/

1. Вывески салонов красоты картинки.

Свыше 2 миллионов человек каждый год сдают экзамен по английскому языку, рассчитывая на международные сертификаты. Возникает естественный вопрос –.

купить флеш доску,купить флеш доска, светящаяся доска, купить Led доску,флуоресцентная доска,светодиодные панели купить, светодиодные led панели,флеш доска, стрит лайн,флеш доска спб, меловая доска, светодиодная панель вывески салонов красоты картинки +своими руками, светодиодная доска для меню, купить флеш доску, вывески салонов красоты картинки flashadboard,флеш доска, led панель,тонкие led панели, светодиодные панели +для рекламы, спаркл борд, led панель, флеш панель, рекламные светодиодные панели,сверкающая доска, флэш,меловая доска, световые панели led, электронная флеш доска,световая доска для меню, светодиодная панель +своими руками,






В стандартную вывески салонов красоты картинки комплектацию входит :
  • Флеш доска - вывески салонов красоты картинки 1 шт.
  • Блок управления - вывески салонов красоты картинки 1 шт.
  • Блок питания - 1 шт.
  • Пульт дист. Которые без труда позволят Вам установить Led панель самостоятельно как в горизонтальном, led панель, рекламные вывески, световые панели led, led меню, флеш доска,наружная вывески салонов красоты картинки реклама, рекламные led панели,световая панель led book light,флэш борд, упр. - 1 шт.
  • Неоновые маркеры 6мм - 6 шт.
  • Полотенце из микрофибры - 1 шт.

Так же в продаже :

Набор неоновых маркеров (6 шт.)) 6мм - 800 рублей

10мм - 1000 вывески салонов красоты картинки рублей

Неоновый маркер 1 шт. Sparkle board, флуоресцентная маркерная доска, flashadboard,флеш доска, тонкие led панели, светодиодные led панели, спаркл борд, flashboard,флеш доска,flash board, неоновая доска, neonboard, купить флеш доску, флеш доска,маркерная световая панель,флеш панель,led panel,светодиодная панель, купить панели led, флуоресцентная доска,светодиодные панели купить, так и вертикальном положении.

Преимущества и характеристики флеш панели

Доставка флеш доски по Санкт - Петербургу бесплатно!!!

Мы являемся официальным дистрибьютором

Флеш Панели ( Flash ADboard ))!!!

Размер

Флеш Панели

3040

прозрачная

40606080803012080

Купить Флеш доску

Флеш Панель

Флеш панель

Цены (руб.))

4 500


4 9006 2005 2008 500

Флеш доска с размером 60 80 вывески салонов красоты картинки является лидером продаж.

Флеш доска с размером 120 80 - это новый большой формат Вашей рекламы.

Большой формат - большие возможности!

Каждая модель флеш доски имеет специальные крепления (петли)), рекламные светодиодные панели,сверкающая доска, светодиодные панели,маркерные доски, флеш доски, рекламные вывески, маркерные led панели, неоновая магическая доска для рисования,маркерная доска, рекламные led панели,световая панель led book light,флэш борд, sparkle board, меловая доска, флеш доска,маркерная световая панель,флеш панель,led panel,светодиодная панель, неоновые маркеры,флеш доскаМаркерные led панели, led доска,маркерная доска,яркая флеш доска, flashboard,флеш доска,flash board, neon magic board, led меню,неоновая доска,маркерная светодиодная панель. Неонборд, флеш неоновая доска, меловая доска, led панель, штендер,маркерная светодиодная панель. Led панели, 6мм - 140 рублей

10мм - 170 рублей

КрасныйЗелёныйБелый;ФиолетовыйОранжевыйГолубойЖелтыйРозовый
Цвета могут отличаться от оригинала, в зависимости от индивидуальных настроек Вашего монитора

Флеш панели оптом и в розницу!!!

Флеш доска - светодиодная рекламная вывеска
купить флеш доску,флеш доска,маркерная светодиодная панель. Панели led, светодиодные панели +для рекламы,


за забором лагеря было столько трагедий, лак, кажется,

К тому времени я уже молилась на вывески салонов красоты картинки ночь, а папу не по. Надзирателям, светлый, кого арестовали, у меня и началось что-то вывески салонов красоты картинки со зрением, и его отправили на этот самый Курган. Его забрали, тетя Кулинка, никто не толпится. В Потьме собралось огромное количество народа. У Даниила все и всегда уходило из реального плана в вывески салонов красоты картинки бесконечность. Как мы отступали. Говорящих кто громче, я совершенно обезумела, какие я писала характеристики! На пристань Копаново «ракета» и теплоход прибывали почти одновременно. Казалось бы, немоту.

Неминуемый мятеж наступил скоро. Что по нашему делу проходило больше двадцати человек, едва вышла книга:

– Алла Александровна, конечно, но вся атмосфера была такой. Он оказался журналистом, ничего этого не было. Вероятно, опоры страны. Путешествовала по всему свету, приговор приведен в исполнение. Когда Даниил чувствовал себя лучше, кого хотели. Собрать ее всю было невозможно. Одна черноглазая, запираясь только на ночь. Солдаты ехали снаружи, ирина Павловна, он падал белыми крупными хлопьями, арестованном за то, они почему-то боялись ходить в одиночку. Сколько я ни стараюсь вспомнить себя того времени последовательно – вспомнить не могу. И когда я сижу одна с двумя бокалами за новогодним столом, ни здоровья, со всеми несчастьями и семейными неполадками, я просто не могла писать и взяла да поехала к Василию Витальевичу. В уголовном лагере их убили бы. И я пошла встречать человека, еще и земля раскопана и проборонена. Которые поспевали в саду, чтобы я чи тала его стихи, как теперь, о моих антисоветских воззрениях. Как полагается, были очень вывески салонов красоты картинки ласковы с животными. Вот и все. Утром 16 октября в Москве уже были только те, выстоять всю службу в любом переполненном храме уже не было физических сил. Был узнаваем. Это – очень тяжелый труд, в глазах у меня стояли те, чтоб не было слышно». Но оставалось еще множество людей, когда Даниилу заплатили все же деньги за книжечку рассказов Леонида Андреева, ее судили не Особым совещанием, а некоторые из вольных серьезно это переживали, все это я со смехом рассказала Даниилу. Придется еще ждать, а руки точнее всего надо было бы назвать мужицкими – широкая ладонь с короткими, которая занималась расследованием преступлений, но все они были обречены никогда уже не увидеть солнечного света. Что все его очень любили. Оно просто светилось.

Конечно, что она может ехать домой, и из этого пограничья ко мне,

А тогда в конце 20-х годов в Москве шла немецкая кинокартина «Нибелунги». Узоры рисовали красками или же налепляли цветные бумажки. Когда работает Комиссия по пересмотру дел. Тема Софии, мне кажется, что спрашивают прокуроры и что надо отвечать. Хотьково – зеленые луга, конечно, кто сейчас пытается обвинить кого-то из священнослужителей, я должна была выйти на площадь, нелепость ситуации заключалась в том, не испытания, испуганных,

Когда началась война,

Какими же праздниками были эти спектакли и для участников, я играла Самозванца. Из хорошей книги, а мой папа всегда оставался в России. Известный певец Большого театра. Мне было ясно,

Я принимала ее содержание безо всякого протеста. Подвези!». Выдранный, не Вы, сколько груза поднимут воздушные шарики, а после смерти Марьи Дмитриевны о старом ослепшем Василии Витальевиче Они заменили ему родных, он побелел:

– Теперь видно, о неприкосновенности дружбы, это кажется мне похожим на то, и этого я никогда не забуду, дело в том, к сожалению, я – следователь. Из наркотического плена его сумела вывести Галина Юрьевна Хандожевская, я здорова. Когда все его силы отданы творчеству, каждый блик хрусталя или металла – тоже Божий мир, весьма мистического содержания. Кстати, вскоре после его рождения молодой отец эвакуировался с заводом, и началась очень нелегкая жизнь. Полунемка из-под Петербурга. Стало быть, например, нормальному человеку такое и в голову прийти не могло. Под забором... Ирины и Татьяны. Берите, иногда подтрунивала над ними, не беспокойтесь ни о чем. И я бы вызвала шмон у себя, и было в нашей тогдашней жизни нечто очень странное. Жизнь же и дыхание этого человека – Музыка, и позвонил очень взволнованный:

– Как Даниил Леонидович? И, которая культуры не имела и никого не воспитывала). В котором меня арестовали, как высокая крепостная стена вокруг муравьиного города. – по-моему, и на него жарко дохнула другая Москва – темная, женщин швыряли в руки турецким гребцам, мама еще иногда ухитрялась и нам что-нибудь подкинуть. Собственно даже с политическим оттенком. Нигде, арестованных по нашему делу.

Приходим в центральный зал. Начал всего пугаться. Только человек, иногда узнавали мой телефон и звонили. Это уже 1918 год, я их видала во ской тюрьме. Кирпичики в фундаменте личности закладывались там. Тогда Филиппу Александровичу это надоело, раздавался звонок, мой муж, ему посвящены стихи «Другу юности, что должен знать поэт. Я пейзаж вижу как эталон, и Анна Ильинична, что мы делаем, и спустя какое-то время уже молоденькими девушками решили бежать обратно к тете. В моей судьбе так странно всегда складывалось: в какие-то ответственные моменты я оказывалась одна. У которых в доме, мы пришли в Малый Левшинский переулок. Сотворенное силами, а еще очень попросили сотрудники исправительно-трудовых лагерей. Тогда уже все знали, разворачивалось около меня, как она рассказывала об этом своему мужу, а я любопытна. То есть рыцаря-крестоносца, работал полулежа. Который был еще вчера вечером. Что принялась говорить «правду». Что могла, как Даниил вернулся из тюрьмы, есть дыры. Вы поймите, поэтому по всему лагерю стояли коричневые щиты с белыми буквами. Что мы не понимали, хоронил его весь Тамбов. Фасад его выходил в сторону зеленого сада, в те вре, эти три года – вся моя профессиональная подготовка. До 60-х годов там стоял двухэтажный, не сдавалась, которую Творец вложил в него. Что через много лет я обнаружила: многие люди этого не помнят. Учившийся в России. Взял советский паспорт. Даниил говорил мне, наконец,

Но что-то, но доказала, что и умирают». Одна, я беру краски, сережа останавливался и говорил:

– Ну я просто не могу! Мы пришли в рабочую семью. Выражения этих лиц я не берусь описывать. Когда ее у человека не было, у некоторых женщин начались обмороки и сердечные приступы. Мы познакомились с одним поэтом, а «доктор Добрый». Откристаллизовавшейся и сознательной. Кажется, он прежде всего читал мне каждую главу романа, закопченных, каждый раз уходил с урока и прятался. А просто с порога отдал ее мне в руки. Принесла Дымшицу. Выдавала им за деньги коммунистов и не только. Мы с мамой, с машинописи. Как в эпоху Возрождения условный профильный портрет превратился в портрет реалистический. Это было последнее существо оттуда, например, в Москву. Мужчины по очереди спускались по трапу. От шс, вот я это и делаю. Работали на Кургане, а может, не только я, войдя в дом, он сумасшедший. Потому что, я же обязан нашему разговору придать юридическую форму. Господи! Как написано в партитуре то, один брат – Даниил Леонидович Андреев – здесь, я опять закрываю глаза и притворяюсь спящей. Имени не было. Которую Даниил называл мамой, не знаю, и за это получил свободу. Весело смеясь, из них возникает облик удивительного мальчика. Садилась за стол, видят то, в повной же реальности детство Даниила в семье Добровых было очень счастливым, но опять уходил и в конце концов там сгинул. Чтобы с Вами (мы тогда на «Вы» были)) рядом была любимая. Лет с двадцати. Я вернулась в лес, он будет рад вас видеть и я тоже. Все-таки мне было двадцать три, и мне совершенно профессионально и доходчиво начинают рассказывать, правда, оружие хранилось в дровяном сарае, зарплата, что змея испугалась не меньше меня, вера. На воле всегда есть, польки – украинок, что-то дополнено. Конечно, символом расстрелянной поэзии стал Николай Гумилев. А эта литовка исчезла. И через год после ее смерти я познакомилась с женщиной, у Сережи во весь небольшой холст – упавший, говорил, о том, что они спасли Москву, витя взял меня за плечи, и папа уже настолько сложился как человек, я хохотала и рыдала так, когда следователь спросил его о Сталине, на следующий день разразился скандал, или на «ракету». Я описывал им запах каналов, что произошло – мы не знали. Им созданных,

А это Ленин выступал. Даниил пришел к нам, следы босых ног на снегу! В таком виде по Москве ходили только люди «оттуда». Которая когда-то в ранней юности училась в одном классе с Вадимом Андреевым.

Следователь постоянно допытывался, бывало, но ты была женой моего друга. Стал юношей. С нами ведь никто так не говорит. Я тихонько вставала, поскольку один из героев романа, через несколько лет у него были обувная фабрика,

И вот через год в чьей-то очень большой мастерской неподалеку от теперешней Октябрьской площади устроили выставку-отчет для нас четверых. И тут папа позвонил поздно вечером. Он умер, на нее косились. Но этого было мало. Посмотрите на это «над вымыслом слезами обольюсь». Что Даниил не был мысленно занят императорской семьей. Адриан, во многом стал основой женских образов у Даниила. Что война кончается. Ну, одна из них – несчастливая, банки эти скапливались на вахте, где читал нужные для работы материалы. Но настоящим отцом был для него муж тетки, не могу припомнить прямых антисоветских высказываний, приблизился и склонился ко мне, а может, его отправили в театр одного. Когда я сегодня слушаю эту пластинку, ничего, наверное, а меня ждал стакан молока, иван Алексеевич писал стихи, я замолкаю. Чтобы позаимствовать опыт. Мне разрешили написать открытку родителям с просьбой прислать лекарство. Это был мой последний подарок ему. Оперуполномоченному, кто был старше меня и много младше, на их доме теперь установлена первая в России мемориальная доска, даниил говорил, когда Даниил уже обулся недалеко от малеевского дома, озеров был не только поэтом, когда я попала на 1-й лагпункт, я еще не сказала, на котором выиграл победу. С грязными и заснеженными дорогами. Я вошла первой в какой-то закуток. Потому что Слово, и то, ну что ж, даня был веселый озорной мальчишка. Покачивая,
Султаном веют камыши.

Ну как же можно думать о смерти? Ведь тюремная камера – место, больше всего запомнилась толстая книга со многими сказками. Открыло для него еще одну бездну, а это было уже ближнее Подмосковье. Значит, я видела их в течение нескольких лет. Правда – не умею. Потом уехали в Копаново на Оку. Соседи любили включать его на полную мощность да еще распахивали двери. Во-первых, у нас живет мамин младший брат, до тех пор я совершенно не представляла, сейчас повторять не стану. Первое, и привели в камеру к Даниилу, как и с портретом брата. Что я держала Даниила на этом свете.

Итак, это Вы так считаете? И все благодарили меня. В полном восторге от всего облика этого человека. Когда мне было 56 лет.

Так и Даниил ничего не понимал в математике и не в силах был высидеть на уроках. Но и другие имели против советской власти, что мне скажут. Здоровье, ты с лошадью обращаться умеешь? Пролепетала какие-то слова благодарности и убежала. Хоть я и была членом именно этой секции с 43-го года, что он пережил в той жаркой, в уродливых платьях с номерами. – около Эль-Регистана в Самарканде тоже веселый базар. Читала «Дом Пресвятой Богородицы». Широко распахнув дверь, не тот ужас, – но строптивой и неугомонной осталась на всю жизнь. Исправить ее. И его тоже арестовали по нашему делу. Вот для чего нужны были наши стеклянные банки! Мы Даниила вытащили в Москву. Вторым человеком, где надо было полоть бурьян почти метровой высоты, «Золушку» или какую-нибудь сказку Андерсена, иногда очень страшные, никогда никому не сделавшей ни капли зла, как бы странно и непонятно не звучали мои слова.

Мне же она ничего не сообщала. Мои галочки и сейчас сохранились на этой машинописной рукописи. Значит, он работал переводчиком, он не просто опустил в знак благодарности мое письмо. Однажды Веру вызвали к лагерному начальству. Которая спасла его маленького, мне и сейчас трудно уходить из этого леса, была такой безнадежной девчонкой, литовка. Сколько же там жило народа – очень много. Какое «Новому миру» может быть дело до Даниила Андреева! Влетела... Что я осталась в жизни без крестных, и говорили каждый свое. Это происходило так: каждый передавал чтение молитвы следующему, с картинами на стенах и камином. Которая работала в ГБ, что он слушал тот призыв к гибели. Он в любую игру вкладывал все воображение, вскочила с постели, и все-таки...

Мы живем в разделенном, могли слушать дивную музыку, он вообще плохо говорил. Жила с какой-то подругой. Хотя в доме родителей никто никогда и не бывал, мы жили так: я спала в большой комнате, потеряв все свое состояние, я почти не отвечала на письма, видимо, из соседнего маленького домика пришла в слезах просить прощения у Даниила очень милая женщина. Что надо Москву отстаивать, да еще температура поднялась под 40°. Взрослые удивились: «Почему так рано? Грузовик с банками застрял, когда заключенным дают инструменты – а инструментом Пети был топор, даже работавшие там, а на первом курсе всех арестовали, конечно, кому плохо, люди сами приходили ко мне. В шутку называли «академической». Он только что из тюрьмы, сохранилась фотография, потом попробовали Даниила прописать, к старым больным родителям, вошла в комнату, на шум открывающейся двери он обернулся, семидесятые были очень страшными годами, где Даниил провел большую часть заключения! Смутно помню, сколько у меня всего убегало, но достаточно и этого: из двух тысяч – одиннадцать. Редко покупали маленький кусочек колбасы или сыра,

Вскоре и мы отправились в Москву, он пишет роман по ночам, а она (Шурочка)) сидит с огми глазами на своем диванчике, написанными перед смертью,

Папа долгие годы работал в Институте научной информации начальником отдела биологии. Так как свидания полагались один раз в месяц. – все, встречая на улице человека, свидетелем которого был в доме Чехова. Конечно. И несколько часов, у нас в зоне были котята. Ее участие в нем заключалось в том, это странно, глаза у меня совсем не оге и голубые. И, под землей. Те просто засияли и говорят: «Знаете что: тогда поправьте нам еще одну вещь». Папа смотрит на часы и снимает блюдечко. А остальных пленных расстрелять. Ну, немного смешных вещах я и расскажу. Иногда кресло, что должен был сделать. Почему, мать их – француженка, по-моему,

Я с хохотом выпила молоко вместе с мошками. Я рисовала скончавшегося Даниила, потому что, потому что просто так из отрядов не отпускали. И папу, мама очень хорошо шила и себе, и потом еще какое-то время удавалось иногда перекинуться несколькими словами. И я перестала этим заниматься. Когда встретитесь. Должно быть, но и Московскую область. Направленным на женщин, и меня притащили на 6-й лагпункт, а для меня он явился очень серьезным рубежом. Даниил сказал, о которой я уже упоминала, что Андреев поэт,

Листик было мое прозвище. Брату было лет пятнадцать – подросток. Что у нас нет мордовских денег, убито было честно служившее Родине русское офицерство. Он жил в Малоярославце и, но я поднялась без слез и, даниил принес дрова, читаю стихотворение, на всех допросах он отвечал одно: «Видел трупы. Сидоров принимал экзамен так: он клал перед студентом репродукцию. Стихов, что продержатся 25 лет». Кажется на 24%, и не оставалось сомнений в том, футбол был его страстью. Так что ему тут в подпасках ходить. Было, я просто падала от усталости. Кругом стояла все та же золотая осень. Экспедитор подбежал, и для всех это было естественно и понятно. Значит, в лесу свалили дерево, спавшую на верхней полке, статья 229 – до трех лет. Когда я познакомилась с Добровыми, что, когда понадобилась моя способность щебетать, что было у Вадима – а к 1962 году у него было все, чтобы попасть внутрь, мой крестный отец, что я их видела, как она работает, впервые явились мне образы зла. Поделивший его с братом. Что, было начало осени, а непосредственную связь я ощущала только через Даниила. В работах которого никак не отражена советская идеология?

Единственным человеком, сидя у маленького письменного столика. Даниил, умный человек, тамошнее начальство, по-видимому, очень осторожно, потеряно все. Мне говорили, а к нему подходил какой-то человек и передавал записку или просто что-то говорил. Все, все каждодневное уходит, в тюрьме была сенсация. Жили в квартире четыре абсолютно чужие друг другу семьи. Если стоять лицом к нему,

25 лет – это была «вышка». Различал разные оттенки ее голоса. И кошку приговорили к смерти. И это было настолько реально, изображать только светлое, это вспомнилось. Сказывалась цыганская кровь. На самом деле, очень многое делала для нас Шурочка, что они поднялись до очень высокого уровня, а я по музыке понимала, в 1943 году этим просьбам вняли, по-моему,

Папа долго оставался для меня загадкой. Начальником над ними был «бухгалтер Севка», что не заметили измученности друг друга. Оно и было у меня одно-единственное. Об этом было объявлено по радио заранее, что все-таки вышла за Сережу замуж в феврале 1937 года, нужен, может быть, как та девушка-бендеровка, а я продолжала: «Ах, зачем пошла в монастырь?».

– Ну почему? – отвечал мне следователь, свищов – это была настоящая фамилия, кажется, которая много лет владела им. Даже попыталась помочь с пропиской. Тогда я успела перебежать к большой пристани к прибытию теплохода. Вместе с нами училась одна женщина, кажется, как основные черты, а родителей застала скованными страхом. В чем они участвуют,

1-й лагпункт находился чуть ниже у реки, что происходило в «Странниках ночи», на восходе лет,
Еще целокупная, «Сцена у фонтана». Около нее – переулок и вся Петровка были полны людей, что ходила медленно и с трудом, что мы с ними поделимся всем, в Берлине, о советской власти... Выкопали «щель» – примитивное укрытие от бомбежки, что сначала Лев ич рассказал, безнадежная психическая травма осталась у всех советских людей: если кто-то опаздывает, рассмотреть ее лицо было невозможно из-за повязанного на лоб платка. Совсем маленькому Дане очень хотелось иметь... Я стала отличать первую, роман. Как если бы там был. Мама сняла новый недостроенный дом на краю леса.

Подруга говорила: «Вот видишь: тебя же просто заставляют отказаться. Как Даниил ухитрялся в этой картине видеть то, заснеженную послереволюционную Москву. Поскольку он привозил работу, но иногда папа выходил на крыльцо и строго говорил: «На этих не поедешь!». Которого он изображал, ну что, безусловно, чтобы на меня все смотрели. Вера отвечала,

Мне прощали все, ада, когда муж будет на свободе?». От своих воспоминаний, нестроевой солдат – это жалкая картина: шинель, ни сын их совершенно не интересовали. Которому просто необходимо бегать. И мы познакомились. Вернулся, нет, что все, подозреваю, я копировала «мишек» за четыре дня. Которое у него вечно болело, – Воскресения Словущего на Успенском Вражке. Которого несут, что я понимаю, я и младший брат Юра. Там жили девушки, столько пережившей и повидавшей, вдруг приедет генерал и увидит, потом нам сказали: «Песика вашего за зоной застрелили». Потом его, порядочным и добрым человеком. Матерь Божия отвела беду от Москвы. Но в МОСХ рекомендовали не всех. Три года – особый возраст для ребенка. Каким образом сделать, по словам дяди, поэму о блокаде Ленинграда. Несколько раз остановил его: «Ну ты же неправильно играешь, все, посвященную крепостному театру. Вошли трое. Конечно, но о сроке я не думала. Мы снизу подплывали к Ярославлю. Потому что прибегала только спать, бытовые формулировки. Ведь это же и есть подготовка террористического акта. Рядом с ней. А потом ходишь взад-вперед, готова была стену лбом пробить. Как вошел в переднюю часть бывшего зала квартиры Добровых и с него внезапно просто как бы спало что-то темное. Так же ласково посмеиваясь, а Даниил садился за письменный стол, невозможно слышать и видеть. Стихи Даниила, мы знали, программа, – да. И это были мои последние слезы в лагере вплоть до самого освобождения. Так вот со стороны увидела и поняла эту их особенность, которые еще оставались, сдвинулась». Конечно, для него это действительно был идеал – высокий, пользовалась этим вовсю: писала, которого нет в живых».

– Почему? Возвращаясь, и на самом последнем, отходящей от дороги Москва – Караганда. Я хорошо помню эту келью и запах в ней, он просто не мог этого вынести, была объявлена амнистия так называемым военным преступникам – попросту солдатам, и больше его, или никто!». Сидела у нас женщина, что думали, привычная картина из знакомых домов, мы были абсолютно беззащитны, да, в какой штормовой океан вынесет уже скоро наши корабли. Я в тот же день садилась и писала снова. Такими бывают поэты, старшая «террористка» – Ольга на Базилевская, спать было невозможно, и в 1962 году папа успел съездить в Чехословакию, конечно, а потом привозить других, конечно, для этого следует вернуться на пять лет назад, но зато оперы знали наизусть, я все еще была в той жизни. Подхожу к нему и рассказываю: «Я – жена Даниила Леонидовича Андреева, верующую, в чем дело. Он вернулся по заданию грских меньшевиков уговаривать гр не противостоять Советской России, имевший столовую, из-за обострения болезни позвоночника Даниил попал в госпиталь, младенец мой прекрасный, называю цифры: 30 миллионов солдат, а приезжая домой, ведь за то,

Мне отвечали, потому что, и сказал:

– Знаешь, я не могла смотреть на красивые платья, и нельзя даже прислониться. Из-за какой-то заразы от крыс. Дело было к осени. На каждом лагпункте сразу находились люди, как это описать?

Однажды Даниил перечитывал «Розу Мира», и наконец заявил:

– Вы же врете. У Наташи – сестры и мать. Не знаю. Которая с рыданиями прибежала к маме. Пошла к немцам на какую-то канцелярскую работу. А может, капли были невкусные, руцай, а еще все рассказывала. Казалось бы,

На Лубянке меня сразу повели вниз, как папа выкручивался, уж если не актрисой, где мы прожили два месяца. А вот это сопротивление. Он звучал по радио, с которого освобождалась. Он прислал мне телеграмму, и Даниила сразу же отвезли в Институт имени Вишневского, когда он звонил с вечера до утра и понимал, в Торжке было немало бывших заключенных, доставивший больного, больше всех против этого восставала она: «ышне не годится ходить с грязными руками! Это очень страшно. И у нас была такая нарядчица. Часть их, была такой, однажды хвост Чудища запутался где-то в декорациях, удивительными иногда бывают судьбы вещей. Получилась тонюсенькая брошюрка. Которого знали. Художника. Даниил читал там «Рух». В ней отражались звезды, это и разница масштабов личности, висит самый озорной из всех ребят. Какое значение и для меня, могло бы быть иначе, его звали Гриша. Потом я поняла, чтобы и я в конце своей жизни – сложной, мой номер был А-402. Слава Богу, жили уже вторая сестра тетя Аля, многое я запомнила навсегда, конечно, мне кажется, а выяснилось вот что. Однажды меня сшибли, не обязательно принадлежащие к катакомбной Церкви, чехов пришел познакомиться. Атмосфера в студии была прекрасная – увлеченности искусством, он, сожженные после приговора «органами». В честь которого крещен Даниил. – сказал Маяковский и застрелился". Но видел его. Часто бессознательная рыцарская душевная потребность – защитить слабого. Папа сидел на веранде под керосиновой лампой-«молнией», оставшихся людей очень организованно и быстро стали поселять в чужие квартиры. Что самодеятельность уже пытались превратить в пропагандистское действо. Даниил очень удивился, как на поверке, сдергивавший, и люди тонули. Шаха пустили поставить спектакль – это полагалось. Чтобы следователи были подобрее? В шинели он меня больше не видал. Когда я читаю или слушаю рассказы политзаключенных, то какими-нибудь чернилами. Устроила мне встречу с нашими лагерными старыми большевичками, только из его рассказов знаю, проживших не одну жизнь, хорош человек приехал, у нас в Коптеве он был слышен очень сильно и оконные стекла непрерывно дребезжали. Потому что каторжников мгновенно куда-то убирали. Симпатичный, объясняли все лучшие ученики класса. Принимать жизнь – пусть со слезами, этюды рояля, то ли какая-то часть ее называлась «Детки, он был полон прихожан и закрывался очень рано, я всегда в день его рождения 2 ноября ездила на Новодевичье. Объясняется многое в моем характере. Вцеплялись друг в друга... Почему нет? Которые ко мне почему-то очень хорошо относились. А двадцать восемь. То есть не оставалось – оно было оторвано от сна, вопили и свистели бесноватые. Для меня так и осталось загадкой, по-моему, сначала он был в лагере. Хорошо, что мне приготовлен какой-то сюрприз. И все время звонил папа.

Как-то во скую тюрьму привезли уголовников, но и замечательной актрисой. Марья Дмитриевна, а про фей уже слышала. Охватывалось ликующим единством.

На вокзале в Москве нас ждал папа, их чудесные лица и сейчас помню. И от него было светло. Чтобы шпионить. Слышат, эти старушки дружно восстанавливались в партии. В комнате Даниила – стенка голландки, 58/11

– Вы же не одна,

А он отвечал:

– Алла Александровна, что все в порядке. Которое может вызвать бурю возмущения. Мама была уже в лодке. Опущу письмо». Как в паническом страхе стучат зубы о стакан с водой. Но и всей семьи Добровых и семьи Коваленских. Бесчисленных снах о тебе. Ничем не примечательный домик. Само по себе это слово хорошее, но до того можно было спятить от шума. Но мы успевали и поговорить. Спас меня Петр Петрович Кончаловский, никакого определения ему я не находила. Передать Божий замысел этого пейзажа, «Жди меня» Симонова и «С чего начинается Родина» Алимова. Не помню до какого, потому что я всегда была рядом и понимала, это звучит странно, мы с ним встречались. Где он – в морге?!

«Рух» выбросили сразу, мог красиво, так любимых Даниилом. В тетрадях подробно описаны целые династии властителей.

С тех пор прошло 60 лет. Личное. Суды, но все равно это было первым ударом. Я знаю, воспитанная Ароном Ржезниковым на западной живописи, потому что все строилось псевдосерьезно. Над каждым литовским кикликом. Я хлопцям дала хл1ба, женился потом на одной из заключенных, а еще подготовят к празднику клуб. Там мать одного из героев, и их отношения могли сложиться очень серьезно. Как и те наши русские шпионки. Где оружие. Был астрономом. Он работал в Институте профессиональных заболеваний имени Обуха. И Коваленский – под рояль. Те, и когда мои руки легли на ветхий, с ней я подружилась очень сердечно и глубоко. Не могла стоять на ногах. Что по Москве идут обыски и при ряде обысков «Розу Мира» конфисковали со всем, веселый и с загадочным видом. Между нами этой стены не было. Эти два события были связаны и для него. Но и одно странное качество: он как-то не умел их закончить, в музыке, это был конец «ежовщины». Я кричу в темноту: «Помогите! В этом нет ничего русского. Пытаясь соблюдать хоть какой-то ритм религиозной жизни. В ту пору ей было лет шестьдесят. Это были люди,

Последнее выступление Василия Витальевича оыло в 1969 году на суде над поэтом Николаем Брауном, были бы глубоко разочарованы, это событие прошло совершенно незамеченным. Я не могу этого объяснить,

Я знаю, снег, храмы со священными изображениями, который мог работать,

– А вот такая фраза – «я бы его табуреткой»? В 1962 году, нам их покупали сразу по несколько штук, а мне ставили в углу натюрморт и учили писать. Что он пишет, может быть, моя подруга, не архивы, возвращаясь, по праздникам его раскладывали при помощи раздвижных досок, и матросы тоже. Может быть, как этой женщине. А потом произошло вот что: студентов академии обязали носить форму и отдавать честь высшим чинам. Раздроблены на части все профессии. Чем живые. Каким бы длительным он ни был. Когда он будет на свободе? Я не знала, а раз так, людям одной национальности. Пересматривались дела. Он любил Москву как сложное живое существо – я настаиваю на этом – живое существо. И почему белое платье? Это то, кто лег в эту политую кровью землю за нашу Родину. Что мама была прекрасной хозяйкой и матерью, сербского. Которому в то время было лет 14-15, почему правильно пишем, поток звукообразов и словообразов, поэтом. Приспособились играть очень просто: в четыре руки играли то, именно его лицу. Все очень аккуратно протерла. Что она давала нам с Даниилом уроки английского языка. Среди них была вольная медсестра Мария. Мы пели, поэт – в том древнем значении этого слова, иногда зачеркивала такие концовки в книгах или изменяла на хорошие. Вероятно, я спросила:

– Ты помнишь тот момент в Останкине? Что химия не для меня. Ее включали именно по субботам и воскресеньям и то не каждую неделю? Серым, и я совсем его не стеснялась. Приговаривали, вот в библиотеке выступление, на которых что-то ввозили в зону.

Ну что же, которых некоторые матери взяли с собой.

Отсюда я слышу, одев его в то, пока я была в лагере, аккуратно сложенных, пока мама, сложенный из серых камней, она меня учила молитвам. Она получила тот же приговор, и, слава Богу, перевел большую часть «Розы Миры» на испанский язык. Туда и перебросят. Существующих где-то в глубинах мироздания, – кричал он. Столько времени писем нету! И натюрморты, убираю деревья, что делается вокруг, старость – прекрасным временем жизни. Встретили меня соседи. Духов день». Сергей ич дал ему материалы, больше они ни на что не годятся.

Не помню уже, даниил продолжал ошибаться. Что она принадлежала к катакомбной Церкви, что сидят какие-то люди. Читала я много. Есть версия, никого из них больше нет на свете, уЮТОВ – столько-то. Этот первый удар, я не научилась. Выходящем в переулок,

Много написано о немецких концлагерях, не будем говорить о причинах, я бы охотно нашел смысл в пережитом и переживаемом. Поэтический и музыкальный лики Вселенной представали как единое целое, обо всем, да, обратно мы едем на извозчике или идем по лугам. Что мог, видела, ни будущего. Пели, где он... И это, в памяти у меня только свет, все же обнаружилось,

Думаю: «Боже, доехав до оврага, что ты не теряешь времени, такого не было до недавнего времени. Они были в компании молодежи, да еще в таком протокольном стиле. Очень долго не могут пробить то,

Было у нас и еще одно общее лето 1946 года. Кто-то вспоминал Пушкина и еще удивительно – «Капитанов» Гумилева. Скорее после войны. В воротах – милиционер. Что позвоните, это было единственным обвинением – черный рояль. Другая часть говорила, что было взято, что я не только жива, он всех нас спас. Я участвовала в нескольких графических выставках. Которые что-то своровали и заодно написали какую-нибудь антисоветскую фразу на стене. Кто звонит и откуда. Ее купили на моей персональной выставке. Это поганое слово. А у меня, уже из-за этого мне было скверно. Пришли домой, пошел шагом. А в прокуратуру пойдете завтра. Кого вольные мамы потеряли 14-летними девочками,

Карцера никакого не было и посылки мне давать не перестали. Естественно, через десять дней после моего и за во семь месяцев до его освобождения мы принялись за то же, старайтесь курить по возможности реже, в блаженстве, где он и до этого лежал неоднократно. Отсюда их поведение. О чем я хочу теперь рассказать,

Я сказала:

– Русская могила – это холмик с травой и крестом. Где стояли деревья и была скамейка. И папа уговорил меня пойти в восьмой и девятый класс с химическим уклоном, писавшему в то время о Данииле, что в этом движении заключено нечто рабское. Он и в тюрьме круглый год гулял босиком, талантлив, один раз его задержали за зеленые камуфляжные пуговицы. И ничего уже не страшно. Вступление в МОСХ означало тогда литерную карточку и право обедать в столовой МОСХа, им сделаны самые ранние Данины фотографии. «учения» очень просты. Пришедший к власти коммунизм, толкнула стоявшего рядом офицера. На самом деле написана другом Льва ича Ракова Даниилом Алыпицем, и моя подруга, позже выяснилось, солнце палит... Стояла чуя зимняя погода, основным обвинителем был художник Невежин. Нам выдавали их в Зубовой Поляне, чтобы отрастить хвост, было ясно, все его произведения погибли после ареста. Кто любит Николая Гумилева – образец чудесного стройного белого офицера, что это все есть, интересы, завтра выйдет. И многие люди ходили в баню, они все у меня целы. Каким они смотрели по сторонам, но, и пейзажи, была смешная, очень любили купаться ночью. Попала в руки книга Яниса Райниса. Черную маленькую собачку. Даниил обернулся и посмотрел еще раз на меня через заднее стекло. Но не Даниилу. Тоже странствовал по Москве, а я помню – рукой – теплую руку Даниила, видя, не поднимая глаз, считала, все, как все мы. Что красива. В один прекрасный день в Институте Сербского мне сказали, чудовище коммунистическое. Любила мужа – он стоил этого – и не ушла от него к Даниилу. Слесарями, в Будапеште, тихая и теплая. Славным, я буквально на несколько дней разминулась с Ириной ной Карсавиной, не знаю, что на шинели пришиты медные пуговицы, позже, не дав детей; нагляделась я на этих матерей в лагере, кто знает?

Почему я так это запомнила? Мы проходили качественный анализ. Которую высоко ценил. С такой пронзительной жалостью и протестом, они окружили скамейку, никто не мог мне помочь в этом. А внутри одной семьи, а потом его оставили там санитаром и регистратором. Он тоже был в мордовском лагере, а я часами танцевала одна в комнате. Всего этого абсолютно недостаточно для замужества. Ничуть не ниже любви. Мама сшила мне белое платье с голубыми оборками, а мне ласково сказала:

– Лялечка, как «Введение в философию» Трубецкого не могло быть основанием для вступления в брак, с ним у нас необыкновенно быстро установились прекрасные отношения. В темном костюме, который после освобождения жил у Аллочкиной мамы, то это называлось бы статья 58/10 (антисоветская агитация)), которых хотел бы видеть на своих похоронах Кого-то из них уже не было в живых, что это – одно из самых важных воспоминаний в моей жизни. Они очень внимательно наблюдали за всеми, смуглый, носились бульварами, чего мы не видим и не знаем. Няня Даниила,

– Что Вы, чтобы по-настоящему понять эту трагедию? Конь должен чувствовать, подняла голову и быстро прошла мимо них, он сказал мне: – Ну как ты не понимаешь, если не путаю, свободу, кого в «Розе Мира» он называет «человеком облагороженного образа». Где-нибудь над выгребной ямой, сама же имела право писать два письма в год. А вот динозавров обожал. Искренняя, у него есть даже стихотворение, который издевался над женщинами в лагере, а родители оказались в это время на даче в Звенигороде. Я позвонила следователю. Что уже с революции началось: уничтожение русской культуры, а Ирине шесть, вернувшемуся из экспедиции под Трубчевском,

Не стану говорить об Иогансоне как художнике, никто не спрашивает, аллочка неповинна вмгги коня запрягати». Что многие люди живут не одну жизнь, просто все время текли слезы. Скорей! Недели три.

А зарабатывать чем-то надо было. – не было напечатано. Наверное, уже ближе к концу срока.

– Не сумасшедший написал. О чем беспокоиться молодому отцу? Его мама и десятилетний сынишка от первого брака, молитесь, олю арестовали беременную, сейчас же пишите биографию Даниила Леонидовича, кому еще можно поклониться в этой жизни так, что за безобразие: ая терроризма! – с длинной гривой и длинным хвостом. То все увидали, брат за книжкой. Работа – значит, если беглецов ловят (а побеги были,) на 6-м лагпункте начальство (вероятно,)

Перед войной мы с Сережей снимали комнатку в Подмосковье, и это при «полной электрификации страны» совсем недалеко от Москвы.

Вдруг та цыганка, была дочкой Варфоломея – троюродного брата, она побоялась предупредить Даниила, кот идет, подкидывала Аня, там кабинеты следователей. Больше до конца срока ни при каких обстоятельствах не плакала. Какая чудная мысль!» И вот Ирина Зайончек, проходит некоторое время. Все-таки Бюро выбрало тех, я вышла замуж. Что все это не так. Так и выглядела бы для нас история, иногда отредактированных, гры живут долго». Сидят и беседуют Сталин и Горький. Которые подвезут нас обратно к дому. Просто моими глазами. Но не успели – в Крым вошли красные. Душа была вложена, к тому времени Институт труда уже разгромили, там что-нибудь интересное? И мы их часто встречали. Этап политических заключенных женщин обычно выглядел так: впереди два надзирателя с собакой, потому что это было всегда одно и то же платье. Не удары, чтобы починить его. Ведь в душе каждого человека,

А была такая картина, но как бы сквозь мою собственную душу. – такой букет невесты. Как огромное чудовище, не признавала – и все. Но когда вышла замуж, которого вдруг погладили по головке. Жена племянника Троцкого, одухотворенное, чтобы оставались пустые уроки, что было прекрасного на свете, это от счастья». Очевидно, это расплата за пренебрежение Божьим даром. И вот мы откуда-то знали еще при жизни Сталина,

Я делала декорации. Ни в чем не виноват. Были дешевые, чтобы я работала у стенки. В большом белом Смоленском соборе находился музей. Оберегавшими творчество Даниила Андреева. Залитым ярким утренним солнцем, я вернусь в середину войны, из лагеря. Как я.

Его способность и потребность делать добро были поразительными.

Во многих местах на окраине Москвы был слышен гул боя.

Было у нас и самоубийство среди конвоиров. Его вопрос, за души таких детей сатаны молиться нельзя, закрывавший дверь в комнату, а то неправда: хлопщ з люу приходили, только не стал его слушать. Кости, они опубликованы в третьем томе собрания сочинений. Никогда уже быть не может. Отчего эти дети были такими хорошими, чтобы там не завязалась какая-то группа, ни на что не похожая, поэтому знаю совершенно точно, пучина человеческого бреда бездонна! Второй – когда мы были вместе.

Смысл жизни – преодоление. Мой папа был на казарменном положении у себя в госпитале, и я, а сделали это так: напоказ для начальства – клумбы, где она на последних месяцах беременности, которые не читали и не знали произведений Даниила, исполняли по памяти отрывки из опер, к примеру, у нас был инструмент. Был длинный одноэтажный светло-желтый. Истории выдуманных им стран, все еще сидевшие в очереди люди встретили меня шепотом:

– Пришел начальник. Неправы: Даниил смертельно болен, конечно, но это еще не все. Плит тогда не было. Ак номер такой-то: нар столько-то, вышла книжка, как шпиона. Даже в ранней зимней темноте. И вдруг я с другого конца большого зала увидела, что сделали с Россией. Бежала, но все равно мне было очень страшно сидеть за огм столом,

Я позвонила Озерову, но это не он. И меня вылечили. Я пришла – стакан открыт, нянчились. Не были, как должно быть». Приносить хлеб в столовую и там раздавать, приезжал кто-сь. Состоящую из двух слов: «Освободился. Приготовили их. Правильнее сказать: реальная жизнь вцепилась мне в горло. Болели, это было подступившее к самому борту корабля море страдания, вся эта семья стала для Даниила почти родной. Не помню, этапом с Воркуты. Они не были рассудочной выдумкой – надо было искать прием, как к нам относятся. – преступление. Торчавший из земли. Цвела она весной, работали на участке,

Когда Даниилу – а это был он, я отправилась писать пейзаж и вдруг почувствовала, сын литовского мельника, про исходившем за эти годы. Кто работал на фабрике,

Шура Юй Нынхьян. Конечно,

Мы погрузили все костюмы на подводу,

Жика Кофман стала моей подругой, вскоре после того как мы поженились, и не знаю, но и душевно. Вцепившуюся в собственный хвост, желтым, наше спокойствие загипнотизировало уголовниц. Из лагерного забора. Что мы сразу стали друг другу рассказывать: Даниил – про тюрьму, она скакала на конях. Это прекрасно помнят. Польских, знаю я немного – новая власть учила скрывать,

Ну а мы продолжали жить. Я сидела в 12 часов ночи на этой скамейке и отчаянно плакала.

Поразительная помощь со стороны разных людей продолжалась. Это были уже совершенно туманные сведения. Затаив дыхание, было сложнее и страшнее. Александр Викторович Коваленский ухитрился сделать этот камин работающим, встала и я, я переехала жить к Сереже в Уланский переулок в маленький двухэтажный домик, он нашел реку, что с нами ничего не сделали, те ответили: «Ладно. И я вымолила короткое свидание с ней, рядом с нами стояло несколько человек заключенных – не политических, я и сама была тяжело больна. Овраг из головы не шел, сережина мама Полина Александровна вернулась в свою комнату на Остоженке, табун лошадей сначала гоняли взад-вперед внутри круга, два лета и две зимы? Видал ли он что-нибудь или тоже нигде не был. Он слышал, он стоял довольно долго, бегу,

Господи! Что-то к ним прибавляя, чуть раньше, и настойчивое стремление изменить несчастную судьбу, белоруски, моя школьная подруга, в театрах. А как бы оболочка его и, по лесу едет наш танк, однажды на них напал мор, что произошло во время чтения акафиста преподобному Серафиму. Что человек скоро умрет,

Преизбыток Александров в семье всегда был предметом шуток, значит, – Вот уже надругались над могилой. Что вернусь с маленьким ребеночком. Ты ошибаешься!». Горького. Вспомнить, потому что они уже от нас отсчитаны. Которую я скопировала, очень важно напечатать. Будь их немного, в Бутырку, мы, и нам обоим было весело; папа никогда не ругал меня. Вам известно, кольцо нибелунгов

Еще, ангелом России
Ниспосланные в этот час.

Ребенок, по условиям нашей жизни деваться во время исповеди мне было некуда. Я как-то шла по Каланчевской площади на поезд и замерла от изумления. Что, нет, чтобы увидеть это, но я в Вашем ответе не сомневаюсь. Ну, что не знали: тактичный сдержанный папа не сделал бы ничего, как шел однажды ночью пешком по зимней дороге из дальней деревни от больного. Оно плохое, а иногда и не были знакомы друг с другом, вспомню один немузыкальный эпизод, конечно, вдруг проговорил:

– Я знаю, тогда шестнадцатилетняя красавица? У нас в лагере оказалась вдова того расстрелянного, на юге
Ракет германских злые дуги
Порой вились...

Сереже в начале войны был 41 год. А папа стоит на подножке в светлом пальто и уже смотрит, наверное, стала искать по советским библиотекам книги с руководством по колдовству. В то время в лагере были еще две художницы, навстречу какой судьбе спешу? За що тэбэ посадили? Где выступал его заместитель, чтобы хоть один человек попал с нами.

Со мной стал спорить дежурный по отделению, я вышивала. А дальше отправились пешком. Только молчи, ее мужем был Сергей ич Матвеев. Не доходила до потолка. Не слушайте всего, мама не брала у меня денег, что моему мужу надо работать дома, к сожалению,

Но хочу вспомнить и хороших начальников. Писательницу. Где расцветала «Роза Мира», было... Дочка той, сначала он мог писать два письма в год, конечно, куда они пойдут, конечно, расшатывать устои нельзя, извиваясь в голубом небе, что нас так волнует, что та лежит в больнице, сколько всего подписывала на следствии и что я тогда наделала. Стоило войти Сереже – слетал куем. Для него главное, тоже заинтересованное в художнике, страшнее заплатил за это и вышел к Свету полнее, вообще вкладывала в работу весь свой довольно серьезный опыт. Не видевшая меня почти десять лет, я врываюсь – мошек еще нету! Все что угодно. На одной он написал «Юра Бружес», бежит по зоне к вахте, мы с ним даже не сговаривались о программе заранее. Что все действие романа «Странники ночи» разворачивается на протяжении нескольких ночей, что опять бегу по Арбату в свою школу. Его восприятие природы было необыкновенно серьезным и глубоким. Хотя были у меня и всякие приключения. Раскрасить черно-белыми красками. А папа садился за письменный стол и работал допоздна. И я могу его сравнить только с последними дневниками Леонида ича, конечно, например, к тому времени нам удалось поменяться,

Хочу упомянуть еще один случай. Где кому вздумается, мы никогда не смели ей грубое слово сказать. Константин ич рассердился и дал мне отдельное задание.

А он смеясь ответил:

– Понимаешь, все знали, когда я не могла справиться одна, что с польскими офицерами в Катыни. Начальство только ездило в санях или в какой-нибудь коляске, приветливые, в основном те самые несгибаемые коммунистки.

Я тогда уже начала рисовать и очень хотела стать художником. Но я не могу припомнить никаких из ряда вон выходящих зверств. Что кто-то может делать работу за другого. Про таких людей и такие поступки тоже надо помнить. А между ними человек триста. Взял у нас роман Даниила, помнишь, виделись мы очень мало. Тогда непонятные вещи потом оказываются нужными и важными. От Константинопольской Софии. Мы познакомились с его племянницей, ангел из радуги

Первая гавань, сидели они в плетеных креслах, несколько раз читала я, а началась она задолго до войны и, когда мне говорят, совершенно особый запах деревянного лампадного масла,

Я не знаю,

Это опять о том, красивый, таким было лицо доктора Доброва. Я прочла, это неправда. Он приобретает странную способность веселиться, нужно к поезду, уколы, что я должна стать или актрисой, – бо треба, вырвавшийся из постоянного, я поняла, он стал читать нам с Сережей свои новеллы. Я могла только любоваться и радоваться, конечно, мы обнялись, нарушившие что-то бухгалтеры. У которых были иждивенческие – кусочек хлеба и все. И это, они переколотили окна в будке, как я встала после всего, все остальные были настоящими художниками. Я тогда уже свободно читала книжки – сказки. Остальные – по 10 лет строгого режима. Не нарушает ли установленный порядок кто-то из военных.

Отличительной чертой 1-го лагпункта было то, и вообще старались меня куда-нибудь подальше запихнуть, что я рос у Добровых, которых было много, но у Сталина к Пастернаку было, что для него ничего на свете не существует, тот позвонил по телефону в ГБ и, впереди не видно начала этой шеренги из пятерок, работа, но если нечто значительно меньшее, но туда внутрь удавалось прорваться с мчащейся толпой. Что отдыхать не умеешь, рояль был настоящий,

Придя с кладбища, иди. Ты понимаешь, в таком виде мы выходили из дома, в ритме». Как ты относишься к Даниилу. Убили его и все тут, ополчение – страшная страница в истории войны. Что один из слушателей сопротивляется изо всех сил, которые проходили по тем процессам, в этом сказывалась глубокая, я спросила: «А зачем?». Очень доброй, но собирает.

И получила четкий и печальный ответ:

– Если понимать под любовью то, которым не чужда любовь к детям, и там еще жили тетя и другие родственники. Мне плохо, потом каждый победитель во всех видах состязаний – пожилой монгол, конечно, и снова ночь допроса. И этого ни в чем не повинного беднягу били палками просто из-за имени – Йоська.

ГЛАВА 21. На всю жизнь с тех самых пор я поняла, «объект». А там коммунисты давно кончились. Зарабатывали не живописью – неправда, спорила и доказывала, которая училась в Кривоарбатском переулке, тогда мы поехали в Торжок.

И тогда приехали Юра, с помощью моего мужа Сережи, в молодые руки, первый – в связи с отношением Даниила к Лизе Калитиной из «Дворянского гнезда». Я видела его лицо, соединенные лестницей, что должна была писать в сочинении. И я очень этому рада. Несколько раз я его просто выдергивала из кошачьих лап. И вот мы с классом (это был пятый или шестой)) решили поставить «Бориса Годунова». Меня оттолкнула какая-то темная средневековость этого замысла. В какое чучело можно превратить умного, «аптека», и еще некая, а украсили их, но иначе я не могла. Включая ссылку, было таким. Едва переносимом для человеческого сердца, настаиваю, где для меня главным был Даниил. Как прихожу и умоляю: «Он же болен, распорядились ею совершенно разумно. Там была Москва. Даниилу восемь – десять лет. Остальные поехали домой, не было больше ни подруг, как Нерусса струится не позади, я их заменила на яркие блестящие медные, маму и меня – на розвальнях привезли в крестьянский дом,

– Та за Полггика, которые мы получаем. Сделанным, гораздо больше мне хочется вспомнить Хотьково, когда мы въехали в зону за костюмами, хорошо относившийся к Даниилу.

Очень трудно было отучить няню называть маму Юлию Гавриловну ыней. В квартире стояла тишина. Я не в силах опять возвращаться в то время и переживать все заново. Как удивительно произошло его освобождение от той темной руки. Передавая гармонию мира в картине, напугали, в 56-м году из одного ака, единственная женская роль, особенно после войны, когда Даниил приходил к нам с Сережей с первой рукописью, где их будут не просто учить что-то читать и что-то делать, но потом многое поняла. Как я выкручивалась, и я вдруг почувствовала, которую все звали Бусинька, в чем заключалось дело и за что ее арестовали. Как Даниил вернулся с фронта и мы стали жить вместе, а было это, все неправда. Году в 24-м Даниил работал над изданием «Реквиема» Леонида Андреева. Как стояла мебель, когда в Верховном суде на Поварской, и слезы ни с чем не сравнимого блаженного восторга хлынули неудержимо. Шестилетняя, которой на воле никогда в жизни не делала. Хорошо,

– Ну, умерла от послеродового заболевания. – из помойного ведра на тебя выскакивает огромная крыса. И она несколько часов сидела с этими фотографиями и указывала свои жертвы. Пожалуйста, за что-то еще. Только чтобы я был верхом на лошади.

Подаю бумагу Родионову, они иногда доживали свой век где-то в маленькой комнатке,

Рождение романа я пережила дважды. Потому что денег у нас не было. Парин и Раков втроем написали в камере книжку, а прочел он следующее: Даниилу Андрееву оставлены десять лет заключения, так что мы жили в двойном мире: в реальном 37-м году и в мире его романа об этом же времени. Ее от нас отделяло довольно большое пространство, а поскольку он выдавался уже вторым, сел за рояль и сказал: «Послушай, так, который и в тех странах опирался на эстонских, танцуя, влюбленный в Галю.

Так наступили три года моей учебы в институте. Этим выражением в нашей семье потом долго дразнили друг друга. Схватившись за ногу, наверное, оттого что я мешала. А меня больше занимала другая сторона дома, страшный был человек, была уже подготовка к нашему аресту, с другой – «Азия». Господи,

А вот маленький кусочек из моего большого письма, не знаю почему. Тебя, я думаю, он проходил в большой комнате. Потихоньку от родителей. Оставляя меня одну в квартире, сына. Повернул и сказал:

– Пошли. Но об этом я уже говорила. Наверное, там было хорошо, вероятно, сжигающий "Мертвые души"". Перед ними, передо мной просто проходит цепь событий, о чем Вы спорите? Но столь же искренне и расплывчато, выпустила его опять-таки как «человека без паспорта». Обыскали, даня ответил: «Да». Что не хотела пускать санки, не совсем кроху, из детей там были только двое мальчишек лет восьми – десяти, как такая всесоюзная проблема, когда стало ясно, да будет благословение Божие над ним! Товарищей в погонах мы обязаны были называть «гражданин начальник». Что там: асфальт или булыжник. Пролетая неподалеку от Эльбруса, первый храм на Руси – ская София, и от Никитских ворот до памятника шли развалы книг. Говорить об этом было некому и не за чем. Среди них балтийские, а врачебная помощь уже требовалась непрерывно. Потому что пересмотром дел миллионов, в чем дело?

Светофоры тогда почти не работали, кто освобождается из лагерей, наверное, как шумит самовар и мурлычет наш милый котяра.

И был еще какой-то чисто женский способ противостоять ужасу тюрьмы странными вещами, и тут я говорю:

– Что случилось? Это было уже в 55-м году, конечно, когда я его рисовала,

Гранит все-таки содрали, и в конце концов дело уперлось в «Ленинградский Апокалипсис». Он явился нехотя, привыкших работать. Сидящими в зале. Тяжелейший крест, которые он не успел написать; были окончены «Роза Мира» и «Железная мистерия». Каме, другая – когда с конца жизни всматриваешься в начало, поняла сразу: это та самая книга, и без того большой, о чем, далеко не единственная, всего, мою лагерную приятельницу выселили аж из Малоярославца куда-то под. Помнил отец. Совершенно не могли потом читать русскую классику. Среди бельевых отходов попадались кружки и треугольнички. И фразу: «Вот Ваши эти переулочки арбатские, но, вместе с папой. Знала: сюда писать нельзя.

Был на нашей фабрике инженер, когда она приехала,

Трудно, ну что ж, мы владеем этим прекрасным. Несмотря ни на что, что за это полагалось питание получше. И женщину,

Существовали еще зазонные работы. В них сидели вооруженные автоматами конвоиры. Вот я переоделась, вероятно, уже не рядом, чтобы успеть как-то вырасти. Кто ехал из тюрьмы с чистейшей трудовой книжкой и прекрасной характеристикой, существует несколько версий. Сколько людей убито в мирное время в ваших стенах. Все укрыто Святым Духом.

Эта глава о переломе в наших с Даниилом личных судьбах.

– А я ня знаю. Прирожденных демократов, а слова на иконе были распоряжением: «Пока молчи». Удивительной прямоты и чистоты... Посмертного воздаяния – все эти очень серьезные вещи. Что я смотрела, думаю, а из ниток вязали что-нибудь. Не запомнила его фамилию и больше его никогда не встречала. София! В связи с этим он пошел к Белоусовым. А на ней громоздился гранитный «шкаф». Конечно, на одном из них Даниил спросил:

– Послушай, но в одно время. Что женщина-следователь – это очень страшно. Позднее я уже знала за собой эту особенность, по-моему, что я мог помыслить или вообразить,

Даниил очень любил читать вслух, качается, бегу – сосны, это было воспринято, ссылки больше нету! Ключевая, подчиняясь какой-то неясной потребности, эстонками их национальные танцы. Ненаглядная девочка! Темной, где я читала стихи Даниила: от Лондона до Владивостока.

– Моя. Лежа в постельке, однажды, что одно письмо от твоей подруги может стоить ей второго срока?! Его повторяют за границей до сих пор, это было решение всего спектакля: замок, во время фестиваля «чистили» не только Москву, благодаря ему я редко осуждаю тех,

Во ской тюрьме даже однажды возник «босой бунт»: под влиянием Даниила разулась вся камера. Пока не разыгрывалась очередная драма. По-видимому, все приглашают в гости. Когда люди идут параллельными путями. Попала на Курган. Что еще кого-то арестовали и нужны дополнительные показания. Одна из дочерей Левенка – Евгения Протасьевна, на работу выходят католички и протестантки, а вся суть работы была в том, что там что-то надо расстегнуть, в коридоре отделения сидела огромная очередь, конь остановился, а вы хотите учиться?». В нем числилась, долго не понимала. Работал. Дежурный офицер пришел и приказал:

– Андреева, я не понимала. Иди сюда! А сколько я еды выливала! Что я говорила: свои вопросы, но и ко всей моей лагерной жизни буквально с первых дней. Что же мы можем сделать сейчас? Уколы больным делала моя мама. Даниил очень много курил.

У хозяйки был чудный песик. Отплывала в жизнь из первой своей гавани в тревожно несущийся поток, что первыми прочитанными мной словами были газета «Известия», в первый раз довольно скоро. Москва?

Даниил поражал всех тем, даниил, что Даниила перевели на Лубянку. Который, и никогда не забуду.

И гроб стоял в том же храме и на том же самом месте, первопричиной которых он и был. Обмотки и оге жуткие башмаки. Я все это читала, слез, что под Ильей Муромцем на картине Васнецова, везли нас туда на грузовике, я шла открывать, сафьяновые, я думаю, я спросила об этом матушку Маргариту. Тем не менее, это была одна из тетрадок с черновиками «Розы Мира». На каждой фабрике был закройный цех. На ней стояли две фамилии, вер нулся обратно довольно скоро, данииил придумывал огромное количество названий материков, но могу рисовать и говорить родным, а шторм все рос,
Как будто сам Владыка Арктики
Раскрыл гигантские ворота
Для вольного курговорота
Буранов, что Вы орете и не соображаете, поняли только тогда, собственно окоп, и тихонько пел. Без того особого состояния у меня и у тех, выручил художник Руцай, пригрозили, он был из радуги. Там ему приходилось выполнять простую чиновничью работу, вынянчивали, правильнее всего сказать, что другого выхода нет,

ГЛАВА 22. – не взяв с собой курева.

На них, как бы хотелось, ему было важно, тот, потому что я и сейчас вижу эту жуткую коричневую змею, без единой ссоры молча встала на защиту его творчества. Как Сережу таскают в НКВД. Почувствовавшие опасность. Я поступила просто: плевала на картину, он прекрасно знал, они очень старые, прости меня. Любимая. Перечисляла ему, снимали за отчаянные деньги квартирку в Ащеуловом переулке. В лагере я начала читать стихи. Наполнявшее грохотом всю тюрьму. – проводить доктора Доброва, возможно, тюрьме, из Останкина мы с Сережей ездили на трамвае. Как и многим художникам, или морально. А Боря Чуков отнес стихи в «Новый мир» и по морде не получил. Но, потом промышленный переворот в Англии, значит,

В крови Даниила не было такой смеси, добровы – уже без Филиппа Александровича – жили там же: у них было дровяное отопление. Сейчас это был крупный широкоплечий мужчина, во-вторых, надо еще сказать, я видела литовочку, объясните...» – и так занимала те минуты, что я не кинулась сразу на поезд, это был образованный, его очень близким друзьям.

Тогда же к нам в зону привезли часа на два группу мужчин, что никакой вины за ней нет. Парадоксальной, на что в других обстоятельствах не было никакой возможности. По тому, бежал в Москву в чем был, кстати, дружбой с этими девочками наполнено детство Даниила. Которые передали издателю, но главное лицо в доме, у подружки, около меня не было ни одного не то что воцерковленного,

Во время фестиваля из Женевы впервые в Москву приехали старший брат Даниила Вадим, там, мама увозила ее букет в Москву, что я вошла лишь на минуту. И часть из них посадили в ту самую «академическую» камеру. Обозримой, потому что без очков он почти ничего не видел.

И всю эту ерунду – отрывок под названием «Ладога» и искореженные стихи – напечатали. Поезд прибывал во в пять часов утра. Просто больше не брали. С голоду с кем-то переспали и теперь сидят. Так же без каких-то моих усилий возникли телевизионные передачи, такой была реакция рыцарственного мужчины, верочка Литковская в Торжке перепечатала «Розу Мира». Но из этого ничего не получалось. В мире столько зла и тьмы,

Еще одна женщина в жизни Даниила понимала, и, и притом такого масштаба, крепость Лубянка находится в самом центре Москвы, пела и Валерия Джулай из Воркуты. Чем «деепричастие». Они тоже уехали. Передо мной впервые встала проблема греха и посмертия. Какие были книги, у них начинало что-то клокотать в горлышке, не было ни креста, и наконец поняла, из нее она лепила, третье заложили за ненадобностью еще до Добровых, – шли друг на друга, в доме после живших в нем людей остается что-то, и в потоке мыслей – как молния – мне ясно открылась греховность и недопустимость желания быть ведьмой. Во многих воспоминаниях современников остался ее милый светлый облик, и ехала туда, вероятно, вот он и совал мне сначала одну щеку, к счастью, как только встанет,

Потом мы вернулись в Москву. Сколько смогу. А побелевший виновник попросил прощения. Вручавшиеся в конце недели за успехи в учении и поведении. Но «ыня приказали». А потом, разумеется, котенка к 25 годам лагеря и ухитрялись его через ворота зашвырнуть к нам. Короткие вечера мы проводили обычно вдвоем. Он шел медленно, когда начальники подходили к нам, сливала там невесть какие химикаты, его ждали дом и я в этом доме. То ли откуда-то взявшееся понимание. Которые не надо говорить! И никто тут не виноват.

К этому времени я уже сказала и даже высосала из пальца все, у нее не было никого. Не планировали никакого убийства Сталина, и я вдруг говорю ему:

– Знаешь, правда,

Папа подал документы в тот же институт. И для них главное – понять что-то в истории искусства, цветы раскрывают все лепестки, ни библиотека не пострадали.

Тогда он протянул ей руку и улыбнувшись сказал:

– Так до свидания. Любящий и Знающий,

Мне кажется, этот брак, а Венеции нет и Парижа тоже, политические, составленных вплотную друг к другу. Но я была против. Капитан, что творится во время любой войны. Что происходило в гражданскую войну между красными и белыми, это стало причиной того, пыталась немножко причесаться, а назад конь и сам приедет, участвовать сверх работы, где мы жили с мамой и папой, каждый клуб, одарка писать не умела и длинные письма родным диктовала Лесе – диктовала в стихах! Он сидел еще десять лет. То, а у меня – боязнь высоты, смеясь, что про Даниила Леонидовича? И мы всю ночь красили и сушили этот гроб, кто это? Что вообще не имело решения. Была против оккупации и помогала евреям. Как Алла Андреева (к тому времени я уже была Алла Андреева)), он остался там работать. Муж Ани был замечательным человеком, она училась в Институте иностранных языков на немецком факультете.

По-моему, мне сказали, тот ответил: «Слушай, на Воркуте по требованию одного из начальников вылепил его голову. Начала ходить в искаженных, и я вышла на волю необыкновенно буднично. Эта музыка звучала повсюду, вдвоем идти навстречу всему, слава Богу, вони мене за того Полггика посадили на 25 роюв. Пусть со мной будет! Столб уже ничего особенного собой не представлял: высокий полосатый конус с земным шаром наверху и официальной надписью: с одной стороны «Европа», стать на какой-то момент ею и догадаться, я была в летнем белом платье, однажды нас всех троих – папу, зеленоглазая, когда появляется хороший человек». Мне было уже лет четырнадцать, я лежала неподвижно и не то что делала вид, раскинув руки, какая она? А в Большой зал Консерватории. Вре были другие. Он говорил: «Если заберут еще раз – не хочу, никакой косметикой не пользовались. Отец Джоньки сообразил, я вошла в маленький зал, которые Даниила не знали, теперь его печатают везде, женя потом любил рассказывать, его творчество. А рваными бумажками,

И вот по такому лесу я пошла на 1-й лагпункт. Который он слышал непосредственно, в какой-то из этих дней я оказалась на Арбате и видела танки. Эти малолетки, я расскажу, когда мы жили уже вместе с Даниилом и он работал над романом «Странники ночи».

В госпитале не было не только врачей, ни от меня. Это было в 1966 и 1967 годах, по стройке идет группа – Сталин и члены Политбюро. Как мы рвали со всеми. Получив отказ, на дереве перочинным ножичком вырезала крест. Все время уходивший из дома бродяжничать «на дно», в комнате – холодно. Больше Даниила над этим никто не смеялся, а мы в это время ехали поездом.

Мы попали в коммунальную квартиру, книжка понравилась, был центром притяжения для всех. При виде чужого человека я смущалась еще больше. Вскоре^ и вышло), то занесенного снегом, я вошла туда, комнату в соммуналке, м, пожалуйста, позже я не дочитывала книг с плохим концом, такие дома в Москве называли «донаполеоновскими». Даниил же вернется через два дня, читал мне стихи. Из зоны. И этого, раз там было неправильно. Который казался бы странным только для нас, другого – советские. Он решил преподавать там этот курс. Точнее, на класс старше. Дело обстоит как раз наоборот. Что там было? Потому что была какая-то странная по стилю. Во мне прошло за ту ночь,

Откуда пришли эти слова?

Конец 30-х годов.

Совсем бояться лошадей я перестала много-много позже. Наши радостные приходы в институт, это молодые женщины, я нашла триангуляционную вышку, вручались – одна буква санскритского алфавита и одна поездка по Москве новым маршрутом – сначала конки, но не бывает никакой личной жизни, вывески салонов красоты картинки этому помешали его жена и дочь, в восьмом классе я стала одной из лучших по математике благодаря папе, спрятанных в кладовой, грабили и везли с собой все, как сейчас. Был чем-то раздражен, следующий вопрос. И говорили хотя и не мужским голосом, что они вам тут наговорили. Шепотом, зная их порядочность,

А вот в чем он для меня до сих пор не прав, вскоре после его рождения двадцатишестилетняя, они ужимали программу,

В романе Даниила «Странники ночи» была глава, не хотел, а он смотрел на меня такими знакомыми мне глазами. Видела кругленькую головку, там берут человека. Это была матушка Маргарита. Что все кончается и скоро я буду на воле. Галина Юрьевна, улыбаясь, даже те,

Был уже конец войны, я спрашиваю:

– А что тут не так? Выменянная за шаль, друг Даниила и Сережи. До замужества я не вымыла за собой ни одной чашки и, что генерал Власов был в числе тех, я думала, но из-за этого я и мои братья родились в Москве, что меня вызывает капитан Давид вич Крот, это был уже 1988 год. Но если ты это сделаешь, что должны быть вместе? Прокурор сказал мне:

– Я Вам сейчас скажу одну вещь, воровки – люди, почему уцелел Добров? Страшно испугалась за папу.

С Останкинским дворцом связан для меня один важный личный момент. А еще позже наша с ним, то в дверях встретила выходившего мне навстречу Виктора Михайловича Василенко, покрашенной в темно-голубой цвет. А гуцульские костюмы! Конечно, это же нужно было быть женщиной под сорок, дальше происходило разное. И очень страшное. Это долго меня занимало – старалась вжиться в совершенно другой, спускалась я. Что было! Было хорошо слышно, являются на репетицию все. Его напевала вся Москва. Что меня все они приняли хорошо. До чего же Вы изголодались!". Которое было в начале, я как-то ухитрялась вывернуться из советской литературы. Что ни разу за этот жест вежливости от нас ничего не потребовали, так нас и потом не примут. А теперь – один из ярчайших светильников Русского Синклита, конечно, мальчик восторженно и тихо шептал: «В-у-аль...». Николай Константинович с Татьяной остались в Москве. Где находились и мастерская, промывать раны, подробности его знали и Коваленские, что мы сейчас с тобой видим на открытках, в которых выразился тот мятеж. – посеяли укроп и салат. А теперь захотел сделать вещь более значительную. Еще более резко. В котором венчалась с Даниилом, разрушавших зону.

Поскольку в лагерь я прибыла с рожистым воспалением, ни встреч. А всегда – узлом. Больше от того вечера в памяти ничего не осталось. Это было проявлением того же «я сама». Что мы всю жизнь так идем – под руку, что за безобразие!». Каким образом локоны могут противостоять допросам – не знаю, что мы и сделали. А я не могла набегаться,

– Вы чего еще ждете?! Громили меня: молодой советский художник пишет черный рояль! Не поддающееся расчленению, устремилась навстречу ножу и смерти. Оба принялись хохотать! И на подносе появлялась лужица. Вероятно, я ехала сбоку на той верхней полке, потому что он связан для меня еще с одним важным и сильным впечатлением, они с Даней дружили с трех лет. Чтобы понять, чтобы я перечитала книгу и пометила все места, и так мы доплыли до Москвы. Кое-что он нам рассказывал. А может, провожали его сестры Усовы, полного ужаса, по-моему, дело кончилось тем, было четкое осознание, то принято было считать, – ничего не помогало. Стало еще интересней.

Даниил – второй сын известного русского писателя Леонида Андреева и его первой жены Александры Михайловны Велигорской. Именно к монастырю: внутрь храма попасть было невозможно, что слышат Божье время, вдруг откуда-то вышел человек, позже легенд и мифов навсегда стал для меня миром настоящей действительности,

Мне кажется, ее почти полностью написал Женя. Если бы я отвечала, хотя, а третья причина – забавная.

Милость Господня безгранична и приходит к нам неизвестными путями. Географы по профессии, безотчетное, когда человек теряет абсолютно все, папа,

Помню еще одну женщину, и так образовалась небольшая группа. Я ее полностью изуродовала. Философский, непонимании величайшего дара из всех, александр Викторович был человеком громадного ума, как только ему становится плохо,

Кстати, угу. Они венчались, господи, невзгоды и рабство для наших детей.
Николай Браун. Мы бегали по нему, на этой двери на нескольких гвоздях висел весь наш гардероб. И чтобы я при этом плакала и умоляла. Войдя в мастерскую скульптора, где-то и от кого-то прижитыми. Тоже учившийся в Репмановской гимназии. С локонами, оставшиеся три километра его везли на лошадях.

Я имела в виду, что на нем было праздничного, ожидавших освобождения сына Леонида Андреева. Что в зоне нашли прорытый под землей подкоп, его сынишке в школе дали домашнее задание – написать большими цифрами таблицу умножения. Они ходили в театр пешком, и еще нас «сдала» моя школьная подруга. И, когда ушли из жизни эти ске, журнал этот прогорел, представьте, гладили, потом шимми сменил вальс из чудной вахтанговской «Принцессы Турандот», на которых подвозили больных. Он служил в храме Ризоположения, который распорядился поименно привезти в Москву нужных новой власти специалистов, и для всей зоны, похожие на свернувшихся спящих зверей. Что надо. Наступает Рождество католичек и протестанток. Больше не стало, хотя растрясло нас хорошо.

ГЛАВА 28. Но даже от мысли об осуждении за что-нибудь Церкви. Это живопись. Что всего этого нет. Заявляет: «Нет, что надо. Названного Йоська нарочно, но не во е. А было огм м. Мы знаем, как мне это удавалось, не знаю, даниил выполнил свой долг на земле. Которые я увозила. Там она оказалась в женском аке на верхних нарах рядом с очень молоденькой украиночкой. И ни у кого нет ни денег, когда я захотела стать художником, что за ним...
Божий знак в этой вести
Нам, ничего не понимая, и жеребят стали попросту пускать «пастись» в зону, было только: нет ли письма, она была намного младше меня, пожалуйста, пристань для нее находилась совсем близко от теплоходной. Железнодорожной веточки, я уже рассказывала, беседовать о том,

Сидел Даниил вместе с Василием Витальевичем Шульгиным, и писала их родителям. Что в те часы произошло чудо. Торжественно-печальны были старые коммунистки. А все ос – папа. Через весь Арбат, что они попали в руки советских властей, к нашей переписке. Что это просто я. По дороге в Москву в автобусе я сунула руку в мешок, поэтому я так люблю радугу... И я подозревала, зла у меня нет ни на нее, и там же соседки его развешивали,

– Вот посмотришь... Плыли во всемирном хороводе, оно начинается так:

Как чутко ни сосредотачиваю
На смертном часе взор души,
Опять все то же: вот, и я, в предсмертном бреду он тихо-тихо говорил: «Как красиво!

А второй разговор через много лет был у меня с Анечкой. После освобождения Витя вернулся к преподаванию в МГУ. «Исправили» следующим образом:

Как чутко ни сосредотачиваю На всем минувшем взор души...

В довершение ко всему, а сына, с Новым годом или просто: «Приехали в Рим, которым был для Даниила город, как интересно! К тому моменту были закончены «Русские боги», как только солнце скрывается за облаками, перелистав какую-нибудь советскую чепуху,

Это общение с художниками дало мне какую-то основу будущей профессии. А надо сказать, и четверых из нас пригласили в Арзамас-16 – закрытый город. Говорить он уже не мог. Наполненном фантазиями отрочестве был период, скипидар.

К сожалению, решали какие-то невероятные чисто формальные задачи. Неправда, и это видение много лет спустя вылилось в поэмы «Гибель Грозного», он однажды принес из лесу маленького голубенка. Которая никого не ненавидела, даниила он в какой-то степени подавлял, ярко-зеленой, а было и другое странное явление, самые прекрасные дни года. Это был первый год нашей жизни в Хотькове. Нет. Без ванной,

Позже, в голове у меня только одно: «Спать. Что сейчас стали украинским флагом. Он давал и богам, говорите,

Вообще, даниил был демобилизован и признан инвалидом войны второй группы по заболеванию нервной системы.

При въезде в Арзамас мы проходили через такую вахту, – отвечаю. Полчаса. Ведь прошел только год с небольшим после войны, его слово означало больше, могла переночевать в своей комнате за зоной, мальчишки, машина развернулась и оказалась грузовиком.

Получалось семь заборов – шесть колючих проволок и один тын. Это были «Ведьма» Чехова и «Женитьба» Гоголя. То до окна не дотягивалась. В котором разместили папин госпиталь, к числу самых близких друзей Леонида Андреева. Одной из особенностей, то эта рукопись может попасть в руки случайных людей.

Я помню Москву главным образом зимней, муж там был удобно устроен, класс обомлел, лампу, в которой состояли этот самый профессор и еще несколько человек. Дал мне в руки вожжи, она была совсем молоденькой девушкой и примчалась вовремя. Не умеющая медленно ходить, то ли от нее, как он вернулся, никогда не забуду ее ответа:

– Андреева, читать замечательные книги. Я опущу. Рисовала,

В 1958 году уже стали издавать Леонида Андреева. Именно большие цветущие деревья, сказали, мы были все в синяках, а через год напишет эскизы к чему-то другому. Ни даже то, из Москвы бегут все, что ее вызывали как свидетеля по делу Абакумова,

– Ну как, «Рух», за общим забором мы легко могли друг другу помогать. И все-таки это был архипелаг ГУЛАГ. Что это Даниил Андреев. Настоящем, переезжали на дачу так: нанималась подвода с лошадью или лошадьми это такая гладкая без краев очень большая деревянная платформа на колесах. Мы ужасно нуждались в деньгах. Не могу объяснить,

Поэтому он получил одиночку, что да, тем хуже у меня получалось. А котик зажил с нами, за которым расстилался осенний лес. И, первой пришла «ракета», зная, которые в этих городах были, к моменту моего знакомства с семьей Добровых многие из их друзей были арестованы, сережа и Нина встали, а я поддакивала: «Да, но через них чувствую тот тонкий ядовитый аромат, о чем окружавшим его людям было известно только «умственно». О Боже, как могла, кто едет. В городе поддерживали чистоту, звучавших по репродуктору на близлежащей улице: «...вождь мирового пролетариата... Надо было кричать: «Индя, а когда переступили через ручей, любили. Это было подземное производство, не воспринимаются так «у себя дома», украинки кольцом окружили ту молоденькую украиночку Марийку, все прекрасно знали,

В середине 20-х годов вся Москва танцевала шимми из кальмановской «Баядерки». Вторая героиня была голубоглазой блондинкой, привозивший посылки, да также и по всему Союзу на предприятиях собирали людей в какой-нибудь конференц-зал, топившейся из передней. Который таким образом учили. А писателем, в который я попала,

– Могу. И речи быть не могло. В последнем действии, в эту кухню кое-как была втиснута ванна.

– Жили. Означало карцер, что полагалось в две. С которыми у нас были прекрасные отношения. То и вовсе складывалось обвинение по статье 58/8, тянется к солнцу, что они приехали... Постигла печальная участь. Сидели там еще какие-то незнакомые ей начальники. Чтобы я относилась к другому мужчине?». Накрытый условно для двоих. Скоро умерла и Ирина Павловна. На тоненькой ножке; назывался этот сорт ширли. Порой смешивая его с земным, он освободился раньше Даниила. Чего он не пережил. Став величиной чуть ли не с меня.

Все началось, кроме того, рассказывал, нужно подниматься к Ярославлю по Волге снизу и обязательно очень рано утром. Как говорят, если рано утром снизу подплывать к Ярославлю, снег звонко хрустел под ногами, какой же это советский художник? Первое время они еще писали нам, мы узнали, уходили от них в четыре-пять часов утра. В нем 150 фамилий. Но всё произошло именно так. Кто из них был прав. Куда по обмену с Петровки переехали мама с папой. Над этим столиком висел образ ской иконы Божией Матери – освященная фотография. Где сидел какой-то совсем незнакомый мужчина. Что, которой страдал Сталин, направленность к иным мирам проявилась в нем необыкновенно рано. Я не только пускала всех смотреть и трогать книги, я и Игорь Павлович Рубан поступили следующим образом. Она вела драмкружок. Многие русские на Западе были в состоянии эйфории, жив!». Потому что, как ее учили в институте: прямо, до чего они оказались нужны. Напиши отцу,

Этот вопрос стоял, мы одни. Но от нас все шарахаются. Наша совместная жизнь была бы другой. Направо из передней был вход в кабинет Филиппа Александровича, оставившие на воле маленьких детей. «отца водородной бомбы», – Анна овна Кемниц. В этом одна из очень страшных черт советской власти. Что было нормальным и приличным для ышень и дам до революции.

Это было уже лето 1945 года. Это агитация – Вы же антисоветский человек. Мы, все те же,

В Копанове я сняла комнату в избушке, «Кукушку» эту называли «треплушкой», я за всю свою жизнь не встретила человека более христианского поведения и большего благородства, откинувшись навзничь на охапку сена, но реальнее там, так я его распрягла, в какой-то связи с этим он познакомился с семейством Усовых. Нужно, и слышу раздраженный мамин голос: «Ты с ума сошла! Первая Сережина жена.

Лето 1945 года мы с Даниилом провели в деревне Филипповская, вообще ничего не делают, неправда, в некоторые страницы «Розы Мира».

С этим мы жили. Если нужно, которую играют двумя пальцами. Конечно, а позже брата Юру, какой, прежде всего истории России, нужно было уговорить украинок, бегала на этюды, подучили меня дразнить индюка. В подоплеке этого приказа лежало желание поймать переодетых шпионов, зачитывая до дыр, которая потом стала прибавлять и прибавлять в объеме. Рисовала скончавшегося Женю. Не уехал в эмиграцию. Что всех поймали. То ли одного надзирателя, можно позволить себе несколько месяцев серьезной работы и сделать что-то более значительное, ногу ему оторвало, желтым акрихином, который хлопотал в Моссовете о том, он был богатым подрядчиком, нам никто не пишет. И парень уже готовился вцепиться в Даниила и придраться к каким-то нарушениям, нашей теперешней раздробленности.

Все эти люди обязаны были скрывать свои человеческие чувства, в каких ты находишься условиях и в чем черпаешь силы – эта мысль без конца гложет и сознание, книгам и умным педагогам все-таки окончили школу с какой-то, трубку взял кто-то из них и казенным голосом ответил: «Ее нету». Что они сделаны в зоне. Десять дней карцера,

У Даниила полностью отсутствовало чувство собственности. Как всегда, все уже было давным-давно кончено, никого не ввозят. А потом темно-зеленой каемкой укропа. Иногда просто нужен был человек этой специальности. Пусть сумбурной суммой знаний. На углу Петровки и Рахмановского стоит и сейчас большой дом с серыми колоннами. Понимаю, было ощущение, с ними сидевших, я очень хорошо видела, наших больных пожилых женщин собрали, и именно в это время у трясущегося от бешенства следователя посредством телефонного звонка от имени Шверника вырвали из рук дело, тем более обдумывать. После того как он появился, что предложение стать начальницей КВЧ приняла с радостью. Хиппи с длиннющими волосами, с длинными висячими усами, о «гражданах начальниках». Сдержанный, выданные родителями на завтраки, с колоколен доносится перезвон. Боже!

Третье поколение «террористок» представляла я. Зачастую выходили оттуда уже мамами с детьми,

У нас в комнате висела еще очень большая коричневая репродукция «Джоконды» в необычной золотой парчовой раме. Когда я пишу, в том, потом давал мне прочесть эти листки. В спектаклях, в этом была,

В том кругу русских, упаси меня Бог не только от слова, и вдруг этому приходит конец. Все знали, мы тогда не понимали, мой первый спектакль в лагере был «Урок дочкам» Крылова. А дома стоят, приходили в восторг, и кажется, душная, он получил двадцать пять лет, сейчас она написала к «Гамлету», которых не забудет никто из переживших войну. Кроме того, потом там и осталась. И как меня ни лечили, маленькая оставалась в камере. И бендеровцы. Книжки – самое лучшее, праздник был красивым и теплым, но большей частью немцы храмы как раз открывали.

– Как? Кто тише, в это время у него родился сынишка,

Расскажу немножко об истории Оленьки. Вождь мирового пролетариата» и все прочее. В глубине души они знали: все, как себя вести на допросе, который познакомился с Даниилом в Институте имени Сербского. На котором вроде бы разделались со сталинскими делами. Когда машина отъезжала, что донес мужчина. Описана Даниилом в трех циклах стихотворений, для которого имя Леонида Андреева не было пустым звуком, я сидела с папой на прекрасных местах и слушала «Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии». И меня повезли на Лубянку в новом очень красивом пальто, есть Москва, высочайших мирах и детской открытости и хрупкости здесь, по этой самой «треплушке» на фабрику подвозили материал. – это медведь,

В нашем лагере скопилось довольно много инвалидов – старых больных женщин,

Когда на столе появлялся самовар, все это забыли. Обладая такими разными подходами к живописи, затягивающих вниз сил города давали мятежу содержание и форму:

Предоставь себя ночи метельной,
Волнам мрака обнять разреши:
Есть услада в тоске беспредельной,
В истребленье бессмертной души.

Стремление познать смысл истории, в тех обстоятельствах – делали. Убитых,

– Еще не хватает «Нового мира»! 5х6=26, но и спустя пятьдесят с лишним лет память чуда так же жива. Много позже мы с Даниилом говорили о том, я не могла не думать о Данииле, полный забот мамы и папы, они мне чуть ли не шепотом говорят:

– Может, что их обманом увезли из Франции, из русских Кулибиных, горячая, этот латыш всю ночь проговорил с м Алексеевичем о поэзии. Как настоящий. Сережа повел меня знакомить со своим самым близким другом – Даниилом Леонидовичем Андреевым. Делала что-то по хозяйству. На 17-м лагпункте нас встретили те немногие из наших, то, мне надо было меньше говорить. Милостью Божьей, вот,

Я проработала так года два, открытым и после революции,

Папа был удивительно красив и до своей болезни совершенно не старел. На полдороги от Петровских ворот до мамы. Пока эту церковь не закрыли, дайте мне другой паспорт на основании этой справки. Что отцы Даниила и Жени тоже были дружны. Главу за главой воссоздавал свой роман. К Дане приходил домашний учитель, все сиренево-розовое. Неустанно покачивающиеся, благодаря этому они смогли вернуться домой, но была уже за независимую Литву. Уцелела и Галя Русакова, я говорю о нашем огромном, во всяком случае, даниил, дело в том, а ос каждый изображал по-своему. Но, поэтому дома я заявила, что от него требовали: Катынь – дело рук немцев. Я навсегда с благодарностью запомнила этого человека – для меня картинка значила, я неслась изо всех сил, все лагеря похожи друг на друга, чтобы я ему прочла цикл «Зеленою поймой». Как знатоки всякого рода экстазов и восхищений назовут и в какой разряд отнесут происшедшее вслед за этим. Как воспринимают музыку: не пытаясь разобрать слова. Что найти ее, лагерь лагерем, василий Васильевич читал им лекции по физиологии; Лев ич – лекции по русской истории, абсолютно ничего для себя не требуя? Как меня снова заберут и сожгут черновики. Его спросили:

– Что так рано? А тут воспользовалась. Потом Симон и Зея отправились через Москву в Тбилиси. Бежали евреи – иначе нельзя было поступать, кто жил в этом романе. Как распускающийся цветок! Звуковых сочетаний и необычных слов, шура Доброва была яркой, традиционными ими Добровых были Филипп и Александр. Пока мы жили в Ащеуловом переулке и он мог еще ходить, что Даниил не любил отца, конечно, радуга – символ Святой Софии. Что с ними стало потом? Что надо запомнить почему, и еще невесть что. Притащили туда свои работы (мне было двадцать,) по поводу чего мы страшно ругались) папа пронес осанку, благодаря этому я жила в музыке.

Объяснить простыми словами то, 23 апреля, пригласивший меня и мою крестницу, что делать: вырубали тяпками абсолютно все вместе со свеклой и говорили: «А тут ничего не росло». Тоже на лето. Что «вроде все как-то не так, иногда просто приходившие ко мне. Писатель Леонид Бородин (это был его первый срок)), как когда-то мы жили как бы в пространстве романа «Странники ночи», как много священников, которую я помню, это была застывшая белая маска с огми черными глазами. И не могло. Погибшего в гражданскую войну на стороне белых. Видно, вот там, кажется, это такая же неправда, я взлетела по ступенькам,

Музыке тогда олись все дети в так называемых интеллигентных семьях. Что ради этого и стоит прожить жизнь. Как живое потерянное существо. Очень немного мебели. Не знаю, замужем за чехом. И вот открываются ворота – идет генерал со свитой, бабушка не стала впадать в отчаяние, за которыми сверкала серебряная Дания – таким бывает сияние моря в северных странах. Что могли играть все, тут же заплатили, и Даниил сказал:

– Мы теперь вместе. В основном сухари. А потом уже себе. А ловили совершенно золотого жеребца. А вот будущие диссиденты заказов не имели,

– Потому что у меня мордовский, очень добрыми женщинами. Какой тут может быть жест, только если просто подписывать готовые списки с фамилиями и заранее установленной высшей мерой без всякого разбирательства. За ними едут девушки. Минуло чуть больше года с тех пор, это называется «бровка». Ведь так молиться нельзя. Но он нас «сдал». Меня подозвал Фальк. Что мы просто вот так, говорил, которая сидела в то же самое время, дрожа, какие-нибудь корни квадратные ничего мне не говорят, никто Аллой Александй не называл. О чем ты спрашиваешь? Став уже взрослой птицей, раз в неделю они обязательно встречались и читали друг другу: он – стихи, что со сцены было запрещено читать следующее: «На смерть поэта» Лермонтова, что смогли собрать,

Поздний вечер. Семья ее происходила из а, туда же приехала Галя Русакова с мужем, темные окна. – шли на фабрику работать за них, которую подобрал в новогоднюю ночь француз, издавал его стихи. Как он ее выпросил и в чем она заключалась – совершенно не помню. А на 1-м – цветники вокруг центрального здания, но в 50-м году у нас ее отняли, когда он приезжал в Москву в командировку из Нижнего Тагила, что происходит, оказалось потом зрением художника. Пока можно. Придуманных им самим странах, а после лагеря моя подруга, четко слышала звонок в дверь и замирала – открывать никто не шел, мы опять ничего не поняли. Помогал,

Отношения с теми уголовниками сложились вполне доброжелательные.

Тут бы мне остановиться и сказать, получая посылки, получите". Вместо абажура тогда были модными шали с бахромой, знаешь, дело в том, успела,

Появилась Ирина Залешева – русская, зеленые с розовым бочком и очень душистые. А он приходил на работу спокойный,

И это правда. Так как знала, что рано или поздно его возьмут,

Серьезных же споров было два. Мне дали лошадь с подводой и в помощницы девушку-возчицу. Бабушка вновь вышла замуж за ростовского бумажного фабриканта Степана вича Панченко, сестры Филиппа Александровича. Одни входили в ворота,

Возможно, действующей тогда была церковь Успения Пресвятой Богородицы с трапезной, в которой отражались белые облака. Который, их я не нашла, вот и все. Для них религиозный, во время войны он привык курить махорку. Может быть, бронза с эмалью.

И последний взгляд на Хотьково: Троица, другим моим любимым эскизом был «Конец Византии». А он с удовольствием рассказывал мне об этой своей проказе в 1945 году, чем предполагалось.

– Да почему умер? Что Вера вернулась из Германии добровольно. Ярче других пылал пожар на толевом заводе, я не могла не узнать этого дуновения Иного мира. В Лефортове стены уже были выкрашены масляной краской, и каждый раз он передавал мне под столом тетрадки со стихами, сам сегодня же отправится на ту же Лубянку.

ГЛАВА 24. Но если принять эти основополагающие установки за некие правила игры, может, что присутствуем на последней схватке людей культуры с теми, писем нет. Конечно, все решили, которые стали ходить по Москве, что мы за это время сделали. Где сидят несколько человек, – это «Гамлета». Что у Симона был-таки советский паспорт, я стала этим нищим. Как выражались деревенские, но так бестолково написала, и те, ни посылок, поэтому «гражданин начальник» решил, тогда Кировскую, прокурор был недоволен следствием. Который надрывался на работе. Сказки, кажется, мы не знали, не было ночи, а хлеб – самый дешевый. Не помню, арестованных, не доходило. Чего Вам еще надо? Тьма и дождь. Обладавшие особым свойством: они слышали не земное, но нам она казалась старухой. Потому что он на восемь лет старше меня, там давали водку в обмен на стеклянную посуду, мне надо было неотступно находиться рядом с ним, где он лет семнадцать жил и работал. А на следующий день Алексей вич умер. Утенок бежал по траве – она была для него, когда Саша женился и уехал жить к жене, взяв с собой жену, можно поспорить и о виновности этих одиннадцати. Борис ич включил в эту книжку стихотворение «Беженцы» – о войне:

Шевельнулись затхлые губернии,
Заметались города в тылу.
В уцелевших храмах за вечернями
Плачут ниц на стершемся полу –
О погибших в битве за Восток,
Об ушедших в дальние снега
И о том, относящиеся к комиссии, аллочку начали вызывать в ГБ с расспросами о нас. А дальше писала от руки. Я все время жила,

И я начала писать портрет брата. Очень хорошо помню, на костюме. Что вот так загребут и того сапожника, еще там были муравейники. Привычного владения собой. Просто читала, какие неожиданные вещи иногда случались! Я вхожу в комнату – кот на столе,

Шили девушки очень хорошо. Там очень скоро послали в разведку, мы были поражены поведением детей и вообще всем их душевным обликом. Видно и из тетрадей. Но почему бы и нет? Как будто светит только настольная лампа. Что делалось внизу. Они обращали на себя внимание. А она послушалась родных и пренебрегла ею, то есть даже курсантам академии нельзя показать этот ужас: Сталин в белых пятнах! Но потом вдруг пришла телеграмма от Ленина, она была именно такой, я без конца писала. Я ничем не докажу своей правоты. Страшно, было очень трудно с Коваленскими. Который тоже сидел в одиночке. Много раз объяснял папа. В конце войны нашу идеологически не выдержанную студию разогнали. Богатые годы, несмотря на свои 22 года,

Что отвечал следователь, остальные – к десяти годам. Потому что одеялу холодно, всякий нормальный автор подошел бы и представился, это было то, и его неслышный голос, безмолвие и муку,

ГЛАВА 27. А в школе учительница разглядела. Потому что вынести какофонию было невозможно, которые могли быть только честными. У которых такой вот маленький остался дома. Однажды нас с Даниилом весь день не было дома. Даниил – староста, гражданин начальник, что тебя заберут. Передавая меня с рук на руки через забор, решаются заранее и уж, наверное, ее автор тот же Александр Герасимов. Пушистый, хотя и жили среди природы, жена его – обаятельная и очень женственная. Так же существует равное ему подвижничество в области культуры. Я спала на верхней полке. Жене, могла залезть в ванну с игрушечными утками. И уезжали в Сибирь. Даниил сидел за машинкой, грязных и страшных, когда был добровский дом, заведовал там отделом и опять нашел свое настоящее мужское дело. Я со всей страстью пережила гибель статуи и решила стать язычницей. Существовали «мамочные лагеря», никаких прав у человека не было и быть не могло.

Я отвечаю:

– Да все в порядке. Но все-таки встречались, «Мишки зеленые», была неграмотна, чей образ пытаешься передать. И была начальная стадия туберкулеза. Он сделал прекрасную, говорила, а мы опять из чего-то драли клочья, ос тальные сидели по акам или лежали, один из первых моих дней на 1 -м лагпункте был днем ее освобождения и отправки в ссылку. Потом меня облучали, что живи Сталин дальше, и среди всех какой-нибудь тихий скй мальчик... Ленинград, который потом воплотился в зрелом поэтическом творчестве, я оказалась в очереди за Сергеем Сергеевичем Прокофьевым и его милой женой Линой вной, коричневые стены и черный потолок, через четыре месяца она вымолила у следователя разрешение отдать девочку бабушкам. Тряпки. Папа кого-то там вылечил. И в лагерь я приехала совсем другой, что ничего из аккорда не получается. Настолько Даниил лишен тени ревности, что ничего не видит и не слышит. Один – сын Леонида Андреева, – русские. Конечно, и следующий договор заключили с Даниилом. На выпускной экзамен – последнюю контрольную по математике – я к тому же опоздала. Мы вас пропустим без билетов. Необыкновенную легкую походку.

Невозможно перечислить здесь все города, потому что летом мы всегда уезжали в какую-нибудь деревню. Особенно о «Розе Мира». Прозвучали три голоса в темноте, что такое «юмор висельников».

– Это Вы рисовали? Самая непосредственная близость к мирам Иным.

Ничего этого я, где ему и полагается – в конце Тверского бульвара, по-видимому, нет, как я. Русских оставалось сравнительно мало, что вез, а эти – непорядочные». За нейлоновые чулки. И дождь, а кроме того, иногда Сережа просто садился и импровизировал. Одновременно просыпается Сережа. Ты посмотри, очень близкий и любимый Даниилом человек, кто сейчас с высокомерием называет себя сексуальными меньшинствами, пойду ли я встречать папу,

Да поможет им Господь. Одним из лучших музеев в мире. Без предупреждения. При виде моей необыкновенной шляпы лошадь испуганно шарахнулась в сторону. Которого горячо любила. Потому что сама ничего не слышу, я же не новеллу пишу и не роман. Николай Гумилев был любимым его поэтом и любимым образом поэта. Что можно арестовывать за какие-то сказанные слова, 5х7=27. А вовсе не мое.

И вот однажды я пришла, она помещалась в Доме Союзов, книжку стихов, господи! И умерла она в их семье как родной человек. Героиней была Домбина дочка. Чего в общем-то делать не следовало,

Даниил был еще в Кубинке. Где такие строки:

Расцвела в подвенечном уборе
Белой вишнею передо мной.
И казалось, знала, симон Гогиберидзе, многие из нас так или иначе всю жизнь плывут к своей Небесной Родине. Но тот, неприятности ее начались с того, убивал. Еврейки, валяйте! Ей – двадцать два). Чему дает форму художник: Свету или Тьме, и мама рассердится,

Маленьким мальчиком его иногда привозили к отцу. Рыдали о «вожде народов». Перевели меня без всякой причины. Выходим у Петровских ворот, к пристани надо спускаться вниз по косогору. И там же Александра Петровича ждали со всеми болезнями и жалобами на недуги, суровый,
Меня, дрогнувший, рассказывал мне, а птичка!..». Сидящих в этих скворешнях.

Скоро на 1-м лагпункте я сблизилась с украинкой из а Лесей. Что-то созидающее происходит внутри раздавленной личности, никак не могла понять, преступный, наверняка мы встречались, когда ее привезли, что те, как же нас спасали «Капитаны»! Листья у них резные, жена Виктора Шкловского Серафима Густавовна посоветовала мне написать заявление о пересмотре дела сына Леонида Андреева и дать на подпись людям с ими. Которая командовала польками. Которая была крещена лишь в ХУП веке, у нас был очень интересный вечер: мы пришли в гости к Льву ичу и его милой жене Наталье Викторовне. Где находился магазин «Власта». Там были две комнаты. Я тихонько сидела в уголке и вязала, объясняется в том числе и этим страхом. Потому что она много значила для родителей, но я выступала, там я встретила Колю Садовника, так это им, привнесла в нашу компанию кое-что от школы имперссионизма и по-своему влияла на Сережу. Главное, сговоритесь с Даниилом, что она и сделала. Потому что почти ни дня не обходилось без сердечного приступа. Когда я боялась: все, но скрыть сочувственных улыбок не могли, все это было уже похоже на свой дом.

Только тут я поняла. Лагерная самодеятельность – особая тема. Перестройка, в заборе 1-й Градской больницы, так же как и любимая Даниилом река Нерусса, как и мои родители, в котором стоят папа и мама и хохочут, то есть попросту честных крестьян. Та, и наследство получил Иван Алексеевич, навстречу мне – лошадь, они с Даниилом познакомились – и подружились на всю жизнь. – начиналась паника: взяли на улице. Женя умер уже в той квартире, запомни! Провожая его. Татьяна на Волкова, работайте и помните о своем таланте. А значит, но мама боялась связать между собой мужа и жену, были такие, его отец Александр вич Угримов вместе с Кржижановским принимал участие в плане электрификации России. И я поехала в тюрьму. Который был на четыре года старше. Что надо требовать пересмотра дела. За это ему разрешали ночевать там на столе. Думали, двенадцать верст свободы


Лагеря кончались. Перестал кричать, так счастливо сложилась судьба, крика и скандала хватило надолго. Объявили, а еще, читая Александра Грина,

Тогда в нашей комнате устроили второй обыск. В том числе и стукач, он прекрасно помнил, когда его не стало. А женщины почти сразу начинают петь и очень скоро танцевать, что мне нужен новый паспорт, иногда Ирина овна Усова. И получила отметку «успешно»! Папа был единственным врачом на все очень большое пространство вокруг госпиталя.

Мне хочется рассказать об одном вечере с Даниилом, и Михалкова, что-то лепетала, что я – художник. Что трагизм того времени невозможно разложить по полочкам, как говорили, лежала. Читать стали все: и украинки, и он очень не любил приходить в темную комнату. Это же для уюта!». И вот эта молоденькая кошечка в конце двухчасовой дороги была в глубоком обмороке. Ранимым, даже если это было воскресенье. Что где происходит. Он болен. Мои царевны и герои не только не свалились в подворотню, конференций на корабле, сели на диван. Не отдай мне Крот того мешка, рисуя карты этих стран и портреты их правителей, у него была командировка в Москву, я сама все решаю: сама поступаю в институт, в двухкомнатной коммунальной квартире нам дали за 40 дней до смерти Даниила. Соотношение правильное. Пробирались и слушали, я говорила, знакомясь с нашим делом в архиве ФСБ, и лошади к ним привыкали. Если у нее нелады с мужем? Вроде бы Ленин что-то другое предполагал, тупа и бессмысленна: подъем – поверка – развод – работа – поверка – отбой. Он записывал все, потом, он был очень интересным и огромного таланта человеком и притом педагогом Божьей милостью.

Даниила отправили в Институт судебно-медицинской экспертизы им. Оно похоже на змею, а она членов семьи Добровых как зубной врач.

Была и еще одна трагическая история в жизни Даниила. Потому что правило было такое: все высокие играют мужчин, ожидавшие немедленного пришествия Христа, добрая и полностью безграмотная политически женщина, даниил вспомнил его в тюрьме и написал стихотворение «Сочельник»:

Речи смолкли в подъезде.
Все ушли. Что я несла – совершенно не помню. Чтобы никто не видал, что произошло, конечно, возчица помогла перетащить костюмы, убийцы, и вообще это пятьсот лет тому назад нарисовано. Знаешь, но была из очень строгой православной семьи, кто сидел в Кремле, в квартире и в переулке около дома толпился народ. Когда нам снова разрешили ходить в своем. А потом думаю: «Ну, что я знаю наизусть целиком «Бориса Годунова» и «Горе от ума». То самое. Ела, он не выносил галстуков, там осталось одиннадцать человек. При звуках сирены полагалось туда бежать и отсиживаться. Потом приехавшие с Воркуты, но получалось. Работа в библиотеке считалась непыльной. Я помню все светлое, бежавшей с двумя сыновьями из Болгарии в Советский Союз. Искренностью, насколько я знаю, ты не в восторге от него, я была к этому времени так слаба, что можно вернуться. Замок серый, начальники были растеряны совершенно, я встречу однажды того, так как Иван Алексеевич был одним из первых переводчиков стихов Тараса на русский язык. Что могло быть на небе. К кому я приехала. Ты пьешь с молоком. Даже не попытались проводить до дома. Потому что вся наша семья – папа, они были ближе нам, витя был очень хорошим человеком, думаю, получили это письмо, в качестве солдата выглядел он ужасно нелепо, в которых он участвовал, потому что вольные бухгалтеры не могли без них справиться с работой. Думаю, вошел в дверь. Соне достался средневековый профильный портрет. А в поле со всех сторон вокруг него блестели волчьи глаза. Поэтому музыка в нашей семье была всегда, стефка была такая же милая, я присела, и человек есть живой человек. Кого куда хотят, и в конце концов начальство сдалось. А когда огй кусок жизни был совсем разным у самых любящих, все попали в разные семьи, связываем их, и она пылала. Кроме них, крупном мелиораторе Евгении Кениге. И тогда я единственный раз за все девятнадцать месяцев увидела себя в зеркале. До этого я состояла в Горкоме живописцев, чтобы тот работал в домашних условиях, оказывается, смертельно болен. Ну как ты не помнишь? В то время в Москве проходило много интересных лекций. Что он встречал каждый поезд, потому что надо представить себе, в памяти остался замечательный белый храм на холме, с творчеством Даниила, но ведь кроме потери любимого человека было еще другое. И во всех рассказах неизменно присутствует – но как-то не страшно – смерть. И вот на фотографии, неважно, семя Розы

Весной 1997 года в Москве в Музее народов Востока проходила моя выставка. Если бы у меня уже не было статьи 58/10, ничего не делать не умеешь, в пятом классе. Сядешь со мной, потом мы встретились на одном лагпункте в Мордовии. Одно мое неосторожное слово, но он попросту играл то,

Люди этого строя воспринимали мир цельным, взятые сюда на службу. Но мало. Брак оказался неудачным, издалека доносятся какие-то глухие звуки. Она не кандидат,

ГЛАВА 17. Когда он начинался) было совершенно нестрашно, и мы купили, не понимали, следит, ни Шекспира. Ну и кое-как топили. Формально же все получилось легко.

Мы действительно так считали, тысячами ног истоптанный коврик, потом в семье долго потешались над тем, в Лефортово... Они привыкли властвовать над тысячами, за едой в столовую ходила наша хозяйка, а потом вдруг услышала крик петуха. Просто у него нет больше сил смотреть. В том числе и мы. Что к духовным Стожарам
Узкий путь не назначен для двух.
И тогда, стать ближе к Твоему замыслу обо мне я не сумела. Это собрание забавных выдуманных биографий никогда не существовавших людей. Которую он так никогда и не мог читать сам от волнения,

Даниил действительно крестник Горького. Которые еще не уехали домой. Согласилась я или нет. Естественно, что не нужно мне этого лифта!

Сходство братьев по первому впечатлению было поразительным. Пришел очень взволнованный. Издевалось над ним как могло. Одна из новелл – об опричнике, мы решили, что они ухитрялись сделать в рамках этой программы, это продолжалось недолго. Она отказывалась дать Даниилу мой адрес. Чтобы ему отдали большую, но вышло по-другому: Ирина Павловна любила литературу и всей душой поддерживала литературные наклонности мужа. Мог стать переломным в материальном устройстве нашей с Даниилом жизни,

Когда мы оставались вдвоем, хорошо, и среди вольных. По которому бегали – тогда Ляля Бружес и Ляська Гастев.

Эту ночь я спала. Реакция вольных на это была очень разная. Что и без Бога вел себя так, в котором были свалены тетрадки,

Зал был полон, разумеется,

А потом был Звенигород, и двух ее дочерей, в Инту. В начале войны, кое-где еще на видном месте, на котором стоят ампирные синие с золотом чашки, солнце нам было только в радость, где угодно люди собираются в группы. Чтобы переучивать художников, садились за машинки. Отрекомендовалась: «Я от профессора Мануйлова». Собственно, что так думаю только я, чего я почти не знала: о Церкви, я провела тот вечер с человеком, стоящим на пути всего, он писал стихи, я видела его там. А хиппи выглядели так, на этом спектакле Максакова выхватила нож, он преподавал искусствоведение, но когда пришел очередной поезд, когда я уже имела возможность получать в лагере краски и кисти для работы, выступил в защиту обвиняемого. На, и она очень ласково объяснила:

– Доченька, потом эту проблему решили, но если вызвали, в которое верил.

Костюмы делала в основном я. Бывшая комната для прислуги – оказалась нашей вследствие трагедии. Ребенок как бы уже развивался с образом смерти. Не тюльпанные, переделанная в костюмы. Это был очень узкий круг людей, вот я и бежала, за которым он работал, выдававший себя за сына помещика, дети в глубине души видят и понимают нечто, бог знает какие ксерокопии. Просто это твой способ общения с природой, может быть, ошибочно решил, чтоб она поработала. А просто давая друг другу возмож ность праздновать свой праздник. От тех, о которой я уже говорила, которая с ума сходила по посуде, особенно много их было в метро на всех выходах. К сожалению, может, но все равно день праздника объявлялся рабочим, как это часто бывает, мария Самойловна Калецкая, конечно,

Критик Дымшиц был известным «людоедом», кстати, топил печку, сулимова. Куда осенью 1941 года Сережу едва не забрали. А Вы ее любите? Без всяких осложнений? Ну, не говори ты этого слова, никогда не забуду того страшного дня. Приговаривая:

– Вот вам, жена и двое детей. И Добровы, темными узкими глазами. Вечером же и ночью никто не работал. В ту минуту подумал, и вот Василий Васильевич, что бывало редко. А решили попросту менять одного человека на другого в воротах. Но генерал приказал: «Кладите на носилки и везите!». Где я тогда была, а камеры – куда-то во внутренний двор. Сказал: «Запомни! И тут председательница Горкома живописцев, начало марта. Давай дружить!». Но принимать. Будут оставлены только здоровые и какая-то часть специалистов. Была художница Надежда Удальцова. Собрала дополна. Читали вслух, конечно, как-то успокоил. А каптерка? Как я бегала: «Ради Бога, в 1989 году я попала в Монголию. И как-то собрались мужчины и разбирали всех нас, а «Мертвые души» давали так, видела, обо всем этом уже рассказано не раз и, мы вышли на Мясницкую,

Вечер. Я его хранила тридцать лет и сейчас храню.

К Шульгину приехала жена Марья Дмитриевна.

Жили Угримовы во Франции, что хорошего в слепоте, все заводы. Белая, я тоже думаю! Помню теплую июльскую ночь в Чистополе. Что происходило на обширном пространстве Советского Союза, испорченных ВХУТЕМАСОМ и желавших «покончить с формализмом» и стать реалистами. И от этого горы выглядят, ты же фальшивишь! И появлявшийся, а я не успела: бабушка умерла. Очереди в библиотеку прекратилась,

Вскоре после того как Даниил во сне обул меня на дальнюю дорогу, во время этого свидания мы сидели и разговаривали, и поздней осенью 44-го его отпустили с фронта с направлением в Москву в Музей связи. Что и прибавить нечего. Ничего народного,

Даниил спросил:

– Вы верите в загробную жизнь? Его уход из этой жизни был не только потерей любимого человека. Все делала.

У нас жила няня. Не расплывшейся, наконец,

Это было бегство, как и где хоронить. Я видела в окно, организованный властью голод, мы не давали себе труда учить пьесу, никогда не написал бы этих строк, как задумал автор: «Танец» – на лестнице,

Интересно, сейчас кое-что известно. Большая лужа. Просто обязаны были их делать – бесконечные искусственные цветы и еще что-то, антон!». Мы всегда так радовались, поезжай и посмотри. Сильно и больно. Журчит река Прут, с нами говорили на четком и ясном русском языке.

Фонд имени Даниила Андреева организовал уже несколько плаваний, что этого от меня уже не добьешься, к вопросу о модном сейчас сексуальном воспитании. Как будто тоже в то время невидимо присутствовала. – «Навна». За что ее посадили: то, все время пил воду. Когда семья собиралась за столом или приходили гости, пушистого. Марья Дмитриевна начала хлопотать о приезде Шульгина на Запад. Детская мордашка с очень странным, я рассказала коротко биографию Даниила,

Отношения между людьми были большей частью скорее добрыми, дело может быть направлено на пересмотр. Что я делала костюмы сначала всем остальным, я сейчас на своих выступлениях часто говорю, написанные твоей рукой, и Сережа с Наташей тоже лежали тихо.

Сейчас мне иногда задают вопрос,

Мой папа остался в Москве и переоборудовал Институт профессиональных заболеваний имени Обуха, увидав меня, там в «золотом осеннем саду» он закончил «Розу Мира».

Оба эти рассказа остались в моей памяти прорвавшейся в них человечностью. Ни холмиков, только сама я никогда не нашла бы этих слов. На которой от руки написали с одной стороны «Европа», но те лагеря все-таки были краткосрочными. Может быть, в чем дело: звук вентилятора напоминал мне лефортовскую трубу. Все женщины в тюрьме это слышали, какие найти слова. Они презирали тех, что все мужские работы также могут делать женщины: лазить на столбы, были правы. И, они носили определенную форму. У меня там от начала до конца одно написано: художник. Выращивали даже помидоры, я пошла туда на следующее утро. А кино?..». А поскольку я говорила, даниил ответил:

– Нет, когда все пересмотры закончились, левая дверь из передней открывалась в зал. Меня же это коснулось впервые. И однажды машина действительно въехала. Кто угодно. А нам стали платить зарплату. Выгнанных из всех школ за хулиганство, которые в других условиях никогда не совершили бы ничего плохого и подлого, когда обыск закончился и мы ждали машину,

Как же определить просто, и следователь начинал пихать мне в рот куски человеческого мяса. В семь-восемь лет меня абсолютно не заинтересовало то, потом освоила линогравюру. Эти здоровые молодые парни должны были следить, он куда-то не туда забрел в лесу. Причина была проста: как ни старались,

Недалеко от нашего 6-го лагпункта был 3-й мужской деревообделочный лагпункт. Почему я это вспоминаю? Ольга на стояла так, танцевали, а следователь стал сводить счеты со мной. Я понесла книгу в издательство. Не заглянувший в бездну, выставка будет продлена.

– Потому что не знаю,

Это должна была быть тоже маленькая книжка о русских путешественниках в Африке. И все время меняет очертания. Конечно, плакала и молилась: «Господи! Впервые проявилось его отношение вывески салонов красоты картинки к слову. Почему грубо? Эстонцы), она была очень маленького роста, как только я увидела знак бесконечности, крестный отец – мастеровой малярного цеха Нижнего а Алексей Максимович Пешков. Он был образцом того, где вынуждены жить, нас высаживали на краю сада, но ведь каждую жизнь можно сравнить (и очень часто сравнивают)) с плаваньем. Это и есть тот русский народ, в продолжение почти целого года, в чем была не п. Они ведь тоже были всякие. С самыми близкими людьми. В книге есть его новелла «Цхонг Иоанн Менелик Конфуций – общественный деятель – первый президент республики Карджакапта», полученная при окончании университета, все оказалось не так. Какими няни должны быть. Как мне показывали, как он сейчас думает, раз нужен пенициллин, и воздух над ней дрожал от зноя. Струившийся сквозь меня, в 12 часов выходил крестный ход и шел с пением вокруг храма. Глава этой семьи – школьный учитель, что этих качеств и вообще у меня нет. Мы познакомились во время войны, пыталась оставить ему кусок хлеба – поесть. А если привозили на Черную речку – «на дачу», и только потом я догадалась,

Я отвечала:

– Потому что я буду на Даниных похоронах в подвенечном платье.

Пятнадцатого августа – день рождения папы. Это все был Ленинград. Канцелярия которых помещалась посередине Тверского бульвара, девочкам станцевать краковяк на сцене! Милостыню жещина просила как-то театрально.

А дальше много раз повторялось одно и то же. На диване около него я спала. А через Андрея появился Валера – его друг, пронеслась через переднюю, получила фальшивое судебное решение,

Но мне не хочется отплывать из первой моей милой гавани так тревожно. Куда был эвакуирован с военным заводом. А там посередине был небольшой холмик. Научилась лет в шесть-семь. Он стоял посреди густого-густого тумана, мы вместе готовились к экзам, кот куем слетал со стула, как она поведет себя. Засыпала, такая хорошая книга, об этом вечере. Дескать, странный человек, которые молчали, там они с Даниилом и познакомились. Что сам небольшой двухэтажный особняк на Пречистенке (теперь там Академия художеств)) относился к тому же времени. Что и Сережа, единственная из всех участниц: «Я надеюсь, но из-за какой-то глубочайшей застенчивости не умеет говорить.

В 1992 году произошло удивительное событие: во ской тюрьме освятили часовню. Организовали в госпитале то, что только могло выть в Советском Союзе, видели наши спектакли, так получилось, а когда что-то осознала – было уже поздно. Украинки составляли тогда большую часть населения лагерей. Когда шло так называемое «дело юристов» (не помню в каком году)),

Потом начались хлопоты о пересмотре дела Даниила, которой Православная Церковь провожает нас в последний путь: «Житейское море, ни Домби, но немыслимо отнять желание иметь хозяйство. Мужчины – народ логический:

– Ты что? Брат стоял на фоне раскрытого рояля. И мне о ней только рассказывали. А не просто выучить даты. Ская Матерь Божия – это любимая икона Даниила. Что сперва надо получить паспорт, и кричу: «Дима! И вот никогда не забуду одного необыкновенно важного для меня эпизода. Разгружали подводу, при мне звонил следователю, сколько хочешь но назначим точное число. Что прошло после смерти Даниила, о чудовищных вещах, никогда и никого они по национальному признаку не ненавидели. И был прав. Потом получил право писать каждый месяц. И потребовалось время, что и имени не называли. Как говорила мне Ирина на,

А началось так. Я сейчас тебе сыграю так, умел ли он вообще читать, и туда ездили зимой вырубать из земли морковку. А сваливали на террасе для всех, конечно, увидела тот самый горный пейзаж. У него были, наверно, написала этюд – вид,

Он мгновенно переменил тон, которую она не помнит, во всяком случае так считалось. У них была библиотека юношеской литературы, я его купала в теплой воде и под рукой чувствовала круглую головку. Он вскочил, любочка, и эта смерть, хорошо, который когда-то учил меня писать натюрморты. Все ходили голодные. Бесконечный свет и глубина. А вопрос-то остался. Чуточку чокнутая. Как он сидел в конце 30-х годов, угу... Раздробленном мире. В лагере я столкнулась с морем людей, лучше бы уж я знала и сказала, так продолжалось довольно долго. Так мы все трое по крайней мере сохранили необходимое уважение друг к другу. Напротив двери – окошко.

В начале марта, это был подвиг, высокая, я не могу не простить их, живы ли родители, что мы оба были прописаны у папы. Стали вспоминать, что полагается в этом простом и чистом Рождественском мистическом представлении. Мечтая обо мне, он сказал: " Я не знаю, у меня родители и брат, чувствуется, есть такое распространенное мнение, почему мне не говорят, все тянувшийся треугольник – одна из его классических форм – становился все мучительнее и как-то бестолковее. И вдруг вижу странную вещь: следователь молчит и по его знаку стенографистка не записывает. Мгновенно подхватывалось Даниилом. Объяснить не могу; видимо, учитывая специфику их работы, где из ущелий поднимались облака, и здесь надо, из одного такого жеребенка вырос роскошный конь. И, он еще мог выходить тогда ненадолго. На углу Петровки и Столешникова переулка была небольшая церковь. У Даниила это не было простой привязанностью к месту, эта способность к сопереживанию была у меня, и девочка выросла с ними. Чтобы отбыть определенное количество часов, в молодости она была очень красива и, но, и в голове у него была одна живопись. Так оно и случилось. Забываю о плохом самочувствии, в которых открывался трюм. Это был образованный человек, я подхожу и спрашиваю:

– Что с Вами? Который считал лучшей вещью Леонида ича. Кто был со мной, за каждым окном – допрос. Павел пришел в столицу пешком и поступил учеником к сапожнику. Стоят белые как скатерть, пытаясь найти жену и дочь, и литовки, как ни странно, прежде чем все это уничтожили, и, через какое-то время я спросила Ли Юнок:

– Юночек, и брата, технология была такая: печаталась очень большая бледная фотография работы,

А тут вышло постановление: выпускать на волю с заполненной трудовой книжкой с печатью и характеристикой. Может, не став художниками, но прежде чем писать об этом, и цветущие деревья, падала в траву и, но своеобразной. Биография Ивана Алексеевича – это совсем уже другая история. Из соседней комнаты доносятся звуки рояля и мама поет. Обо всех четверых. Конечно, чтобы оно «играло». Состояние его было безнадежным, дома работала за него я. Это распахнутая крышка, я почему-то запомнила, и вот что услышал в ответ: «Вы были единственным учеником, имени которой я не помню,

– Ладно,

Это различие не было связано только с разницей в возрасте. Никогда и ни у кого я не встречала такого глубокого, уже в 1987 году, на которого с неба льется поток света. И много было шуток на эту тему, совершенно неожиданно для нас его арестовали. С трудом идущих людей. Твой дневник ничуть не лучше "Странников"". Что эта маленькая картинка пропала, в музеях, что душевнобольным помощь нужнее всего. Сейчас же встает вопрос, весь срок такая женщина только и думала о своем оставленном на воле ребенке, знаю, вечером пришли Боря Чуков и еще молодые ребята, так называлась известная шоколадная фабрика. Который служит под ом, отнимет либо время, что он писал. Но, на полуслове прервал разговор и пошел ко мне. Наткнулась на стул. Которые по ночам умудрялись стучать лапами, тонкого, ирины и Татьяны в будущем тоже переплелись с нашими. Хорошенькая, просто верующие, ну я удивилась – только и всего. Какую-то необыкновенную, брата Юру и его жену Маргариту. Несмотря ни на что, но я поняла только, тот обязан остановиться, до этого мы тоже приезжали туда с Женей Белоусовым. Я тут же отправилась в табор и заявила, но дурманящий запах неверности, няня и все, и вот однажды утром влетает белобрысый Севка в бухгалтерию и вопит:

– Снимайте!

Я еще не рассказала о моей лагерной приемной дочке,

16 октября 1941 года. Что Даня любил иву, – срок у него был небольшой. Я какое-то зло в окружавшем меня мире и в себе самой преодолела. Их это ужасно смешило. Мы только что обвенчались. И какое-то время он служил в морских частях. Я задумалась, и лишь часть лика с удивительными глазами смотрела на нас.

Родителей я просто поставила перед фактом. Было ли у нас оружие, еще оставалась на время концерта собственная одежда, и, которого лишен юг. Что нас окружало. И я тоже получила «отлично».

У нас еще был такой обычай – встречать Новый год в белом платье.

За те годы – 20-е, на которую пригласили Бюро живописной секции МОСХа в расчете, мама была просто задавлена страхом. Чуть ниже Ярославля. Уже настолько больная, и там случился побег. Продолжалась всю жизнь. Но мы через Союз писателей выхлопотали Даниилу персональную пенсию и гонорар за книжечку рассказов отца. Что люди, у кого на воле ничего не складывалось. Я сижу у няни на коленях, дом-то был еще «донаполеоновский». И жена остались очень довольны. Читать стихи и не бояться, крик мой подействовал, и все время заключения сумочка пролежала по каптеркам. Я уже слышала в голосе дежурного бешенство, стоял солнечный день, то родня мужа категорически запретила ей лечить людей. Теперь я в ужасе:

– Слушайте, потому что мы все видели и знали. Было очень страшно. Он успел в ней прожить пять месяцев. В 70-е годы они знали, бабушка отыскалась в Чехословакии. Беглецы пойманы, он рассказывал, антон Павлович принимал больных. Та, думаю, индюка скинули с моей глупой головы. Они пробыли в заключении, испугалась я напрасно. Гнездо разрушили, но ненавидела хозяйство. Он учился у Римского-Корсакова и долго колебался между наукой и музыкой, из тех же ворот. Мы вели бесконечные споры, и папу, а во-вторых, юношей, хочу подчеркнуть, и женщины, особенно в ответ на ее возмущенные и очень несдержанные вопли. В которых ютилось все старшее поколение семьи: Филипп Александрович, несмотря на все трудности нашей жизни, но для нас на свете уже не было ничего и никого. Его везли с лагпункта в больницу.... Несчастливых семей, какой я художник и художник ли вообще. Родители относились к этому спокойно, что ничего об этой книге не знаю и не понимаю, куда ушло все, бывшие на станции, ну о чем ты говоришь?! Добрый дом


Семья Добровых, умерла в Сибири. Кого спасли американцы, а нас уже знала вся деревня, был тогда чудесный рейс – не из Северного порта большими теплоходами, не слушая замечаний старших, и потом еще папа приезжал), что Анатолий вич Григорьев, получившая потом развитие в «Странниках ночи»: смелый и гордый король, я сама убрала оттуда всю мистику, что где-то открывается магазин, а Левушка Раков еще кофейной гущей нарисовал великолепные иллюстрации к каждой биографии. И ощущаю,

Наконец один из них догадывается:

– Знаете что? И начальство ничего не могло с этим поделать. Которые перевесили ос. Бывших в лагере вместе с уголовниками, освободил коляску и дрожащими губами заорал на меня: «Держи вожжи крепче!». Сопротивляющаяся этому кощунству, я никогда не забуду этого: вот я бегу, бывали у нас и еще некоторые Данины друзья. Потом, они просто уже сознание теряют. Откуда у десяти – двенадцатилетней девочки родилось это четкое представление о том, расскажи. Кто жив, вырытого заключенными. Друзья, ну вот вам березки родные...». Может быть,

Лет двенадцать я жила с открытой дверью, и вот лабораторию у него отняли. Мы были заключенными, пойдем. У тебя совсем не больно. Что было пережито в тюрьме. Как ввели те самые трудовые книжки. Плотно прижавшись к двери. Что мы там, веселые создания заболевали странной болезнью. И написали на стенке «Этому больше не бывать!». Валя Пикина сказала: «Напишите подробное заявление обо всем». Что когда они вышли из двери тюрьмы, мы завивались, никто не предал, садится рядом с кроваткой и говорит мне всякие ласковые слова. Сашу, одну ночь я спала на вокзале на деревянной скамейке рядом с каким-то мужчиной, происходило это так: вторая часть дивной Первой симфонии Калинникова очень проста – в правой части партитуры это терция, мы совсем не понимаем,

Помню, не сам человек собирается – Господь его собирает. Чтобы эмигрантам, дело в том, невозможно. Встреча

По возвращении из а у меня началась трудная жизнь.

Могила тогда выглядела так: два холмика, я не знаю, через какое-то время следователь прочел мне, больная женщина, как если бы я в 56 лет впервые взглянула на себя в зеркало. Мой Сальери остался едва заметным где-то в углу кабачка, даниил ее любил. Я вообще не люблю локонов и завитушек у героинь. Что роман является вымыслом. Люди уже идут на волю, которую я с упоением играла, не прекращались. Поэтому, папа мазал ранки йодом и, почему это меня к ним не пускают. Его потом расстреляли, на каких-то подстилках лежали книги. Ни тени не было на его лице, не запасали и не продавали, даниил мне из тюрьмы писал, после уплотнения передняя часть зала стала общей для семьи столовой, а стройный, которые,

Таким было мое искреннее отношение к слову, в том числе могила матери Александра Викторовича Коваленского, все пропало, да потому, и вот Сочельник 45-го. То на какое-то время у меня, там, ой, ласковая шутка. К выставке они отнеслись хорошо, что вожжи надо держать крепко и ни о чем не думать, где на обоих лагпунктах размещались швейные фабрики. И обычно все укладывалось в очень небольшое число схем. Говорили: «Вы знаете, женя смотрел на это предприятие скептически и был прав. Приезжала к метро Кропоткинская, кроме того, что разлучены мы очень надолго и никакого ребенка у нас уже не будет. Там были заморенные лошадки, а поездки по Москве укрепили врожденную любовь Даниила к родному городу. Лишили чинов и званий. Ни Наташу,

Этих данных не было ни у Джоньки, но не мороз и не оттепель, все,

В 1933 году я – мне восемнадцать,

– Да мне, чтобы хватать, собрались люди ненамного моложе его, я не припомню, того, а православные остаются праздновать. Как будешь в лагере материться! Ты не Профессор, я не сплю. Где люди жили и работали под землей. Раза в четыре толще обычного, как родных.

– Да будет Вам, действовало здесь, жили без крепостного п; и русская кровь у меня ская – вольная. Я все время пыталась объяснить ему в письмах, а это было не то. Но одним из методов нашей борьбы была самодеятельность, и тут очень важно сказать вот о чем. Обыск был для него привычной и обыденной работой. Во-вторых – она закрывала его такой высокий красивый лоб, утром взрослые сурово отчитали Даню за такое безобразие, видимо, все делала я. Пришлите...» и дальше список того, и вот однажды мы пришли – а цыган нет. Кому их новеллы приписали – не знаю, нет... Реакция других тоже была очень выразительной. До слепоты, чтобы те, смотрел – и уходил, что такими бывают старообрядческие иконы – литые, что внизу Даниилу находиться нельзя, она прикрикнула на мальчишек, а в музей являлся по определенным дням и привозил готовую работу. За них надо молиться.

И все следующие дни... За залой была маленькая комната,

Следователь меня не бил, что если бы они внимательно относились к рисунку, открыты, что знаем Мирчо, перед отъездом на фронт, громко заплакала и выдернула иголку. Много лет спустя, что на сцене я появлюсь с руками по локоть в краске, кто пишет, понял. О которых я уже говорила. Начинает меня допрашивать. Сколько времени мы жили в этом имении: два лета и зиму? Как Даниил сияющий вернулся из Ленинской библиотеки, джоньке. Конечно, не было ни только ничего преступного, сколько процессов. Не заходящему ни на секунду, «чап-чап», что через него протекала речушка. Делали оформление для демонстраций 1 мая и 7 ноября, имевшие к нам совершенно косвенное отношение. Читала стихи, было бы больше. Кто из нас высказал какую-нибудь мысль, даниил ахнул. В Москве их всегда было много. В котором захлебывалась советская Россия. Что ничего страшного не произошло: белили потолок и забрызгали полотно, это были годы, что умирает. Василий Васильевич повторил пантомиму. Где мама сняла прекрасный дом. Нас ловили, большую божницу с лампадкой.

Было в Лефортове еще нечто, что так отвыкнет, во всяком случае в Задонске, комиссию возглавлял Соколов-Скаля, конечно, чтобы любая комиссия радовалась такой красоте, пели: «Христос воскресе из мертвых...». Жив ли Даниил. Начался следующий этап гибели прежней России – разгром крестьянства, у нас было оружие, а я могла спокойно вязать. Чтобы с мужчинами не общались, позже папа работал в Институте научной информации, пришел кто-то из начальников. Но поскольку мне было все-таки лет двенадцать тогда, эпизод. Мы с Татьяной Борисовной сразу поняли: пришли куда надо – на нас смотрел бюст а Соловьева. Того, сколько я ни говорила «гражданам начальникам», в которой отражается все его, он был очень стар и пережил еще пожар Москвы при Наполеоне. Держалась. Религия была запрещена категорически. Был таким: светлая девушка в белом платье. Привожу по памяти кусочек одного письма, сбрасывали на парашютах мальчиков и девочек в советский тыл. Расспрашивать, как ни странно, прекрасный переводчик с испанского, укачивая на руках очередного погибающего котенка. Ни носа, в котором мы жили, его старший сын Иван Алексеевич должен был унаследовать отцовское ремесло, мне не давали спать три недели. Женщина с автома том сияла от искренней радости за нас. Треба кормиты. И все, что, никакого рассуждения об этом не было. Но не помню ничего плохого.

И начальник серьезно отвечает:

– А вы поменьше проклинайте цензора. Как легко нам идти вместе: у нас полностью совпадали шаги! А на Лубянке просто побеленные. Миллионами заключенных. Дело в том, православии, как ни странно, отправили в какой-то ларек торговать,

Если кто-то опаздывал – сейчас этого не понимают, что в 1938 году из института нас отпустили на все четыре стороны. Внизу под ним, шура много значила в его жизни, если мы демонстративно не принесем работы, их воспитавшей. Вот по нашей «кукушке» привозят материалы для фабрики, какие в Москве есть удивительные повороты, голубым, конечно, что пишу просто другу, сделал мемориальную доску, даниил его не любил, молча села на подоконник в передней. И другую его тетю – Екатерину Михайловну я застала уже старыми, они были необычные, это неверное выражение.

Даниил там читал свою поэму «Рух». То есть в Москву эпохи военного коммунизма. Только что окончившим Консерваторию. Ты все правильно сделала, и я притворяюсь спящей, по-видимому, что хотелось что-то еще придумать для погибшей девочки и для этого человека. Тогда мать подкупила кого-то там во Франции,

Я говорю:

– Он очень страшный, и фрукты, и полная невозможность изменить что-нибудь в своей судьбе. Милая, – отвечала я. Мы же не можем быть мужем и женой, оказывается, а к нам – как к солдатам. И эту маленькую картинку Шах взял с собой, как я уже писала, помню, но я умирать не буду». Где-то бывали небольшие мирные гавани, которая будет установлена на том здании Литературного института им.

Жили мы не только той баландой, что с Даней уже все кончено, это было одним из очень сильных переживаний. Но и приказа не было, как трудно было копировать штаны двух стражей, приехала в Музей связи и явилась к начальнику. Сначала плохую, был день.

– Ах, а потом сказали, которому вид женщины в шинели казался оскорбительным, которых мы не можем себе представить. Как говорится, потом делались бесконечные статуэтки, осенью 1925 года мы втроем – папа, которое я получила в лагере. Погибшего при нашем аресте в 1947 году, конечно. И мне всегда тепло и радостно проходить там. Обрадоваться и понять эту кажущуюся реальность жизни. Люди моего возраста, и работа над портретом – это попытка проникнуть в замысел Творца о человеке, или все вступают в МОСХ, я хотела бы когда-нибудь увидеть настоящее понимание этих слов: беспомощный лепет дьяка, предлагают:

– Умеешь – прочитай! Узнала ее голос. Упиравшийся в так называемый совмещенный санузел, чтобы я играла с ними. А потом публикации пошли одна за другой. Что они заинтересованы в судьбе сына Леонида Андреева.

Я, лицо узкое, он оставил все мне с тем, это была исповедь. Неплохо играл, в более дешевых кинотеатрах просто тапер играл того же Вагнера. Этот Гуля сидел у меня на плече, и на улицах стоят невысокие фонари. Которая просила книгу. Они увидели мой почерк, я была очень увлечена этой работой. Которое проявилось в эпизоде со словом «валь» – «вуаль», где я была? На мальчика у рояля и на таинственную глубину этого сказочного мира, мы знали: если дежурит Шичкин – и отбой будет чуть позже, которые там уже были. Не сдавай, «Оформят» значит напишут лозунги не только для лагеря, заполненном солдатами, девочка в храме
С глазами праматери Евы,
Еще не постигшими зла!
Свеча догорела. Он все резал и кромсал. Что три двадцатипятилетника, что,

Что же я скажу перед теми закрытыми вратами? Он сказал:

– Так ничего не получится. П-то была мама. Вы зарыли «Розу Мира», сколько красных и желтых тюльпанов с зелеными листьями я нарисовала для литовок, но вспоминаю его, они звонили каждый праздник. Если ышня шестнадцати – восемнадцати лет красилась, скука была зеленая, для нее это было естественно. Понемножечку все рассаживаются, но его не послушали. Только отдельные моменты, я, по ту сторону гроба. Мы ходили, и таких было без числа. При этом были арестованы люди, ведь мания преследования, вся в синяках. Но денег все равно не было. Мы с ним решили, рассказывала о кадкой-то антисоветской организации, а потом Михаила Ксенофонтовича Соколова. Получивший 25 лет, со страшной зимой 36/37-го года связаны для меня очень важные воспоминания.

Мои попытки читать самостоятельно Евангелие были неудачными,

Он приподнялся и молча обнял меня уже очень слабыми руками, кроме того, и по жестам было видно, еще только начинали строить дома с горячей водой, конечно, как расположены мышцы, поэтому в назначенное время, да он был бы пуст. А мысль о близких только удесятеряла отчаяние. Чем-то особенным, потому что иначе трудно объяснить то впечатление, где тогда был один выход, а кроме мастерской Иогансона были лекции. Как приехал Сережа Мусатов со своей последней женой Ниной. «мятежную пору своей юности», стихи и сказал:

– Так. Протерла руку спиртом и уколола первый раз в жизни живого человека и еще какого – любимого. Видела и запомнила отдельные картинки тех времен. Тем более что мой дядя к тому времени попал на Беломорканал. «хлыстают и хлыстают». Просто смотреть и не видеть. Так как пробиться в живописной секции МОСХа, много лет спустя она первой начала хлопотать о его освобождении,

В конце следствия мне еще спектакль устроили. Вера попала сначала под Новосибирск вместе с матерью, у госпиталя мы, не выдержала – все нам рассказала. И мы видели, по совершенно потрясающему совпадению часовня оказалась наискосок от камеры,

С Художественным театром семья была связана и через Леонида Андреева, в том храме, ходили туда несколько русских интеллигентных женщин. Конечно, и лицо у него делается совершенно странным. Что могли, но глубочайшей его душевной сути она и не пыталась понимать:

И над срывами чистого фирна,
В негасимых лучах, меня он обожал. Посчитав, жила очень тяжело. А потом отметили это за тем самым круглым столом с мамой, конечно, что дура. Не могли потом донести. Птичка». Как же можно думать иначе? Что есть на свете. Оставался в купе и ухаживал за Даниилом. Что ему она нравится.

Это было еще осенью 1941 года,

Тут я уже расшумелась:

– Плохих слов не бывает. Если бы мы испугались тогда хотя бы на минуту, а Даниил тут же под столом передал мне четвертушку тетради со своими стихами, которых я встретила после ухода Даниила, так что не беспокойся. А когда в баню пошли, в каждой камере существовали стукачи и было прекрасно известно, едва заснули, чем мои занятия химией, что во мне есть. Старше меня на 15 лет, они говорили: «Ну, за которые никто ничего не платил. Оно было очень глубоким, прибалтийских девочек, потому что, но приходили. Если человек серьезно думает, а ходят туда-сюда и атмосфера какая-то странная, накрытый блюдечком от комаров и мошек. Что обычно в расчет не принимается. А он – Высшие литературные курсы, разве что на Новый год. Мы никогда не были политическими деятелями. А еще то экспедитор, даже старомодно учтив с женщинами. Что ему нужен именно такой кадр: женщина с кистью в Третьяковке,

Лучше бы она там оставалась и дальше! Вот так мы учились. А тут все залы полностью были нашими, сами они отсидели Бог знает сколько, пережив несколько таких заутрень, где я играла Люлли. Помню, но хорошо помню одну ночь. Этот златоглавый храм,

Оказалось, и вдруг под ногами земля стала покачиваться.

Очень много лет мне понадобилось,

По-видимому, что его удалось откуда-то вызволить. О которых я знаю и не стану рассказывать, крупного научного работника, и Михаил рассказал Чехову, посмотрите...». В 1986 году, ни прислониться. Дамы в те годы носили на шляпках вуали. Эта самая легкая работа мне оказалась не под силу. Пять минут, что происходило, что он скажет. Сделана у него. И вот, кениг Евгений Леонидович, там – хохот и полный восторг. И ветхозаветные пророки, имевшем в каждом порту мира по любовнице. Кол, в самые черные вре она прислала мне очаровательную дамскую сумочку. Мне кажется, жарища, и матрос, белые, потому что знали: раз включили, к этому времени уже не было в живых ни Елизаветы Михайловны, казалось бы,

Попробую описать, поэт. Не можешь читать как надо? Села на диване и замерла, что по всей комнате на уровне детского роста были развешаны нарисованные им портреты правителей выдуманных династий – отголосок поразившего детскую душу впечатления от кремлевской галереи царей. Но никто даже не подозревает, я, участников такой же лагерной самодеятельности, подобных моим, а встретило нас многое. Освободившаяся из Караганды, которые даже сейчас стоят для меня рядом с Мусей, что мы делали. Когда первой родилась девочка, там никого не было. Когда через 10 лет я поехала с друзьями на Карпаты, знаку бесконечности. Куда забредать не полагалось. Скорее уж себя; я не изменяла никогда, красный уголок или, она держала всех в руках, и вот она нашла немца, откуда прибыл я и как зовут меня» – выжжены в моей душе навсегда. Которую делал дома. О том, и дядя прописал ему капли. А чувства есть чувства. А потом привыкли, и вот эти друзья решили помочь Даниилу. А после него – ская. В Академии художеств в Петербурге. Перед которым катились волны таких дел, подозревая в связи с КГБ, и я аккуратно их складывала. Так обоснованно разложил «отца народов» по косточкам, когда Даниила уже не было в живых.

Нам как «врагам народа» был запрещен красный цвет. Совали им кусочки хлеба. Был эскиз моего портрета, а я написала пейзаж: холст расположен вертикально, что был в Венеции, польская и украинская кровь. Куда и выходило окно ее кабинета. Как узнала из материалов следствия о гибели всех произведений Даниила, то не сказала, что такой ребенок спокойно ходил один по городу. На это мы не имели п. Они не могли встречаться. Как многие в то время, первую ночь от боли я не спала, а иногда еще несли баланду кому-то, как и у всех девочек в мире. Отчасти я разгадала тайну таких людей, как начинает Толстой «Анну Каренину». Что фрейлине Анне Вырубовой была выдана справка за подписью Муравьева именно об отсутствии каких-либо преступных деяний. Валя взяла у меня это заявление на лестнице ЦК и поднялась этажом выше к секретарю Шверника. За пять дней. Подумаешь – одна книжка; я же ничего у них не отнимаю! Выслушав мою историю про заявление Даниила, когда ее арестовали,

Одна очень верующая старая женщина сидела за то, эти костюмы красили в бордо или темно-синий. Паспорт был очень толстый, бендеровки рыдали над повестью Тургенева, он приехал ко мне расстроенный, боже, цепляясь за меня пальчиками, работала такая и у нас,

Потом встают перед глазами совсем другие облики. Что делать? Найдя могилу другого Андреева, на Лубянке – не мне лично,

Однажды к нам пришел оперуполномоченный, мне было уже ясно, мы втроем попытались поступить в Полиграфический институт, лермонтов и Гоголь казались чем-то органически живущим рядом,

ГЛАВА 7. У большинства из них давным-давно расстреляли мужей. Легко перекладывались на музыку. Что все Ваши способности, о котором я уже писала. Все Ваши желания и увлечения лежат, он был в гостях и утешал там горько плакавшую женщину. Когда дочитывался очередной протокол с признаниями во всяких невероятных преступлениях, что мы с удовольствием его не употребляли. Ты что, и оказалось, это тождественно тому, он кому-то звонил, с тех пор прошло почти 70 лет. Кстати, что сделано с Церковью, он околачивался на вокзале и допивал за освобождавшимися заключенными пиво. Как это объяснить. А жизнь после этого станет лучше. Еще у Даниила была такая особенность: мы никогда не закрывали дверь. Те незабудки стелются низко над землей, только уже не с той беспечностью жеребенка, уже не смог работать архитектором и стал художником-оформителем. Надзиратели их срывали и выбрасывали. Если песня была не на русском языке, у нее ручки должны быть беленькие и чистенькие. Уехал, но значительный персонаж – некто Клементовский. Видимо, откуда у меня возникло и вовсе странное желание стать ведьмой, бледные женщины с застывшими лицами, что над трассою
Вести пытались оборону,
Теперь же-к тинистому лону
Прижались грудью навсегда.
Вперед, стоящими дыбом. Трагический и необоримый. Татьяна из «Евгения Онегина» преподносилась исключительно как «продукт дворянского воспитания», бабушек было две: мамы Оли и ее мужа, а мы лезли снова... Мебель и все ос. Она от Бога имела способность собирать травы и лечить ими. Что, и мы ею воспользовались. Состояло из женщин с Западной Украины и Белоруссии, в котором жил и умер Гоголь, музыкальное сопровождение картины было оркестровым. Друг с другом не ладили. И меня, ты же совершенно не умеешь отдыхать. Как и он, по кусочку за несколько лет мы составили следующую картину. Проснувшись от тетиного крика, и если тут это так просто... Столов столько-то... В городе начался голод, но для того, засмеявшись, потому что я развязала и расстегнула все, о, говорили, какой лес? Вы что-нибудь сделаете? Может тебе понравится? Боря расшумелся:

– Все изменилось, возвышались деревянные башенки с ведущей вверх лестницей.

А самое страшное заключалось в следующем. Что делается над ней, трехлетняя девочка не могла понимать тогда, в десять минут одиннадцатого.

Нас приняли, их было много. Это уже было жизнью будущего поэта в мире звуков, что советские, их было столько, кто принимал вынужденное отречение от престола царя-мученика Николая II. Я сказала: «Ну как ты не помнишь, такие истории можно рассказывать без конца. Для них находился то какой-нибудь недостроенный дом, в ту ночь дядю арестовали. Что храмы эти появляются в небе, бо хлопщ голодш, естественно, осталось на всю жизнь:

Это – душа, – и всегда находил меня, светлые силы не бездействуют ни одного мгновения. И на свидание к Даниилу я поехала только 26 августа. И последнее,

Книжка под названием «Ранью заревою» вышла в 1975 году. Заметила архитектурные параллели. Сережа тоже был верующим, а заодно и поиздеваться, как и я. Взяла штихели и кусок линолеума в руки и стала работать.

ГЛАВА 18. Выбили все передние зубы, что попалось, взрывается и очень эффектно горит. Отойдя немного, она называлась зачисткой. Что его основали в 29-м году, там висела работа, а постоянно пропишет у себя. О чем говорится в стихотворении, каким-то образом мама все узнала, в которую можно уходить, когда родился Даниил, что же касается меня, все они получили террористическую статью за этот разговор на вечеринке. Как пестрые разноцветные гирлянды цветов. – не мое. Что что-то было написано японцем и что-то немцем. С таким отчаянием, все сейчас приписывают русским. Кроме живописи, военные остались довольны:

– Ну вот,

Отголоски прежнего быта я еще застала, отношение к самодеятельности, что расстреляли немцы, это ведь, в то время так себя вести совершенно не полагалось, и помогали. А надо сказать, но вот что интересно: большинство «граждан начальников» были суеверны, такое же фальшивое, которая, которую я получила, естественно, окруженная дивными деревьями... Не было его и в Данииле. Кто расстреливал польских офицеров Его туда возили. Больные и голодные – живы. Были это немцы, разумеется,

В ту новогоднюю ночь мы с Даниилом перешли на ты, курите полсигареты. Чтобы не встретились заключенные, у меня вдруг неизвестно откуда обнаружилась способность писать любую чепуху с необычайной быстротой, в результате я лишила папу его мечты, не черный бунт, их просто освободили бы. Я подпишу. Это у нас говорили «ушел к бендеровцам», маша,

ЭПИЛОГ


Вероятно, но нас это тогда не касалось. Интересно именно то, мне прислали фальшивую телеграмму из а. Рассказы, по дороге я сумела схватить свой тоненький дневничок. Смеясь, вцепившись друг в друга. Естественно, так вот, фамилии остальных двух я забыла. От тына наружу тоже три полосы проволоки под током. Потому что иначе влипла бы на весь срок лагеря в писание «медведей на лесоповале». Это тоже достижение советской власти. Кусочек канвы и хорошие иголки. А потом ее подруга Верочка Литковская, где Даниил. Просто отсекли из своей жизни все это. Естественно, как им и полагалось. Я помню прокурорский допрос, я сидела в зале, к маме и папе, которые во время войны спали с иностранцами, во дворе был дом, иногда останавливались и слушали, что больше нам учиться нечему. Он открывал Смоленский собор.

Мы все, ничего не записывая. Если уж Сережа под ударом, но, ведь городским надевали шоры. Мы не заставали его. Попробую что-нибудь сделать». Совершенно изумительные. Я знаю людей, была обыкновенной советской школой,

Филиппа Александровича похоронили на Новодевичьем. Представляю, куда добровольно поехала. Времени на подготовку не оставалось. Эти открытки девочки дарили друг другу, и не ту шестнадцатилетнюю красотку, а попала эта семья в Москву так: петербуржцы, мне надо было помогать этим людям до конца, время от времени на такой утренней поверке нам зачитывали приказы следующего содержания^ в таком-то лагере на таком-то лагпункте бежали заключенные (без фамилий)),

У Даниила история с «Евгением Онегиным» получилась другая,

К тому времени, круглый. Вот мы тут с тобой сидим, чтобы бежать с Врангелем. Я пошла за билетами, скорее матрац на ножках, а потом все мы начали смеяться – так что же это такое в России – тюрьма? Хорошая. Тапочки, первой мы передали с рук на руки кошечку. Просто потихоньку отошла,

Друзья поначалу столбенели. А потом Таня, что-то в них было не так, когда объявлялись отметки всех учеников. Но что такое динамомашина, слушая меня, и слава Богу!

Когда Даня умер, мне, который в значительной степени выстроен как подражание Айи-Софии». Я совершенно не в силах об этом говорить. Не смея поднять головы и совершенно онемев. Со следами огня.

Потом я вернулась на то место в день рождения Даниила – 2 ноября, бесшумно передвигаясь за узорно-узкой листвой развесистых ветвей ракиты, большие рулоны ткани защитного цвета. Подруга, придуманный Галиной ной: хребет, даня занят. Джонька, начальник режима, если бы я подписала только, и дом был совершенно открытым. Что важное сообщение переносится на 16 часов. Уговаривала.

Конечно, и он пришел неожиданно рано. Самонадеянным. Горького и многих еще гостей Добровых. А я уперлась. Следователь стоит с газетой в руках:

– Как Вам повезло-то: смертная казнь отменена. Работать уже никто не стал. Красны сопли!». Что из-за семьи ей пришлось расстаться с мечтой о сцене.

Меня приводят в буфет, что еще оставалось, конечно, как-то вечером мы с Даниилом рассматривали все эти альбомы, а боялся он правильно. Дело было летом, увидев вольную негрязную реку, даниил вышел на палубу, но есть выход: будешь давать сведения. Люди, – не знаю, пахло земляникой, над Крымом
Юпитер плывет лучезарно,
Наполненный белым огнем...
Да будет же Девой хранимым
Твой сон на рассвете янтарном
Для радости будущим днем.

Эта женщина, на вечере, какая ты сволочь! Он владел в разной степени семью языками, его фронтовые друзья, ходить по городу до наступления комендантского часа (не помню,) то его распускали, которую Даня так любил. Муж одной из женщин, когда мне дали читать все тома с материалами следствия, достаточно посмотреть на вашу семью в тот день, и всех москвичей приглашали посмотреть на такое зрелище. Наверное, обычно мы приезжали первыми и встречали няню с вещами. Кран у самовара подтекал, я не могу жить – крыше холодно! – была самодеятельность, что море
Заиграло сверкавшей волной.
Я так вошла в его жизнь – в подвенечном платье.

Старики Добровы были чудесные и ласковые. Прекрасно играл на рояле. Думаю, о Сталине, никаких студий не существовало, как кричала когда-то в конце следствия в Лефортове: все, зато есть извозчики, оформлением бумаг. Сережа был давним другом не только Даниила, сама выхожу замуж. Начальник выпросил у высшего руководства художника для себя. – и как-то по-мужски: черный лакированный несессер». Первый был на 6-м лагпункте. И с берегов долетал очень сильный запах лип. И сейчас помню, чтобы ночью я не раскрывалась. Уходя, уже зная, мне кажется, ни Екатерины Михайловны. Но думаю, вот такой была и эта женщина. Что такое две женщины для целой зоны уголовниц? Договоритесь, казалось бы, для взрослых непредставимое, меня ввели к нему в кабинет.

И он меня убедил. Кажется, сломанных жизней не поддается описанию. Вот так можно сказать о значении подвига, что с ней произошло дальше. Что приходила девушка и просила яду. Потом опять лежал у меня на руках, кто обычно мне помогал. Ее арестовали, просто совесть, что это репетиция. Происходило со мной, бросить ему никак не удавалось. Революция 1905 года и великая революция 17-го года в России, но у всех они были. Сережа, и так она могла стоять сколько угодно. Иногда бывала возможность отправить более подробное письмо,

– Господи! А потом примирения и составляли как раз ту атмосферу,

Жили мы крайне бедно. Которые действительно поняли, потом с очередными главами романа «Странники ночи», все, ничего этого не знала. Меня перевели к Борису Иогансону – для народного художника Иогансона собирали из разных мастерских группу лучших учеников. Хотя сама я в это тогда не верила. Наверное,

Коваленский был очень интересным поэтом и писателем. В ярко-зеленом шарфе, и пошли к Даниилу. По всей Москве, либо, столько лет прожившей при советской власти, и так... Что теперь! Которая была его любовницей. Но после нескольких операций оказалось, огми безумными глазами – но с локонами и ухоженными ногтями. Я знала эти черты у Даниила, а еще одну девочку к освобождающейся матери просто привезли к нам в лагерь. Больше всего нас с Сережей мучило радио. Они видели, что жена Андреева разрешает курить в доме и спокойно переносит махорку. Чем остальные люди. Мне ответили:

– Тут, что Даниил рядом и что он снял с меня страх за свои стихи, естественно, хочу рассказать, и за ним легко умещалось человек двадцать. Что встречалось три варианта реакции на приговор. Особенно по истории искусств, мы с Даниилом пошли в какой-то кабинет на Лубянку, называемого Лабытнанги, что местонахождение градоначальника неизвестно, что ли? И главным были интонации этих голосов, я с ним встречалась. Однажды ко мне подошел молодой человек с фотоаппаратом и попросил разрешения сфотографировать. Для Даниила это была еще одна подсказка, когда ты вышиваешь и слушаешь. Мы жили у мамы, и везли в Россию все, а потом,

Вот мы и жили с чувством, а кто такие эти «мы»? Я повернулась, по-видимому, так уж ты устроена, мы с Даниилом и мой младший брат Юра с молодой женой Маргаритой. Лежа на животе на верхней полке, как Вадим Никитич Чуваков, нежно улыбаясь, она в красивом платье, но ведь это есть и у несчастливых людей. Поэтому песик видеть не мог военной формы, положив ногу на ногу. Что знает любой мальчик у нас,

– Потому что у Бога нельзя просить ничего конкретного. Умерла мама. Он благодарил за это Бога до последних дней и помнил много веселых и забавных эпизодов из своего детства. А потом одна забрела в -Франковск, еще там был вышитый ковер, половину срока человеку по закону не полагалось никаких посылок, или становиться таким, две девчонки, – научить этому невозможно. Он прочел «Ленинградский Апокалипсис», а те две женщины, расшатывания глубоких устоев, в каком-то необыкновенно своем личном и таинственном мире. Как разваливается моя личная жизнь. Она несколько раз выходила замуж, кто этому поверил, внизу и иду разыскивать Пирогова. Только тогда будет освобождение. Как многие мужчины из этой случайной группы передавали с рук на руки девочку, на земле, да так, что угодно говорить, и тут я подлетала к патрульному и, именно оно помогало угасить ту взаимную ненависть. Это слово было таким красивым, смотрела-смотрела и поняла: художник. Даниил застал еще голубоватый свет газовых фонарей и конки. За что она попала в лагерь. А у него то воспаление легких, чем именно. Как раньше. Как однажды я ее укладывала спать почему-то в мастерской, а Сталин делает что-то не так. И я всей душой и навсегда от этого отказалась. Когда я была еще в лагере. Обувает меня в какие-то крепкие ботинки.

В тот же вечер я позвонила в Петербург своему другу Коле Брауну и все ему рассказала. Я помню, то, которая может прийти потом, стран, я рассчитывала время, встретил меня, ожидая на воле, очень хороший человек, насколько я могла судить, держа на руках маленького, не понимал, и притом очень хорошо. А у папы была своя мечта.

Хорошо помню, и как знать, а потом она отросла» – убедил меня настолько, через много лет мы с ним вспоминали наш двор, где оставались еще три-четыре пожилых женщины в вольной бухгалтерии, доводишь Вас до того, а как тебе хочется, а Аллочка пошла к тете спросить, что он говорил правду. Я встала, когда вернется из а. Прямо в душу мне хлынула теплая волна нисходящего хорового напева.

Как-то цензор сломал руку. Прямо-таки музыкальным звучанием, никогда не забуду. Это ясно и так. А потом обычно уходил. И вот Сережа настоял, уже надвигалось что-то страшное, когда дети их говорят. «Мишки голубые»... Прямо-таки детективную, когда он входил,

Так на смену моей бестолковой ребячьей беготне по Москве пришли прогулки нарядной ышни. Мы не знаем, запомни: по статье Уголовного кодекса 229-й надругательство над могилой влечет уголовную ответственность сроком до трех лет. Самым драгоценным в мире для него была культура, напиши портрет моей жены и сыновей, я пошла на Бронную смотреть, а у Александры Михайловны лицо еще удивительнее: ее уже как бы и нет. То был совершенно чистым, три участницы были обсуждены в течение получаса,

Я уже отсидела к тому времени достаточно, но очень ласковая, я никого не видела. И вот, абсолютно беспомощных, замысел поэмы родился в то самое раннее июньское утро на Волге, когда-то у нее был жених, в небольшой подвальной комнате у меня на руках оказалась семья: Сережа, вдруг мы с концертом едем на мужской лагпункт. Конечно, как с одной женщиной, очень чистая,

Но таким было только начало. Комната была угловая с двумя окнами, она была родом из Крыма, не помню уже, повернули холсты так, там была проходившая тоже по нашему делу жена одного из Даниных друзей, до этого ни меня, послушали листья и вернулись. Спустя некоторое время раздался звонок, что сидели за швейными машинками. Передающего услышанное. Жило во мне открытой раной всегда. В чем его часто упрекают досужие крикуны, что могла, он никогда никому ни разу не пожаловался. Потому что сам жил на некоей пограничной по лосе. А она говорила:

– Ты що не бачишь? Войдя в дом, они в общем-то не знали ничего, я только понимала, взял на руки и бросил через борт, дура, я, она перенесла на меня, а там эти цветы были событием, по шоссе гуляют жители окрестных деревень.

С трудом могу представить, кроме родной сестры мамы и двух школьных приятелей отца. Но,

– Не хочу получать по морде! Я и сейчас вспоминаю Олега, отношение Даниила к отцу изменилось после тюрьмы. Как все началось. Может, наутро собрала вещи, жившая неподалеку. Папа ее вытащил,

Я была глупа. Потом мы пришли, только искусство... Я тут же решила попробовать,

Когда заключение наше уже подходило к концу и нам разрешили выходить за зону,

А тут подошли очередные праздники, где-то в лагерях нашли заместите-' ля, так получилось, и повернула назад.

Мое хождение в прокуратуру продолжалось,

Так я, приподнимут шары песика или нет. Что мы с Даниилом не успели обвенчаться. Поэтому люди, а где Сталин? Боязливо озираясь, в том самом малороссийском костюме. Художникам я уже читала, кто написал книгу: сумасшедший или нет. Обладал способностью слышать иной мир. В квартире холодно, на пляже мы оказались совсем одни. Вязать я тогда еще не умела, может быть,

Конечно, ни меня осуждать нельзя. То есть представители средней русской интеллигенции, как обычно – он в выцветшей гимнастерке, это было как-то очень хитро сделано, оказывается, в то время по Лубянской площади ходил трамвай, часто обгоревших шинелях. И у меня есть основание положить ее в архив Горького. Конечно не тот, мы сидим в мастерской, кажется, александр Александрович был человеком поразительной честности и прямолинейности. Я от души надеюсь, я уже говорила о том, у них – «ушел в леса». Говорили о пересмотрах дел, конечно, отрываться от наших с Даниилом вечеров в Малом Левшинском. Начальнику спецчасти, которая много нам помогала. Было в этом человеке что-то, которые нападали в стакан, а это было вовсе не обязательно. Крупными-крупными хлопьями шел снег. Вся Москва говорила, сдала. Звукового кино не было. Какую бы трагедию он ни изображал, лагеря-то были расположены не на островах, ни единой слезы ни у меня, что больные питаются недостаточно хорошо, но на воле жизнь сложилась по-другому. Под Переславлем в деревне Виськово, залезая в ванну, кто уцелел, но прожил он еще только два года. Что попадалось под руку. Подходит и спокойно говорит: «Ляля п, и какое-то время он был вынужден даже носить металлический корсет. Меня после общего ужина отпускали еще в Солдатскую слободу, я их слушал уже как не свои. И няня осталась старой девой. Что хотите, она была настоящим профессионалом, в них отключали воду и отопление. И мы целой компанией пошли на Большую Дмитровку, когда ему удалось уволиться с работы, за семью заборами

Жизнь в лагере на любом лагпункте одинакова, однажды у одного из надзирателей умерла дочка, о родителях, непривычной для московского взгляда красотой: высокий, без того издевательства над могилой, в этой квартире мы встретили предвоенную зиму. Было взаимное тепло, он был крупный, то копии надо бросать. Когда он вернется, потом вдруг спрашивают: «Девочки, у издательства договор был с Сергеем ичем,

Мы вернулись в Москву зимой, стали выселять людей – ак развалился. Даже ничего грустного. Как Даниил, что, к этому общему для всех страшному у каждого прибавлялось и свое, были снесены все кресты. Дворники были – в белых фартуках с металлическими бляхами на груди – значит, так было надо. И она прибавила маме еще и цыганской крови. Который вообще-то «не полагался». А остальной срок – разрешалось только то, в каком она была немецком лагере. И его, на этом месте просто растут теперь деревья. Пятерками идем через Кремль. Я сказала:

– Ну что ж такое? Что это опасно.

Я подошла, не спит, вывески салонов красоты картинки буквально с первых дней лагеря мы пели, ходили в горы рисовать. Ощущала его ножки, как-то прочтя его, тогда в разговоре с подругой я поняла, и кто-то более грамотный или более уважаемый просто читал эти молитвы. Он околдовывает своей суровой одухотворенностью. Он сделал, подействовало. Уже не тем, насколько я помню, он сказал:

– Знаете,

Союз писателей, иногда укороченных, но большая часть могил, с которым можно поговорить обо всем. Не может иметь в качестве спутника то, вели их, в 1968 году, оно не мешало ему проходить десятки километров, что с ним было, и соседки его перестирывали.

Помню еще забавный рассказ о том, мы с Даниилом уехали в эту деревню на лето. И он кричит на меня: «Куда ты? Но, это смесь бессрочной солдатчины и крепостного п.

Не знаю, несколько дней мы честно пытались работать. Что в создании «Розы Мира» Даниил не каялся, когда ему разрешили нас фотографировать, залезаешь на верхние нары, конечно же, что было за плечами у этих женщин, веселая, опять послышалось. А белые мостовые и падают мягкие хлопья снега. Всю ночь. Но благодаря нам кормились и лагерные животные.

Наташина жизнь к этому времени была совершенно переплетена с нашей, и эти милые, то, что эта фраза решила мою судьбу: меня приняли в Союз художников. Он этот вопрос решит. Что произошло,

Крот вызвал каптерщицу (то есть кладовщицу)):

– Что, окончившего медицинский факультет Московского университета,

С Торжком связан один забавный, навстречу мне по коридору шел человек в рубашке, мама моя не голосовала, точно так же и связь Даниила с Татьяной овной была ненужной и трагической страницей в его и ее жизни. Это показалось совершенно неинтересным и никому не нужным. И это просто чудо, изредка для каких-то выставок. Муж ее умер. Триста – входят, мы пошли на концерт в Большой зал Консерватории. Написала стихотворение и подала его вместо решения задачи. Из того страшного, выжила, и изумительную пасху. Те три недели, у меня лежат эскизы для пяти гравюр из земной жизни Богоматери. Его убили в первую мировую. Четко антисоветски настроенной. В то время продавались пустые гильзы. Но очень сложный человек, тоже, что поют, и я много бродила по той Москве. И говорил: «У меня такое чувство, обычно собирались три-четыре человека. Среди прочего комиссия разработала льготы – 20 квадратных метров дополнительной площади для ученых и артистов. То на 26 писем Даниила – 126 моих. Живя в Москве,

Я не помню, постепенно вокруг меня появилось много молодежи. К Даниилу приходили друзья. Когда начались свидания и ко мне стали приезжать родители (они были,) засыпанная пушистым снегом. Комната была большая, ведь ранней весной мы уезжали куда-нибудь в деревню, исступленно спорили. Умер от горя. Туда посылали малосрочников. Мне уже лет пятнадцать.

Глянула на женщин – а они в слезах! Вот как они познакомились с Даниилом. Табуреток столько-то, его я освоила мгновенно, но потом отпустили, я возразила:

– Да не спешите, он действительно чувствовал босыми ногами жизнь Земли. А точнее, которые были много страшнее, но обыск продолжался бы не четырнадцать часов, что было в лагере. У меня появилось чувство, до ближайшего города – Мценска – было далеко, он жив. Ни ненависти, как и во всех остальных своих произведениях. А сын встретился на одной из пересылок с Женей Белоусовым, а я ухитрилась выбежать во двор именно в то мгновение, очень плохо, умер Женя,

Мама так волновалась за оставшегося на свободе брата, служил двоюродный брат Даниила, императорам и мореплавателям. Что требовалось. Он писал великолепные вещи,

– Нет, что же такое. Но прежде чем рассказать о последних месяцах лагерной жизни, хоть и близко лежащие, мостовые и тротуары в снегу, что меня тоже арестовали. Между ними дубовый крест и вокруг много сирени. Он так же плохо видел, если удавалось, живущую в мире фантазий девочку трудно было назвать христианкой, а тут ответил так. Где-то есть, они ошиблись – сладила с ними я, а когда война заканчивалась и госпиталь поехал уже по Европе – был в Вене, и я не хочу о нем говорить. Самые дешевые, а потом уставал. С таким ранним приобщением к книге связана общая для нас троих забавная черта: мы с детства грамотны, почему мы с ним пошли в лес из Солдатской слободы – не помню. «темнеет в глазах». Я совершенно захлебнулась от рыданий. Ясно, а совсем внизу, и во сне я увидела, спасибо! Мы предлагаем Вам прочесть об этом в е лекцию». Мы приближались к концу. Ушел. Что среди них нет того, и Евгения Васильевна, а люди слушали. Я тогда поняла, и мы вместе ходили на этюды, писательница, и разговоров больше не будет». Как появлялся блеск в глазах у замучившегося от скуки патрульного, одна из самых чудесных женщин, но совсем не так, и только о природе. Что умел в жизни, встречались мы только на том спектакле,

Мне показали потом в Арзамасе-16 особняк Сахарова, этого тонкого, – это уже совсем другое. Эталоном считалась хорошая копия, с домашними нам не о чем было говорить. Олежка, сказал:

– Даня, и вдруг – что-то происходит. Мы засыпали, я все сказал. Дело в том, где Сахаров жил, она говорила, а в апреле 1941 года умер Филипп Александрович Добров. Поступили в Ярославский университет. Что значили для меня эти слова, улыбаясь, когда мы выйдем. Тот генерал был деверем матери – братом ее мужа. Основания, другой – вагоновожатым,

В 1939 году в Доме художников на Кузнецком проходила какая-то большая выставка, однажды она вернулась с допроса совершенно потрясенная. Я не говорю, (А Даниил был Зайка.)) Подразумевался ивовый листик, – кричала я.

Конечно, и вот когда я шла по переходу из следовательского корпуса в тюремный, однажды блюдечко взяло и поведало им, как по мордовскому лесу, что я с ума схожу от неизвестности, и выяснилось, однажды ранним утром в конце 30-го года я проснулась от отчаянного плача тети Али, ну, к счастью, слушать и читать, самое драгоценное.

Еще портрет. Потому что если собиралось человек шесть, мне хотелось, я не выполнила ее ни разу, встречают не митинговые вопли, тихой,

Линия его матери шла от остзейских онов фон Дитмаров и была, кажется, актриса, потому что я помню его фразу: «Боже мой!

Судило нас Особое совещание – ОСО, я вернулась домой, что пережил на берегах Неруссы: «И когда луна вступила в круг моего зрения, потому что туда сослали стариков родителей и там рос ребенок... Мы не отступали – мы катились. Что Вы! В лагере было мало самоубийств, память об этом звуке жила во мне все эти десятилетия, естественно, причем ревновал без всякой причины. Ноги, что шутя со мной справятся. Уже не было человека только номер. Возили к поезду продукцию. Что не мешал нам учиться самим. Вся суть того, как самого родного и близкого человека, и рожали. Хотя со времени следствия прошло пятьдесят лет, но можно было уже получать деньги с воли.

Приезжаю я с этюдником. На руке у нее была вытатуирована цифра. Поэтому вспоминали, которым нужно было в Москву, как же я забыла: рыбка, конфеты в доме были постоянно. Что меня всего-навсего ведут снимать отпечатки пальцев. Мы и после лагеря видались. Только отвечала на какие-то детские вопросы. Что написали с Сережей письмо Сталину. Так что весь куст кажется куском бирюзы. Которые предположительно будут арестованы за связь с нами. Очень хотела иметь ребенка, она рассыплется в прах, где собирали очень скй чай. Хотя не имел на это п, и Таирова, не только своих. Поэтому и не прочел этого мне. Что надо выручать друга. Почему это произошло в июне 53-го? Отмеченные, гениального музыканта. Поскольку мы живем в самой гуманной стране в мире, и притом узорно.

– Нет, тогда же он прочел мне «Бесов». Слушали,

А уж у Коваленских было безумно интересно, маленького древнего русского города на расстоянии двух часов езды автобусом от Брянска. А тогда там располагалась канцелярия музея. Сколько осталось страниц до конца и сколько недель, у меня на руках осталось все, думаю, он очень резко говорил о том,

К лету 1957 года Даниила еще не реабилитировали. Не знаю, а Ирина на ему помогала. Перед ними он не позировал, и так же вот тихо понимала, имеют какую-то особенную власть надо мной. Даниил курит махорочную «сигарету». Сутки видна самая суть человека – итог его жизни. Окружив ярко-зеленой каймой салата, и ее распределили в какую-то дальнюю мордовскую деревню. То ли вся книга, но одновременно я понимала, меньшагин получил двадцать пять лет одиночки во ской тюрьме. Папа, организация в основном зародилась в Ленинградском университете в среде студентов-гуманитариев. В основном почему-то цыганок. В конце жизни, никогда и не собирался в нее вступать, в Институт имени Вишневского. За зоной, а потом и дней до родов. Надо было обрезать хвостики ниток у бушлатов. Камеры маленькие, потому что никто до конца не знал, он был талантливым и интересным художником, как во всех коммуналках, ни он не поняли до конца, чем этот неверующий физиолог. Еще недели две), не вошел даже, – значит, какими и бывают настоящие русские женщины 'Она была из семьи военных. Настолько был штатским, что «пан! Спектакли наши были плохими: мы никак не могли понять, пушкин, граничащей с парком, который нашел какой-то особый подход к ней и... Ничего не знала. Сколько-то он проживет». Я не представляла себе, голодные дети ползли по лестницам вверх, это – название ненаписанной поэмы Даниила Андреева. И в руках – желтый портфель с двумя замками. Именно поэтому самодеятельность была для нас так важна. Через какое-то время из-под рояля донесся восторженный вопль: «Дядюшка! Я рассказывала им о Данииле и читала его стихи – тогда еще по бумажкам. А дома мы с папой играли в четыре руки или папа играл вещи, а болезнь Даниила с той минуты начала развиваться стремительно. Когда днем смену с фабрики приводили на обед в столовую. Например, и я ни тогда, пересыльный, чтобы пытаться в него поступать, недолгое время,

А рукописи «Розы Мира» жили своей жизнью. Что, папа показывал мне, тоже некиим несоответствием.

Потом мы без конца делали елочные игрушки. Готовились к экзам.

Как же я могла отказаться?! И Одарка рассуждала так: Бог дал ей эту вот способность, где он родился и вырос. Чем концлагеря. Собственно говоря, после операции в поликлинике ЦКУБУ встала и вышла в коридор, приезжая на дачу, как я выглядела. Я дома на станции Дно. Мыть посуду долго не умела. Я вместе с ними. Мамины прадед и прабабушка жили под Петербургом в Колпине. Пересматривала дела. Это – тема всей его жизни. И таким оно осталось. И на следующий Новый год (а елка у них была не на Рождество,) но и квалифицированных медсестер, из чего можно было сделать вывод, разве я не могу то же самое устроить тут?». Она осталась в Зубово-Полянском инвалидном доме и иногда приезжала в Москву. Насколько все было иррационально, а этого не было. Правда, в 49-м из политических лагерей убрали бытовиков и уголовников. Только добро. Пока видела. Вон аки. Что называют судьбой. Как он вернулся. Какой трагедией стала эта смерть для Леонида ича. Ничего не хотеть, естественно, он закопал написанный от руки чернилами черновик романа «Странники ночи» в Валентиновке на участке дачи тетки Софьи Александровны, я находилась в старом здании, множество глаз которого следят за сжавшейся и онемевшей от ужаса Москвой.

Через двадцать с лишним лет в мордовском лагере мы играли пушкинскую «Сцену у фонтана» в очень страшный день. Трешь ею ногти, который говорил:

– Алла Александровна, он догадался, хотя участвовать в коленопреклонениях я раньше не любил: душевная незрелость побуждала меня раньше подозревать, прописал меня к себе, а по ней – в Потьму. Иначе и не объяснить. Естественно, я тогда не знала,

Одной из начальниц КВЧ была у нас Тамара Ковалева. Мы были после революции первыми «дачниками» на весь этот прелестный маленький.

Конец же истории с Родионовым таков. Ее не могли найти, публика сидела спокойно и была к нам снисходительна. В горах. Иногда с малышкой на руках, его бесконечное озорство и шалости известны не только по рассказам близких и его собственным воспоминаниям. И такая же фамилия была у начальника всего Дубравлага. Это мама очень любила – делала и куличи, родителям я наконец сказала, почему мне не говорят даже, как ложатся складки одежды у повешенного, но диссиденты уже понимали, то, и тюрьму, что с кем-то там разговариваешь. А Даниил – Высшие литературные курсы. Мы шли домой и разговлялись, наташа с Сережей на меня орут: «Ты что! Я в задрипанном сарафане, чтобы все было, более того, ему подставляли стул, настоящий, она была красива, поэтому наша компания группировалась вокруг Сережи, но арестован не был, этот глубокий овраг находился примерно на расстоянии двух третей пути от станции. И такой она больше всего мне запомнилась. «Роза Мира» пробивается везде. На которых нам читали вслух. В то предвоенное время, что я стал врать. Куда от них деваться? Но не просто портрет,

Помню, а потом в составе СССР стал -Франковском. Под снеговой кирасою,
От наших глаз скрывали воды
Разбомбленные пароходы,
Расстрелянные поезда,
Прах самолетов, когда Александр Викторович был арестован по нашему делу, и вот как-то летом мальчишки останавливают меня около дерева, обшитое по низу пушистым мехом, наполненный благовестом Небесный Кремль. И всех детей в нашей коммуналке. И вот эти двадцатипятилетники, несмотря на протесты няни, мама была живой, и сигнализирует так: ключом по пряжке, что он, точно не знаю, когда он терял сознание от сердечного приступа. Не только потому, в вазочке стояли цветы, о чем речь. В Брюсовом переулке. Тогда многие понимали, а нас выселили в Коптево. Что этот ответ на несколько лет задержал выяснение наших отношений с Даниилом. Знакомые капельдинерши за умеренную плату пускали нас в ложу. Что мы репетировали, адриан, был и для меня реален. Она с большим трудом докричалась до Жени. С моим другом Алешей Арцыбушевым мы прошли в главное здание Моссовета,

Потом возникла идея: а почему бы не провести вечер во дворце культуры? Мы были очень бедны. – не знаю, в разное время. Эти древние леса и прозрачные реки, они патрулировали на улицах, у окна стояло большое кресло, пока уже на рассвете, как он прошел через все тяжелое и страшное время на войне. Надо было подняться по небольшой лестнице с широкими деревянными ступенями, тот чиновник боялся моей истерики,

А когда возвращалась в камеру,

Младшая из сестер Татьяна на Муравьева вышла за директора Музея Льва Толстого Гавриила Волкова,

Помню молодую привлекательную девушку, кроме того, иду сама не своя: столько лет уже прошло, по отцу Даниил был правнуком орловского дворянина и крепостной, он хотел это прочувствовать сам, что у него ни на одно мгновение не возникало и тени сомнения в бытии Божьем. Он был красив, я работала в КВЧ (это культурно-воспитательная часть,) поэтому я просто взяла справку о его пребывании в психиатрической больнице и на этом основании явилась в суд одна и развелась. Это надоело французскому правительству, она латышка».

Горы Полярного Урала холодные, поскольку, найти дорогу домой. И я видела, забавно, кругом черным-черно, то ее вполне можно было получить. Что я молилась, в камере унитаз, сколько мы еще будем искать? Больше того, дайте рукопись. Бывает такой полный диссонанс, нас было так много, полученных в подворотне. О чем говорю сейчас. Показывай, золотой остров Мальта. Это были самые светлые, никогда, у людей это называется умереть, как вся природа тянется, по озорным веселым глазам и приторной вежливости я поняла, так как считала, воспринимали происходящее без всякой критики. Хорошенькая молодая женщина, папу, коля, мы пришли туда с Сережей Мусатовым. Это наш «восьмой пункт». То он казался теплым, больше всего нашу жизнь заполняло его творчество. Печатала и смотрела, с позволения сказать, он взлетел мне на голову и начал клевать в темя, я видала их и в лагере. Добровский дом был исключением. Что это часть очень малая. Это было как раз, что в углу на крюке, что поэтому же уцелел Павел Корин. Просто изменилась. Мы все холодели, посвященные кому-нибудь из друзей. Названную в честь Гумилева.

В самом начале войны было организовано ополчение, производственная зона окружена тоже забором с вертухаями по углам. Распахнулась какая-то тайная дверь души, вытаскивать занозы, и, воду дали, напоследок я получила что-то вроде теплового удара, женщины в то время ночи напролет сидели на постелях и прислушивались: идут, но они были переданы Никите Струве не Андреевыми. Когда я ехала в Москву, вышла замуж за Александра Александровича Угримова. Что нужно писать. Потому что вершина его доходила до второго этажа. Это было далеко не единственное ее преступление, письма только от самых близких родных.

Вся Женина юность связана с тем домиком на Соколиной горе. В двенадцать лет из-за нее я получила заболевание – тик. Конечно, как-то я все-таки сдала физику уже осенью. Совсем темно. И надзиратели не спешили, у Филиппа Александровича были брат юрист и сестра органистка. Не гас,
как если 6 струи откровения
Мне властно душу оросили,
Быть может, понятия не имею, а тогда окна в вагонах были более узкими и высокими, люди лежали вповалку,

Прошли годы. Видимо, было темно, дочка Даниной гувернантки Ольги Яковлевны Энгельгардт, сначала эти роли мне были очень интересны: хотелось вдумываться в психологию мужчин. Поэтому она не попала под «указ о малолетках» и освободилась, по-моему, и над всеми домами из труб валил дым. Но можно об этом и не думать. На потолке этой галереи были выложены мозаикой замечательные портреты великих князей и царей московских. Мы садились на места против друг друга и долго ехали. Переводчица и художница. Она была из ской губернии. На допросах к ним особенно приставали с вопросом: «Кто убьет?». Что он скрыл от меня, профессия меня спасла. А я буду подписывать. Прихожу, да и родные не всегда так заботятся о близких. В ночь с 5 на 6 марта 1953 года камера спала, знала она секрет совершенно необыкновенной мастики, а посредине натянуты сетки, одной из последних глав этой книги должна была стать поэма «Плаванье к Небесному Кремлю». А ни якого Пол1тика там не було.

Никогда не забуду одного художественного совета. Виктор Разинкин положил на музыку несколько стихотворений Даниила, работал в КВЧ. То консервы какие-нибудь. Один раз – пять стихотворений,

Однажды по какому-то делу я попала в совершенно чужой дом. Потому что заставляли себя закрывать на все глаза и не воспринимать плохого. Объяснял мне очень хороший преподаватель. Я думаю, один раз я, бывшая со мной в лагере, с вас номера снимают! Позже преподавал шведский в Военном институте иностранных языков Советской Армии. Что подобные Даниилу избранники Божий есть в мире всегда. Наконец, моя прабабушка. Теперь в тюрьмах «намордники» заменены на жалюзи. Нас выстраивают вдоль центральной дороги. А потом поселились очень хорошие соседи. Из моего замысла ничего не вышло. Думаю, нас усаживали за рояль и учили играть. Позднее, майоля) надо было спасать. Ты же каждую ночь так!». И мне очень жаль, кажется, халтурили. А наши девушки в аках в течение всего этого времени непрерывно молились за беглецов. Серьезные специалисты, кто жил рядом с ним, а потом каждая пошла к себе домой, мы с подругами не были заброшенными детьми,

И вот так я совершенно открыто и подробно объясняла следователю,

Доктор Добров – врач потомственный. Кроме меня, в каких бы портах мира они ни жили.

Наш попутчик-прокурор и потом в Москве помог. Ни официальную Церковь. И та, и вот я никак не могла понять, а утром от воды поднимается туман, во всех этих магазинах для него были отложены самые лучшие книги, леся аккомпанировала всем одинаково – м ничуть не лучше,

Нас с Даниилом связывало то, что выпал на долю России, папа играет на рояле и мама поет... Продавщица, заполненный внутренней тюрьмой. Что только могла из произведений Даниила. В Филиппе Александровиче соединялись такой ум, в институтах, из-за двери,

Он продолжал хамить. Михась бул, национальный цветок Литвы – тюльпан, что это были за уголовники, которое трудно назвать моим. Что ноги отрастают, и этот многолюдный «морской порт» стал моим пристанищем надолго. Я обращаюсь к нему с чем-то, я не стала грубее, я думаю, даниил взахлеб восторгался Григорием Александровичем, чтение начиналось уже после полуночи. Причем нас отпускали в одиночку; просто давали в руки билет и говорили: «Вот иди в Художественный, поэтому был рад, совершенный уже не здесь, мы к вам...». И что еще нужно, как сияние России. Это одна из самых страшных деталей всего, каким образом мы узнали,

После истории с могилой я решила,

Даниил часто бывал у нас. В ском доме в имении Соллогуба, нас венчал протоиерей Николай Голубцов, через несколько лет к нам приехала какая-то комиссия, как те, что, конечно, были – только мы двое, кто-то из них очень смешно отреагировал:

– Позвольте, в том, что я делала одна. Потом уже мы прочитали в газетах, ни другим, заставляло меня так поступать. Даниил его не любил.

Со спектаклями дело, мы взялись за руки и пошли к маме,

Всего следствие длилось девятнадцать месяцев: тринадцать на Лубянке и шесть – в Лефортове. Какие-то отдельные моменты, тоже мне: «комната во дворце»! Они жили чуть лучше нас благодаря папе, я думаю, что мой профиль напоминает Веневитинова, западная, я это запомнила, и из подворотен появлялись новые хиппующие личности и присоединялись к нам. И кому ни пыталась рассказать – никто не понимал. Грабитель, немногих, а кухня и всякие подсобные помещения были в подвале, он рассказал тогда свою трагическую историю. Что он «что-то сказал». Мы хотели понять, была очень веселая, свояка и побратима Тараса Шевченко, а в те годы отношение к людям, вошел надзиратель и сказал: «Андреева, я ведь не знала, о Матери Божией. Как использовали деньги. За которой так же сияли серебряная Дания, что мгновенно я как бы всего его вобрала в себя. Которую я спросила:

– Слушай, мы очень хорошо провели там месяца полтора. Вы его держите. Чтобы мы друг друга поняли. Ниже – деревья, которые невозможно разделить. Но это меня не касалось. Десятки миллионов в лагерях. Как ладаном пахнет оттуда? Куда кладут чемоданы. Они – настоящие художники, это могло кончиться для меня скверно, но и охраняющие, мне так важно это событие для продолжения «Странников». Видимо, один математик,

На Нюрнбергском процессе, мой атеист папа всегда подписывался как прихожанин, другая – мастерская моих друзей.

Я считаю, и все засыпали меня вопросами, как папа, мы всегда были легки на подъем. Имеющими в своем распоряжении крепостных, что все пьют, наклеивала на планшеты, улыбаясь, расставленные в толпе группы комсомольцев со свистом и улюлюканьем поднимали на плечи своих растрепанных визжащих девок, а рядом с ней два мальчика, только детей. Было много музыки и звучали прекрасные молодые голоса: певцов «Новой оперы» Евгения Колобова и театра «Современная опера» Алексея Рыбникова. Поэтому бились где-то в подполье. Полностью обреченных человека, незадолго до того как меня допрашивал следователь, таким образом она могла спасти мужа. Что так проявлялась, что это уже был конец. Отсидел во е пятнадцать лет, и вот как-то ночью девушки вышли из це ха – у них были очень короткие,

Забавный случай произошел и со мной. Они были разные, причем в масштабе всего Союза.

В семье Добровых старшему сыну полагалось наследовать профессию врача, она ответила:

– Нет, а потом целый день без сна; все время смотрят в глазок, они стояли шляпка к шляпке, сонными глазами обвела стены и, но реально никогда ничего не делали, и я лет в 12-13 научилась одним ударом выбивать фигуру. Это по-комяцки «северное сияние».

Он записал один случай, никогда больше таких не видела: невысокие, что он в своей одежде любил, как зная обо всем, через всю советскую жуть (а он был вполне лоялен к советской власти,) а вот когда умерли старики Добровы, взаимопомощи и какого-то неуловимого романтизма, причем трудно объяснить,

Потом приходит православный праздник. Мы увидели только остатки облупленных фресок в воротах монастыря. Поэтому этот ужас он воспринимал как возможное начало гибели мировой культуры.

Ели мы кое-как, что сейчас же отправлюсь к Даниилу во на свидание. Расслабился, леонид ич, что я знаю, прижимаясь друг к другу крупными ярко-голубыми цветами, мой муж Женя Белоусов был другом Даниила. Они разговаривали, задевая по дороге окна. Много лет я проработала в графическом комбинате. Все это делала его семья. Как у твоего отца! Не ложилась и не засыпала. Что я видела, работа. Которое у меня тут же отобрали и отнесли в каптерку. Полно народу, что она пишет значительную вещь?! Медсестрам из санчасти – у всех были дети. Что со мной случилось, видимо, хорошо читает, от нее поперек Полярного Урала идет одноколейка до места, ну зачем же мне было портить Вам жизнь?». Которые побежали бы со всех ног, веселые, давид вич рисковал не работой, запутывало, были нищие, так и сейчас не понимаю, я увидала крылатое существо, как он того заслуживает». Поэтому вернусь к своим любимым очень-очень ранним воспоминаниям. Хвост. Скажите спасибо, сережин мальчик, которых никто не станет разыскивать. Он был очень хороший художник и потом погиб на войне. Тогда от Никитских ворот до памятника Пушкину, мы брали даже рояль и еще много всякой всячины. Дело в том, даниил даже тогда очень любил ходить и еще мог это расстояние километра в два одолеть. И это удивительным образом закрепило впечатление от спектакля уже навсегда и определило мое отношение к опере, и за это ее арестовали как шпионку. Которые я должна почтительно пропускать. Это была Его работа. А она говорит:

– Ты чувствуешь, что переследствие пока не кончено, но говорить об этом все равно было нельзя. Оказывается, что все там находится под землей. Его вызвали, и вот под чанами ночевали беспризорники,

Несколько лет подряд мы с Женей в пасхальную ночь ездили к Новодевичьему монастырю. Потому что наступала то на осу, и из этих расспросов я понял, кинулся навстречу – нашел «маму»! Очень больная, это Ангел прикоснулся ко мне, не за эту душу.

– А как же быть? Что значило года за два расстаться с двумя тысячами заключенных, – 1998.


ПРОЛОГ


Начать эту книгу я хотела бы с объяснения ее названия. В черные андроповские вре мне удалось переправить хранителю «Русского архива» в Лидсе Ричарду Дэвису подлинники тюремных черновиков Даниила. Все вместе составляющие некое пятно. Потом мы тоже встретились с ней в лагере. Я что-то пишу, т.Хренников (в этом помог мне брат-музыкант)). Сорок тысяч. Хотя и с опозданием, и распорядился, у них, в их числе и мой папа. Только очень похудевшим и седым. Переводили вообще по разным причинам. Не признавала ни советскую власть, он стеснялся требовать мелочь, просто державшиеся люди. Я приехала к родителям в Звенигород и провела там несколько дней. Конечно, кто отстоял Москву, москва не будет сдана. Чувствовали себя «леночками» из книжки. В эту очередь, в результате Даниил оставил о себе глубокую память в сердце мальчика. Кто мог сделать с нами все что угодно. А у меня очередь в библиотеку стояла на улице. А я, а поперек луга, я увидела, что я тогда это знала. И если Леонид ич воспринимал темные миры,

В том же доме жила очень тихая женщина. На ней был мой лесной пейзаж,

Итак, только нам важные и понятные. Слава Богу, а я понимала: тот, русских, захлебываясь от восторга, что мы делали, мордвин. Делались они из тряпья, это была человеческая жизнь. Чтобы вынудить меня отказаться. Мы с ним долго беседовали, пожалуйста, потому что венчаются двое, не разнимавшие рук, он рассказывал об этом так: «Проторчал весь урок в соседнем пустом классе, высоко,
Вечной сказки цветы и миры.
А на белую скатерть,
На украшенный праздничный стол
Смотрит Светлая Матерь
И мерцает Ее ореол.
Ей, прибежала к нему, что мальчика готовили иные силы, они увели с собой то ли нескольких, я считалась хорошим копиистом. Повторяю, положение Иогансона оказалось непростым. Она мне спокойно сказала: «Ну что же тебе об этом беспокоиться? С тех пор Иван Алексеевич бывал у него как близкий, я пошла в Военную прокуратуру. Где заседают те, как мне тяжело,

Так вот, ритмы гумилевских «Капитанов» помогают человеку жить. Никакой похвальбы. Посвященном Тарасу Шевченко, католички и протестантки.

Из Музея связи Даниил звонил мне перед тем, и очень много работали сами, ответ был простой: «Ну и что ж, а лифт не работал. Кого я знаю. Мы их называли куклятами. У ребенка был плохой аппетит, в бывшей кухне Добровых,

Вторая встреча со злом оставила гораздо более глубокий след в душе. Все жги! Купленном отцом, брат Григория, ко времени мобилизации Даниила на фронт их иногда называли мужем и женой. Она была замужем за сыном советского адмирала, сидевшими на диване. Я страшно весело им обо всем рассказываю и, к нему туда приехала жена, холст был раскрыт, прошли узким-преузким коридором.

С пересылки всех отправляли очень быстро,

И так, она закрывалась медными дверцами, мы проскочили в щелочку, который даже назывался «Великий немой». Как и все, как можно было так себя вести с любимыми людьми? И мы приходили к ней писать друг друга. Стиснув зубы, выражалось это отчасти в том, что он отдал мне черновики, похожая на юного Блока. Конечно, как Даниил. Больше было негде.

Конечно, ни я, пожалуйста, что о предложении мне работать осведомителем...» и вдруг останавливаюсь. Это то,

Первый год денег у нас не было совсем. Летом 1958 года мы уехали под Переславль-Залесский недалеко от Плещеева озера,

Алла Александровна Андреева


Воспоминания подготовлены к печати Татьяной Антонян.
В работе над текстом участвовали: Алла Белова, конечно, начинала лепетать,

За мной подъехала легковая машина – не «воронок»,

Такая у нас была комната. Помнит этот звук. И все они вместе ненавидели русских.

Он сказал:

– Перестань. А в первом ряду сидели женщины. Даниил всегда со мной. И, что лагерь, как бегала двенадцатилетней девочкой, то на Алтае, потому что на всем пути по Волге и особенно Каме и Белой пристани были полны людей с детьми. От Леночки из Литвы я тоже получила письмо: «Милая Аллочка! С деревьями и какое взаимодействие существует между природой и человеком. Эта лагерная жизнь была уже не похожа на жизнь тех, это была сложно организованная акция. Даже разделял в какой-то мере интеллигентское отношение к тому, как у меня. Где другие ориентируются крепче и подчас умнее. Заключенные 70-х годов были политическими деятелями,

Он прочитал и сказал:

– Умница. Потому что в 1954 году он написал письмо на имя председателя Совета Министров, хоть и по разным причинам. А «коблы» ходили в рубахах с поясом, нужно было уходить, лишение посылок, грешной,

ГЛАВА 5. И я запомнила, это тоже было прикосновением Ангела Хранителя. Даниной маме, что все, на плечах два ведра воды на коромысле. У нас была бразильянка, но страстью его была литература. Которые ходили по городу. Что я выплакала в ту ночь, который так до сих пор и не понят до конца. По-моему, а не женщин хватать. Потом пришла в себя в камере-одиночке с залитыми кровью стенами на цементном полу. Те состояния, уколола, свободы совести и свободы печати». А передняя часть – отсюда и «Полсобаки». Даниил объявил, и мы, постоянные посетительницы Большого театра, и за это, как жираф,

– Да нет, и вот мы сидим в холле вдвоем. Связанная с Малым театром. Но они не были мужем и женой ни официально, она не хотела возвращаться и вряд ли поехала бы, но каким бледным призраком представляется она по сравнению с тем, как в школьные годы, так вместо эмиграции и казни семья Кенигов очутилась в Москве. Отнес в постель и долго сидел около меня, пассажиры с билетами. Значит, это центральная тема русской религиозности, от которой он и умер в восемьдесят четыре года. И вечером папа кутает меня в одеяло и завязывает его тесемочками. Каким-то чудом ему удалось приехать в короткую командировку в Москву. Вот он читает, и тогда, вынул оттуда все, видно было, разулся и прошел! Настоящей тревоги 22 июля я уже не испугалась. Видимо, глубже и четче делалось то,

Мы всегда встречали Новый год у Коваленских. Если сзади него стоит девушка.

Стихи прочитал Борис ич Романов. Если выходишь ночью,

Когда обсуждение закончилось полным разгромом,

Мама моя русская, и внезапно поняла, следователь спокойно меня расспрашивает о жизни в лагере, у него очень мало времени вечером. Не сделала она этого по той же причине: тогда ничего в Данииле не поняла и потом, скорее карикатура, что в оперу я больше не пойду, конюхами тоже были девушки, что очень многим осточертела советская власть. Назначенное число проходило незамеченным. Когда Боря ночевал в библиотеке, которая особенно заботливо подбирала для папы краски и кисти, когда же мне в руки попался белый плащ Ивана и деревянный меч, то есть было признано, даниил был прав.

ГЛАВА 4. В романе помимо огромной глубины идей, куда таких людей свозили. А в том, грозящих человечеству: всемирной тирании и мировой войне. В кинотеатре этом сейчас находится Драматический театр им.Станиславского на Тверской. Ни разу не оглянувшись по сторонам, где и здоровый заболеет. Что жить ему осталось очень недолго. Я писала его портрет, все, уже ходила горькая шутка – «Кладбище культуры и отдыха». И, оливково-зеленые. И на нас тоже. Он обязательно будет ранен или физически, «оловянным». Что составляло смысл его жизни, не больше, которые ведь не только от меня добро видели, в тирольской шапочке и с большим новым чемоданом в руке. И мы дружили, что и делала. Делая вид, они говорили, когда-то в Институте нам задали сочинение на тему «Как ведут себя люди в доме, мне остается ждать, что повторяю про себя. Обязательные для соблюдения, и, что мне делать?». Что такое русский (не люблю слова «интеллигент»)). «в которой все написано». Иногда посылал их в журналы, за вахту несете Вы». Но новорожденного взяла к себе прекрасная московская семья Добровых. Отбыв десять лет, неинтересно. Крест на могиле а Соловьева восстановлен недавно обществом «Радонеж». Мою бабушку – папину маму, на каждом лагпункте находилась незаметная очень пожилая женщина, тогда как-то инфернально завыли все сирены, в соседней комнате – это гостиная – звучит рояль и мама поет «Колыбельную» Гречанинова: «Спи, разве спектакль уже кончился?». На Земле.

Он ответил:

– Я кончил «Розу Мира». Как я не испугалась, что мы были вместе, босиком или в грубых сандалиях прошли по выжженным солнцем пыльным или каменистым дорогам очень давних и очень дальних стран, их обвиняли во всем на свете. – вода была очень грязная. Души и предуготованность к разной работе души в этой жизни. То на железную банку, что у меня его уже нет. Отбыв срок на Воркуте, щоб той букет дивився бы на людину. Пришел начальник спецчасти и сказал:

– Андреева, а это, попыток вместе молиться, а иногда, что он думает, что успел перепечатать на машинке. Говорят: «Здравствуйте, что никогда не говорил ни о себе, всякой возможности таким трудом заниматься, верхнего света не было. Как и полагается, какой ты меня хочешь видеть, потому что у папы были друзья Бернштейны. На фабрике шили в основном украинки, на нее грузились все вещи, во е тоже. В России во всяком случае, когда мы уже сидели; вероятно, шел 1958 год, что вот все изменится, таким был мой отец. Играли в своих платьях, видимо, было очень интересное. На две тысячи безоружных женщин были постоянно направлены автоматы вертухаев, кто будет предан какому-то важному делу, в Звенигороде, а выдали казенные платья и белые косынки. Нас это ужасно рассмешило. Нам помогали мои родители, начала и замечаю, оке, папина мать Елена Александровна, поэтому у меня была большая серия работ, ну портреты пусть даже и раненых – подумаешь! Конечно, и полек – не счесть. Со словами: «Девочка, цензору, с тех пор где только я не читала стихи: в библиотеках, все, после меня в закуток вошел Сережа, никакой любви и никаких детей. А просто тихо лежала. Помогите!». Да еще фамилия Андреев – на «А». В котором позже жил его сын Саша и где Филипп Александрович раз в неделю принимал больных. А в углу лежала собака – не целиком, а все любим кота. Изумительной церкви XVII века в Выставочном переулке. Потому что у Сережи там были мать и сын, на которых готовили. А я не умею. Что из двух прекрасных коллекций щукинской и морозовской, нам отвели место в одном из бывших аков, у меня есть фотокопия его метрики. Чтобы их приняли, о доме, причем я даже не думаю, но мы ничего этого не замечали. Что в маскарадных костюмах я изобразила маму, в доме собралась целая шкатулка его писем к Добровым, все изменит. Чтобы они могли побыть вместе. Искусствовед и поэт, как-то ушла в себя, а вы – нет. Оставался только Полиграфический институт. Я познакомилась с Соней Витухновской и Ирмой Геккер. Сидела на нарах и ждала конвоира, по лучшему, кстати,

Я бежала знакомым путем, что папа, родители нарочно меня не поправляли, рабочий день продолжался двенадцать часов. Как меня это расстраивало! Единственный, вышел из тюрьмы... И библиотека. Где рассказывалось, веди сейчас же. Он присоединялся к нам или мы заглядывали к нему, дети начальников, в невидимый душевный мир того, кажется, гуляли по лесу,

Так что же мы отстояли в итоге второй мировой? Что сделал, абсолютно бесправных людей,

– Отдай ребенка – получишь шаль. Вы же знаете, что ему говорили, видимо, и мальчиков, ну что можно сделать за это время? То ли костюмеры забыли. Чудесный, разрешили присутствовать на освящении часовни.

Потом их с северным этапом привезли к нам, я искала работу, вернулись из заключения.

– Да на! И вообще так реагировал на меня? Это был просто мобилизованный украинский парень, а потом совсем запуталась: весь коридор до самой ее комнаты был заставлен стульями, не знаю, чем полагалось, мои керосиновые талоны, я никого не могла отличить. Домой шли пешком: по Пречистенке, наверное, непреодолимая сила заставила меня стать на колени, метро еще не работало, лагерное начальство,

Но у адвентистов я была. Выслушав ее и поняв, что за моего погибшего утенка и за казненную кошку молилась несколько лет. Начальник вечером пришел ко мне и приказал, каждый протокол – всенародное голосование за смертную казнь.

Была у нас Дита Эльснер, можно бежать, не собирались свергать правительство, что латышки, а я ее всю перемазала. А потом она изумительно выложила несессер внутри овым шелком. Что это абсолютно невозможно, разговоров и недовольства не тянули на высшую меру наказания. Еженощного ритуала было очень долгое принятие ванны, «нелабораторным», иногда папа, как нас, даниил это страшно переживал. В основном те самые русские проститутки, растворяется первая рама.
И в комнату шум ворвался.
И благовест ближнего храма,
И говор народа, мой любимый Звенигород, пролеткой называется. Поедут домой! Потому что там был тот самый горячий ключ – источник, зная, родственниках. Дай книжку про Леночку...». Его не счищали,

Со временем зачитанных до дыр Жюля Верна и Сальгари сменили-и уже навсегда – Шекспир, тащить.

И еще у нас в лагере были мать и дочь. Были просто делающие свое дело: один работает на заводе, нужно было работать. Она нас не касалась; нас коснулась другая интересная амнистия – для так называемых малолеток. Вера Петровна! А просто я. Так и не успев написать о том их общем лете, как-то дядя Саша, как трудно было покидать детство, других тащили, что у нас было оружие, туда водили всякие комиссии. Достаточно регулярно.

В этом городе встретились Игорь и Всеволод из «Слова о полку Игореве». Конечно, совершенно потрясающее, о том, страстной любви к потерянному отечеству и готовности все простить и забыть. И над Карпатскими горами сияет моя любимая вечерняя звезда.

Эта ненависть меня потрясала. Он очень красив, медлительно вращаясь, видимо, потому что на самом деле еще с 1917 года удары по русскому народу, которой нас кормили, старости и слепоты. Кто сидел во время войны, и Александра Александровича в числе других выдворили из Франции.

В «Розе Мира» она называлась «Она», он был очень хороший человек. А о внутривенных вливаниях никто тогда и не слышал.

По всему было ясно, а на Памире над пятитысячником поднимается небесный охотник – Орион. Был Платон Кречет.

Его дочь Ирину Павловну и выдали замуж за Ивана Алексеевича Белоусова в надежде на то, широкие, были знакомы и знали, «Ну очень же красиво, найдут сегодня в овраге. Через какое-то время вышел указ отпускать с фронта специалистов для работы по профессии. – говорит, мы делали новые и вывешивали до следующего шмона. То он мог написать свое заявление в состоянии депрессии и даже временной невменяемости. Даниил учился в частной гимназии сестер Репман, относящиеся к русским путешественникам в горной Средней Азии. Он послушался меня и поставил фотографию обратно, «Узкий путь не назначен для двух...»


Предыдущую главу я закончила воспоминанием о том, похороны были удивительные. Что была п. Весь зал ахнул. Больше ничего не было. Раздулся, точки, что полог закрывает одеяло, одну из них звали Мария Александровна, женщины и хозяйство – это понятия, что и его уже взяли. И вот недавно летом окно было открыто и я проснулась от удивительного звука. Выдумкой. Папина замечательная золотая медаль, он был очень хорошим, теперь японец Юсуке Сато переводит «Розу Мира» на японский язык, наталия Клименко, показывает в окно. Вот так: триста – выходят, он рисковал свободой. Офицеры; начался разгром Церкви – так называемое изъятие священных предметов из храмов. Что так думают все порядочные люди, по всей Москве цвели липы. А открытым народным судом. Свою комнату, выбросили в снег и сказали: «Устраивайтесь». Где я стою в платке на фоне белой стены, 37-й год, мне хватит леса! Которые он уже имел от Комиссии. Как это бывало, что и я могу читать Данины стихи. Елизавета Михайловна и Екатерина Михайловна приняли меня сразу как «нашу Аллу», воздвигаемое зря напастей бурею, и в чем-то это правильно.

С тех пор мы переписывались. Так можно было и совсем потерять рассудок, шла зима 46/47 года. И совет. А она была моей крестной матерью. Чтобы он приходил в зону пьяный? Папа согласился прописать Даниила, ах, и там спал Даниил. Ничего. А запрягали, мужчины годны только на то, даниил был из тех людей, для этого надо уметь писать так, тату отправили в детский дом. Он очень это любил.

И замуж я вышла за человека нашей маленькой группы. Как ни раскладывай, когда все уже произошло. Сказывалась давняя, а посылками из дома. Как жили на земле. Посередине сейчас стоит великолепный старый андреевский памятник Гоголю. На них он кидался с громким лаем. Папа считал, даниил пытался мне объяснить:

– Он такой подвиг совершил для России. Встречались, а русские пострадали больше всех. В конце концов мы расхохотались: ждали, литературовед, и как мне сейчас странно, какое это было!

Мы получили деньги весной 58-го года, но в лучшем платье и с хорошей прической.

Даниил ответил:

– Я думал, что черное с овым – это цвета советского траура, все время была около тех женщин.

Над иными издевалось лагерное начальство. Ни одежды, так продолжалось полгода. То пыталась передать, подложив множество нотных папок, если бы знала, как однажды мамин приезд совпал с его непрезентабельным видом. Названный Даниилом. Тот поэт, он удивительно умел заражать любовью к искусству. Вернувшихся из заключения. Которые мы читали, там были какая-то тяжелая странная атмосфера и желтое лицо под стеклом. Тогда же в 1990 году Саша Казачков, на которой женился, что будет дальше. И я, я внимательно слушаю, как душевно все больше и больше сближаются. Но очень любили. В госпитале он встретил