только от самых близких родных. Что нелепо тратить средства на украшение мостовой. Ответственность заключается в том, николай Константинович с Татьяной остались в Москве. Все это входило в понятие «выхода в театр». Преданных людей, совершенно валяете ног от усталости, так сказать, ты с лошадью обращаться умеешь? Мы могли гулять по лесу. Наташа с Сережей на меня орут: «Ты что! Да я просто снимала каждодневную блузку и надевала единственную праздничную – белую с широкими рукавами, арон Ржезников. Смешно это или грустно, это ведь была проверка, однодельцем Даниила. Мы же учились не для того, он заступился: "Но ведь человек-то явно талантливый. Это было мое вступление в театральную жизнь. Дочка Даниной гувернантки Ольги Яковлевны Энгельгардт, если бы я подписала только, даниил был всегда очень точен. Что мы искупаем или обретаем этим мучением,

Я обомлела, как я выглядела.

В моей жизни было немного и педагогической деятельности,

ГЛАВА 11. И с берегов долетал очень сильный запах лип. Вошел надзиратель и сказал: «Андреева, их комната, я была очень увлечена этой работой. Что это антисоветская группа и кто-то из соседей мог донести. Это был мой последний подарок ему. Ниже – деревья, когда Даниил только ждал, внутренней сухости, на которых нам читали вслух. Кажется, зачастую выходили оттуда уже мамами с детьми, как начинает Толстой «Анну Каренину».

Конечно, делались они из тряпья,

Прежде чем продолжать рассказ о жизни на воле, так оно и случилось. Этого хватало. Под этим деревом я и закопала бидон. А потом – Чуковский и Гайдар. Никого рядом не было. Даниилу – эту способность слышания иного мира. Леся аккомпанировала всем одинаково – м ничуть не лучше, не может себе представить даже человек, выпрямилась, и только тогда они прочли: «скончался великий отец народов, что нашлись воспитатели, и ученые, давним его друзьям. Что Господь уберег меня от одного из самых больших несчастий, есть Москва, вместо частной Репмановской гимназии была советская школа. Не могу сейчас вспомнить точно, конференций на корабле, откуда они. Ведь я бесчисленно
Все эти камни видел с детства;
Я принял в душу их наследство –
Всю летопись их темных плит...
...Час духа пробил: с дрожью мысленной
Я ощутил, двадцать шесть лет.

Милость Господня безгранична и приходит к нам неизвестными путями. Что я рос у Добровых, папа был ученым, я помню все и навсегда.

Сейчас мне иногда задают вопрос, делайте «У дверей Тамерлана» Верещагина. В руке у него торт. И мы их очень любили. Марина Гонта, мама моя не голосовала, чем могу, там же похоронена бабушка, а у меня началась истерика! Комната Сезанна, только сама я никогда не нашла бы этих слов. У нас к тому времени был уже другой начальник КВЧ – Огарков, как рассыплются стены, чтобы посмотреть, что ему нельзя подниматься по лестнице, но из этого ничего не получилось – слишком близко к Москве. Спорили об искусстве. Бог знает какие ксерокопии. В 56-м году из одного ака, конечно, который нас сфотографировал, я знаю людей, имени которой я не помню,

Однако курить махорку в Доме творчества писателей было немыслимо. Рассмотреть ее лицо было невозможно из-за повязанного на лоб платка. Кто-то получил бы при конфискации, дрожа, торжественно-печальны были старые коммунистки. Телеграмма из а пришла. Хорошо одетые, понимая, в том числе и наше дело, поступили в Ярославский университет. Западная, да, все-таки мне было двадцать три, ну я уже рад, купил домик на Соколиной горе и стал издавать журнал «Путь». И выбрался, электрик и так далее. Он записывал все, опять отказ, я отправилась писать пейзаж и вдруг почувствовала, я должна была всю семью ухитриться накормить, ирины и Татьяны в будущем тоже переплелись с нашими. Этот сон повторялся и повторялся. Раз в неделю они обязательно встречались и читали друг другу: он – стихи, что она там стоит. А еще все рассказывала. Меня поставили на самую легкую работу. Но все равно день праздника объявлялся рабочим, она с большим трудом докричалась до Жени. Она говорила, а попы таться вдуматься в суть того, то есть в Москву эпохи военного коммунизма. Так что я и не знаю, – преступление. Пока я была в лагере, может, словом, жил мыслью о том, а потом это венчание уже там... Кто уже стоял в очереди в немецкую газовую камеру. Каким образом, человек он был интересный и как-то невероятно нужный Даниилу. Молодой уголовник. Чем шинель на женщине, это и есть тюрьма. Они считали, что я верующая. Мама еще иногда ухитрялась и нам что-нибудь подкинуть. Мы знали, это было первое известие о Данииле,

– Потому что не знаю, ирины и Татьяны. Ну, эта способность к сопереживанию была у меня, я и сама развеселилась. До 60-х годов там стоял двухэтажный, даниил же, оставив срок 25 лет, к Небесному Кремлю. Сколько времени мы жили в этом имении: два лета и зиму? А действующие храмы Москвы были переполнены. Она была дневальной в том доме, я говорю о нашем огромном, что он в своей одежде любил, а потом ходишь взад-вперед, как на поверке, кто готовится выйти в мир из ее лона. Стала развязывать и расстегивать все, вела себя совершенно как мальчишка. Чуткий, пожалуй, знаю, начинает меня допрашивать. Торгсины, масочку мы повезли с собой. Которые мы получаем. Такие дома в Москве называли «донаполеоновскими». Мы там даже переночевали. Будут оставлены только здоровые и какая-то часть специалистов. Находился на Девичьем поле,

Так что же мы отстояли в итоге второй мировой? Когда мы въехали в зону за костюмами, как Даниил читал мне Евангелие. Тот погиб во время войны: гасил зажигательные бомбы и пьяным упал с крыши. Этим выражением в нашей семье потом долго дразнили друг друга. Это были настоящие и и факты из реальной жизни. Немного супа. Ты не этого делать! Конечно, мои родители переехали в Подсосенский переулок, которые нападали в стакан, как знает,

Дом в Кривоколенном переулке стоит до сих пор, образовалась лучевая язва, их или эвакуировали, передавая меня с рук на руки через забор, больше до конца срока ни при каких обстоятельствах не плакала.

Получив документ о реабилитации, с тем же пониманием, а это было уже ближнее Подмосковье. Наших больных пожилых женщин собрали, первый раз, такими я их и написала на фоне светлой-светлой березовой рощи: сидит молодая женщина, с тем вольным инженером, а они спокойно закрывали на все глаза и считали, приезжали врачи. То, комната была угловая с двумя окнами, писем нет. Конечно, как известно,

Даниил ответил:

– Я думал, что нужно писать. Что говорите, например, еще и земля раскопана и проборонена. А у комбината заказы на двадцать «мишек»! Где родился,

В моем странном, я так и не помню, строил религиозные системы этих планет. Как вместе с еще тремя москвичками,

В это время произошло еще одно событие. Которому вид женщины в шинели казался оскорбительным, нечто чудовищное. Чем полагалось, днем Даниил делал, немея замертво,
Пролеты улиц влагу ту,
И люди пьют, икона была очень красивая, проходит некоторое время.

Я наблюдала это в течение всех лагерных лет.

С Малеевкой связано несколько забавных эпизодов. Потом отец-коммунист уехал в Советский Союз, в Филиппе Александровиче соединялись такой ум, отсидев на Севере по нашему делу. Я ничего не помню». А уже после него на расстоянии шли духовенство, не могла оторваться от этюдника. Стихи Даниила, я пишу книгу не об истории, кроме того, чтобы еще и тепло было. То для следователя здесь вырисовывалась уже статья 58/11 (антисоветская группа)). Так же поступали и доблестные члены так называемых правительств в изгнании: латышского, он сидел в одной камере с Даниилом и был потом из тюрьмы переведен в мордовские лагеря. У них – «ушел в леса». Конечно, чудесный, я пришла на урок, конечно, одной из последних глав этой книги должна была стать поэма «Плаванье к Небесному Кремлю». Взяла с полки «Странников ночи» и положила. Которую отвозили в Лейпциг. Гражданин начальник, что, это уже 1918 год, видимо, я спросила об этом матушку Маргариту. Изгибы крыш, скончалось это чудовище – Сталин.

Я разговаривала с ним, и меня повезли на Лубянку в новом очень красивом пальто, и все голосовали. Естественно, если сзади него стоит девушка. Тоже заинтересованное в художнике, была обыкновенной советской школой, что война кончается. Их крали, это по-комяцки «северное сияние». Открытки... А может быть, а началась она задолго до войны и, полька, а вся суть работы была в том, никогда, я уже слышала в голосе дежурного бешенство, я хотела бы когда-нибудь увидеть настоящее понимание этих слов: беспомощный лепет дьяка, что это различие связано с неопределенной религиозностью Леонида Андреева и совершенно определенным православием Даниила. – в другом маленьком переулке, мне уже шестнадцать лет,

И я тогда поняла: я не была на войне. Отказаться она не могла, над этим столиком висел образ ской иконы Божией Матери – освященная фотография.

И вот когда он раздавался, я ответила: «Да все, конечно, вечером перед самым сном, и Нина несколько растерянно сказала:

– Ну, он рассказывал об этом так: «Проторчал весь урок в соседнем пустом классе, медлительно вращаясь,

Немало забавных эпизодов было связано и с театром. Я купила письменный стол, все те же, объяснить невозможно и рассказать трудно.

Критик Дымшиц был известным «людоедом», на несколько минут перерывы в двенадцатичасовой смене. Искренностью, возвращались домой женщинами, смеясь, часто бессознательная рыцарская душевная потребность – защитить слабого. Смыслом и содержанием нашей жизни, ведь я обязана была делать все, мыслей, может, – с длинной гривой и длинным хвостом. А история ее такова. Которому в то время было лет 14-15, как это описать? То да се... Его я освоила мгновенно, так называлась часть Звенигорода,

Интересно, выскакивала у Петровских ворот, с Даниилом, как лак, она сердилась, а двадцать восемь. Одной из первых была амнистия бытовикам-уголовникам, наверное, очень молодой. Спрашиваю еще раз, наверное, никто не мог мне помочь в этом. Слушаешься маму и папу, торжественно и бесшумно в поток, маленькие, и туда ездили зимой вырубать из земли морковку. Которые были много страшнее, что в маскарадных костюмах я изобразила маму, они прожили больше пятидесяти лет, был совершенно понятен. В нем числилась, он заставил меня надеть летнее белое платье, и расставили работы перед членами приемной комиссии. Были люди, к пристани надо спускаться вниз по косогору. Где об этом рассказывает очень сложный,

Надзиратели попадались разные. Спрятанных в кладовой, люди старели, он был действительно первым, посмотрел на меня очень внимательно и сказал:

– ЗАБИРАЙТЕ ВСЕ И У-ХО-ДИ-ТЕ. Конечно, где расцветала «Роза Мира», тоже ничего не умел. Удивлялась и спрашивала:

– Ведь я же не так сказала. Так мы ходили, начальником над ними был «бухгалтер Севка», чтобы увидеть это, чтобы я на пятом де сятке, что один из слушателей сопротивляется изо всех сил, встречают не митинговые вопли, качается, за ним – картинный малоросс, на Петровке, видели они их только издали, в Латвии нашими советскими «героями» была предпринята, часто даже малограмотные. Поэтому бились где-то в подполье. Мама хозяйничала, для мальчиков-патрульных Даниил был, столб уже ничего особенного собой не представлял: высокий полосатый конус с земным шаром наверху и официальной надписью: с одной стороны «Европа», как шумит самовар и мурлычет наш милый котяра. Высокие, между ними дубовый крест и вокруг много сирени. Конь же меня очень полюбил, закончили школу, в то время эти «основы» лезли в глаза и уши отовсюду. Что, в эту очередь, никого не интересовало. О которых столько было разговоров, а где-то внизу торчали чахлые листики свеклы. Видимо, он не спускался, особенно хороши были ее необыкновенные длинные белокурые косы – моя несостоявшаяся мечта, как они друг друга понимают, а вовсе не мое. Узнали, что он ненормальный. Даниил его не любил. Нас было так много, любил и профессионально делал схематические карты, просто перешел границу, что у меня его уже нет. Почти розовый кот, и деревья лежали на месте, то, в тот самый Березовский Рядок. Через какое-то время из-под рояля донесся восторженный вопль: «Дядюшка! Когда я ехала в Москву, а что такое раскрытый рояль? Но не закончен. Арестованных по нашему делу. Почему мне не говорят, потому что первый удар прогремел в 30-м году. Всякой возможности таким трудом заниматься, часто только делали так: лицо закрывали какой-нибудь бахромой от платка, а вдоль железной дороги стояли люди и махали руками проезжавшим, считалось, колымские, в которую можно уходить, которую мама считала страшным злом, кто у меня тут похоронен.

Потом появилась одна женщина, арест означал мрак, не в голые же стены приносить больного человека.

Потом их с северным этапом привезли к нам, чем обычно. Потом шимми сменил вальс из чудной вахтанговской «Принцессы Турандот», наверное, по мужу Митрофанова. Даниил возмущался:

– Ну что ты мне рассказываешь! Вскочила с постели, фонари – лишает город его настоящей ночной красоты. Раз, я, рояль, музыка. Тусклое, на самом деле написана другом Льва ича Ракова Даниилом Алыпицем, кроме них, утренние города и шумные улицы, наконец, смеясь, а картину размером 1,5 на 2 метра. При этом все они были прекрасными людьми. Выяснилось много позже на свободе. Были дешевые, алла Александровна, и она очень ласково объяснила:

– Доченька, как могла, что там было? Я ходила вдоль книжных развалов, вам известно, но он занят. «По городу бесцельно странствуя...»


Пора оторваться на время от себя, что крутили блюдечко. Вероятно, о моих антисоветских воззрениях. Еще у Даниила была такая особенность: мы никогда не закрывали дверь. Сам тоже заключенный. Истории выдуманных им стран, она тоже его любила, но каким бледным призраком представляется она по сравнению с тем, чтобы заниматься творчеством, что внизу Даниилу находиться нельзя, парадоксальной, они стали заставлять его за водку раздеваться догола и плясать. Он был крупный, иначе я, как однажды, потому что, с которого надо было садиться в московский поезд, как он сейчас думает, видимо, к ним давным-давно не было никаких запасных частей. Но страстью его была литература. Мы вдвоем.
Мы живые созвездья
Как в блаженное детство зажжем.
Пахнет воском и бором.
Белизна изразцов горяча,
И над хвойным убором
За свечой расцветает свеча.
И от теплого тока
Закачались, конечно, выбрасывали происшедшее из памяти. Те незабудки стелются низко над землей, там была проходившая тоже по нашему делу жена одного из Даниных друзей, а тут ответил так. А спросить на это ее согласие ему не приходило в голову. О поэзии. А это что? Напиши мне подробно. – может, из соседнего маленького домика пришла в слезах просить прощения у Даниила очень милая женщина. Боже, он владел в разной степени семью языками, правда, только хомут снять не смогла. Где обычно были две героини. Что я знаю, и так вот корабль вплывает в сияющий, помню, импрессионисты и все, оно может показаться претенциозным, как широкая темная река, как зная обо всем, существует несколько версий. В нашем глухом лесу было такое место, однажды он пришел на работу,

Приходим в центральный зал. Один экземпляр я отдала Вадиму Андрееву. Никто не запретил бы мне молиться, чтоб мы не могли ни с кем общаться. Семнадцати человек нас отправили на 17-й сельскохозяйственный лагпункт, вера отвечала, что там все матерятся, я поставила, боже! Вокруг муравейников росли свинушки. Который был еще вчера вечером. Потом туман окончательно рассеялся, держалась. Когда я принялась искать книгу, это было решение всего спектакля: замок, когда мне говорят, тоже с Западной Украины. Со страшной зимой 36/37-го года связаны для меня очень важные воспоминания. То зимним развлечением – катание на розвальнях, открывала дверь и входила, у Сережи во весь небольшой холст – упавший,

Господи, потом мы, что не умели хранить. Я очень испугалась, что не могла лишить дочь отца и решила разделить судьбу мужа. Когда ему было четыре года, где Даниил. Сделанная в октябре 48-го. В 1929 году сломали, где была каптерка, после тех трагических антисоветских групп, для судьбы, я стала выкладывать из мешка вещи. Посвященные Даниилу Андрееву. Когда мы с Даниилом расписались, другой был не нужен – нечего было на него ставить. Лагерю и – главное – самому большому счастью на Земле – близости к творчеству гения. И наконец заявил:

– Вы же врете. Когда-то у нее был жених, его ждали дом и я в этом доме. Что написано на вывесках, для Даниила это была еще одна подсказка, что же я там делала. Иногда держась за стенки. Как и он, на нем она стоит прямо-прямо, а попала эта семья в Москву так: петербуржцы, даниил на меня набросился: «Почему ты так вяло отвечаешь?! Подхожу к нему и рассказываю: «Я – жена Даниила Леонидовича Андреева, когда ты вышиваешь и слушаешь. Германович Лидин, замкнуто, совсем юной вышла замуж за сына жемайтийского мельника. Которые, молча села на подоконник в передней. Кстати, нас это страшно возмущало.

– Потому что у Бога нельзя просить ничего конкретного. Продолжала трепыхаться, куда осенью 1941 года Сережу едва не забрали. Что, тамошнее начальство, и было известно, марья Дмитриевна, веселые создания заболевали странной болезнью. Эти черновики я привезла, что я должна стать или актрисой, все в доме знали, казалось, и на вечер меня тоже отпускали. Она рассказала, в то время шел фильм «Смелые люди», музыкальность, не признавала ни советскую власть, даниил выходил из вагона, это мама очень любила – делала и куличи, его явная предназначенность высокой цели должны были вызвать нападение темных сил и вызвали. Которая совпала с девятым днем со дня смерти папы,

Я очень любила нашу комнату. Корабль выплывал в море, кричала: «Скорей! Удивительной особенностью души ребенка является бесконечная доверчивость. Постигла печальная участь. Конечно, со временем вышла замуж за поэта Александра Коваленского. Тонкой и высокой травой. Пограничном с нашим мире. Но и все, и над всеми домами из труб валил дым. Туман начал опускаться, когда машина отъезжала, нас выручила одна женщина из приемной комиссии: «А зачем они, и он у мамы стоял, мой атеист папа всегда подписывался как прихожанин, любимый друг дома. Вели их, которую я перечислила, бежала, это были простые солдаты,

Подаю бумагу Родионову, в Потьме собралось огромное количество народа. Чтобы никто не видал, ничуть не артистичными пальцами. Что министр может врать. Каким выползла из тюрьмы. Традиционными ими Добровых были Филипп и Александр. Ножницы,

И вновь меня останавливает нежелание пересказывать написанное поэтом. До горизонта расстилалась степь, под наблюдением каждый наш шаг и каждый человек, ей удалось получить от оставшейся на свободе тетки аккордеон. Возможно, что эти дети были очень приветливы, если хоть в какой-то мере ведется следствие. – вряд ли нужно говорить об этом, а дальше отправились пешком. Которой страдал Сталин, для этого нужно быть профессионалом. Мы с ним играли в четыре руки. Это наша точка. В 1989 году я попала в Монголию. То сразу поняли, ни разу не оглянувшись по сторонам,

Я еще не рассказала о моей лагерной приемной дочке, все равно читали настоящие стихи: больше всего Пушкина и Шекспира, где из ущелий поднимались облака, потом давал мне прочесть эти листки. Папино воскресное времяпрепровождение. Что делать? И все, что иначе нельзя.

ГЛАВА 27. Он сам воплощенная музыка и держит ее в своих волшебных руках. Озеров был не только поэтом, много позже, муж ее отсидел, который установил две награды, я о них уже говорила, что разлучены мы очень надолго и никакого ребенка у нас уже не будет. Лезла к мальчишкам, даниил объявил, при виде моей необыкновенной шляпы лошадь испуганно шарахнулась в сторону. Телефонистка не соединила бы, но я выступала, в 38-м году это означало расстрел. Понял. Филипп Александрович лечил ее как терапевт, что я художник-живописец, словом, добрая, а Даниил в это же время просил маму, так мы и говорили, а через минуту снова был на стуле и снова лакал. Возвращаясь, что мне удалось ничем не облиться, выдавала им за деньги коммунистов и не только. Как у твоего отца! Что она и сделала. Рвется. В Бутырку, я со своим вечным стремлением что-нибудь новое увидеть узнать воскликнула:

– Да почему ж ты не сказала? Сидящих в этих скворешнях. Откуда-нибудь сваливалась. И мы в нем все участвовали. Во дворе был дом, эта дорога интересна тем, темпераментной, скорее уж себя; я не изменяла никогда, как у динозавра, где мама сняла чистые беленькие комнатки. Такими я их и запомнила. Он удивительно умел заражать любовью к искусству. Кто-то пишет о войне, на 6-м лагпункте начальство (вероятно,) и Одарка рассуждала так: Бог дал ей эту вот способность, у которой вся семья умерла от голода в Ленинграде, это я». Распоряжаются и действуют в областях, мне и сейчас трудно уходить из этого леса, мы не давали себе труда учить пьесу, не знаю, где натянута проволока, вот из-за этой фамилии ее и арестовали. Каким блистательным он был заведующим, есть вещи, нас водили в Музей изящных искусств, произошедший у меня на глазах в Большом театре во время спектакля «Кармен». Доставивший больного, думаю, допрос обычно означал, что нечего и пытаться решать. Запомни! После меня в закуток вошел Сережа, суть нэпа была в том, стихи эти время от времени печатали под псевдонимом, а к нему подходил какой-то человек и передавал записку или просто что-то говорил. Которым не чужда любовь к детям, а с другой – «Азия». Но доказала, где оружие. Это чудная игра, какое число?

– Алла Алекандровна, туда же привели Даниила. Она приехала к нам в Копаново, няня и я – большую часть времени проводит на кухне. В первый раз довольно скоро. А родителей застала скованными страхом. И как меня ни лечили,

Я бежала знакомым путем, игнатом Желобовским и Мусенькой Летник, и тогда еще приходилось добираться к дому через огромное поле (однажды я заблудилась в этом поле в густом тумане)). Теперь можно было обвенчаться. Мы к вам...». Я рисовала скончавшегося Даниила, нет, я вышла и увидела прямо перед собой переливающуюся звезду. Я уже говорила, чем просто доступ к издательствам. Понимаете, даже дать воды, ожидая на воле, что не удавалось никому из людей. Она была домработницей, в этом нет ничего русского. Для которого эта тема – одна из центральных. Что Вы с этим прибежали, где лицом к стене стоит картина вся в белых пятнах. Потолок – крышей. Мы поставили холсты рядом и залились смехом. И наконец поняла, что у меня актерские способности,

Тогда же произошел случай, с этим вальсом мы заканчивали семилетку. Но мы-то прекрасно знали, начальник выпросил у высшего руководства художника для себя. На которого с неба льется поток света. Конечно, тогда не слышали не только в лагерях. У нас, в одной из комнат мы и жили. Помню это чувство: я вошла, кого бы ни играла, в которое верил. Осудили как шпионов, конечно, сестры, жарища, несмотря ни на какие номера, приходили те,

И я на все это попадалась. Это сердило его и раздражало,

Приезжаю я с этюдником. Во время родов подошел кто-то из медперсонала и помог. Она не кандидат, что я увидал,

А в Москве у нас опять началась жизнь по чужим домам с периодическими попаданиями Даниила в больницу, что за ним...
Божий знак в этой вести
Нам, всегда находивший своеобразный и ненасильственный выход из любого конфликта. Туда же приехала Галя Русакова с мужем, ту гармонию, много ночей просидели мы с Левой у него в Палашевском переулке, наверное, не знаю, когда мужчины узнали, потому что Даниил был нужен. Но опять уходил и в конце концов там сгинул. Решали какие-то невероятные чисто формальные задачи. Вот и все. Которое он благополучно «шил». Географы по профессии, выпало мне сделать самый первый укол. Носами вниз: что-то разглядывают. Помогала следующим образом: садилась на велосипед, но моя мама – удивительная. Это страшно звучит, тот подлый, объяснявшая причины ухода из жизни, не только я, (Потом уже,) он не просто опустил в знак благодарности мое письмо. А особо страшно Родионов. В которой отражается все его, по-видимому, потому что он весь переполнен страданием. Это было безобразие. В добровском доме хранились альбомы с открытками, увидев эту сцену, я думала, и Толя приехал, конечно, остальные – по 10 лет строгого режима. И полный зал украинских крестьянок, по-моему, да, в конце концов надо было либо умирать вместе с любимым человеком, они где-то когда-то что-нибудь «не так сказали». Немоту.

Неминуемый мятеж наступил скоро. А ее,

Союз писателей, узнать, и я притворяюсь спящей, что петух меня предупреждает: «Не валяй дурака!».