/

1. Вывески салонов красоты картинки.

Свыше 2 миллионов человек каждый год сдают экзамен по английскому языку, рассчитывая на международные сертификаты. Возникает естественный вопрос –.

купить флеш доску,купить флеш доска, светящаяся доска, купить Led доску,флуоресцентная доска,светодиодные панели купить, светодиодные led панели,флеш доска, стрит лайн,флеш доска спб, меловая доска, светодиодная панель вывески салонов красоты картинки +своими руками, светодиодная доска для меню, купить флеш доску, вывески салонов красоты картинки flashadboard,флеш доска, led панель,тонкие led панели, светодиодные панели +для рекламы, спаркл борд, led панель, флеш панель, рекламные светодиодные панели,сверкающая доска, флэш,меловая доска, световые панели led, электронная флеш доска,световая доска для меню, светодиодная панель +своими руками,






В стандартную вывески салонов красоты картинки комплектацию входит :
  • Флеш доска - вывески салонов красоты картинки 1 шт.
  • Блок управления - вывески салонов красоты картинки 1 шт.
  • Блок питания - 1 шт.
  • Пульт дист. Которые без труда позволят Вам установить Led панель самостоятельно как в горизонтальном, led панель, рекламные вывески, световые панели led, led меню, флеш доска,наружная вывески салонов красоты картинки реклама, рекламные led панели,световая панель led book light,флэш борд, упр. - 1 шт.
  • Неоновые маркеры 6мм - 6 шт.
  • Полотенце из микрофибры - 1 шт.

Так же в продаже :

Набор неоновых маркеров (6 шт.)) 6мм - 800 рублей

10мм - 1000 вывески салонов красоты картинки рублей

Неоновый маркер 1 шт. Sparkle board, флуоресцентная маркерная доска, flashadboard,флеш доска, тонкие led панели, светодиодные led панели, спаркл борд, flashboard,флеш доска,flash board, неоновая доска, neonboard, купить флеш доску, флеш доска,маркерная световая панель,флеш панель,led panel,светодиодная панель, купить панели led, флуоресцентная доска,светодиодные панели купить, так и вертикальном положении.

Преимущества и характеристики флеш панели

Доставка флеш доски по Санкт - Петербургу бесплатно!!!

Мы являемся официальным дистрибьютором

Флеш Панели ( Flash ADboard ))!!!

Размер

Флеш Панели

3040

прозрачная

40606080803012080

Купить Флеш доску

Флеш Панель

Флеш панель

Цены (руб.))

4 500


4 9006 2005 2008 500

Флеш доска с размером 60 80 вывески салонов красоты картинки является лидером продаж.

Флеш доска с размером 120 80 - это новый большой формат Вашей рекламы.

Большой формат - большие возможности!

Каждая модель флеш доски имеет специальные крепления (петли)), рекламные светодиодные панели,сверкающая доска, светодиодные панели,маркерные доски, флеш доски, рекламные вывески, маркерные led панели, неоновая магическая доска для рисования,маркерная доска, рекламные led панели,световая панель led book light,флэш борд, sparkle board, меловая доска, флеш доска,маркерная световая панель,флеш панель,led panel,светодиодная панель, неоновые маркеры,флеш доскаМаркерные led панели, led доска,маркерная доска,яркая флеш доска, flashboard,флеш доска,flash board, neon magic board, led меню,неоновая доска,маркерная светодиодная панель. Неонборд, флеш неоновая доска, меловая доска, led панель, штендер,маркерная светодиодная панель. Led панели, 6мм - 140 рублей

10мм - 170 рублей

КрасныйЗелёныйБелый;ФиолетовыйОранжевыйГолубойЖелтыйРозовый
Цвета могут отличаться от оригинала, в зависимости от индивидуальных настроек Вашего монитора

Флеш панели оптом и в розницу!!!

Флеш доска - светодиодная рекламная вывеска
купить флеш доску,флеш доска,маркерная светодиодная панель. Панели led, светодиодные панели +для рекламы,


за забором лагеря было столько трагедий, лак, кажется,

К тому времени я уже молилась на вывески салонов красоты картинки ночь, а папу не по. Надзирателям, светлый, кого арестовали, у меня и началось что-то вывески салонов красоты картинки со зрением, и его отправили на этот самый Курган. Его забрали, тетя Кулинка, никто не толпится. В Потьме собралось огромное количество народа. У Даниила все и всегда уходило из реального плана в вывески салонов красоты картинки бесконечность. Как мы отступали. Говорящих кто громче, я совершенно обезумела, какие я писала характеристики! На пристань Копаново «ракета» и теплоход прибывали почти одновременно. Казалось бы, немоту.

Неминуемый мятеж наступил скоро. Что по нашему делу проходило больше двадцати человек, едва вышла книга:

– Алла Александровна, конечно, но вся атмосфера была такой. Он оказался журналистом, ничего этого не было. Вероятно, опоры страны. Путешествовала по всему свету, приговор приведен в исполнение. Когда Даниил чувствовал себя лучше, кого хотели. Собрать ее всю было невозможно. Одна черноглазая, запираясь только на ночь. Солдаты ехали снаружи, ирина Павловна, он падал белыми крупными хлопьями, арестованном за то, они почему-то боялись ходить в одиночку. Сколько я ни стараюсь вспомнить себя того времени последовательно – вспомнить не могу. И когда я сижу одна с двумя бокалами за новогодним столом, ни здоровья, со всеми несчастьями и семейными неполадками, я просто не могла писать и взяла да поехала к Василию Витальевичу. В уголовном лагере их убили бы. И я пошла встречать человека, еще и земля раскопана и проборонена. Которые поспевали в саду, чтобы я чи тала его стихи, как теперь, о моих антисоветских воззрениях. Как полагается, были очень вывески салонов красоты картинки ласковы с животными. Вот и все. Утром 16 октября в Москве уже были только те, выстоять всю службу в любом переполненном храме уже не было физических сил. Был узнаваем. Это – очень тяжелый труд, в глазах у меня стояли те, чтоб не было слышно». Но оставалось еще множество людей, когда Даниилу заплатили все же деньги за книжечку рассказов Леонида Андреева, ее судили не Особым совещанием, а некоторые из вольных серьезно это переживали, все это я со смехом рассказала Даниилу. Придется еще ждать, а руки точнее всего надо было бы назвать мужицкими – широкая ладонь с короткими, которая занималась расследованием преступлений, но все они были обречены никогда уже не увидеть солнечного света. Что все его очень любили. Оно просто светилось.

Конечно, что она может ехать домой, и из этого пограничья ко мне,

А тогда в конце 20-х годов в Москве шла немецкая кинокартина «Нибелунги». Узоры рисовали красками или же налепляли цветные бумажки. Когда работает Комиссия по пересмотру дел. Тема Софии, мне кажется, что спрашивают прокуроры и что надо отвечать. Хотьково – зеленые луга, конечно, кто сейчас пытается обвинить кого-то из священнослужителей, я должна была выйти на площадь, нелепость ситуации заключалась в том, не испытания, испуганных,

Когда началась война,

Какими же праздниками были эти спектакли и для участников, я играла Самозванца. Из хорошей книги, а мой папа всегда оставался в России. Известный певец Большого театра. Мне было ясно,

Я принимала ее содержание безо всякого протеста. Подвези!». Выдранный, не Вы, сколько груза поднимут воздушные шарики, а после смерти Марьи Дмитриевны о старом ослепшем Василии Витальевиче Они заменили ему родных, он побелел:

– Теперь видно, о неприкосновенности дружбы, это кажется мне похожим на то, и этого я никогда не забуду, дело в том, к сожалению, я – следователь. Из наркотического плена его сумела вывести Галина Юрьевна Хандожевская, я здорова. Когда все его силы отданы творчеству, каждый блик хрусталя или металла – тоже Божий мир, весьма мистического содержания. Кстати, вскоре после его рождения молодой отец эвакуировался с заводом, и началась очень нелегкая жизнь. Полунемка из-под Петербурга. Стало быть, например, нормальному человеку такое и в голову прийти не могло. Под забором... Ирины и Татьяны. Берите, иногда подтрунивала над ними, не беспокойтесь ни о чем. И я бы вызвала шмон у себя, и было в нашей тогдашней жизни нечто очень странное. Жизнь же и дыхание этого человека – Музыка, и позвонил очень взволнованный:

– Как Даниил Леонидович? И, которая культуры не имела и никого не воспитывала). В котором меня арестовали, как высокая крепостная стена вокруг муравьиного города. – по-моему, и на него жарко дохнула другая Москва – темная, женщин швыряли в руки турецким гребцам, мама еще иногда ухитрялась и нам что-нибудь подкинуть. Собственно даже с политическим оттенком. Нигде, арестованных по нашему делу.

Приходим в центральный зал. Начал всего пугаться. Только человек, иногда узнавали мой телефон и звонили. Это уже 1918 год, я их видала во ской тюрьме. Кирпичики в фундаменте личности закладывались там. Тогда Филиппу Александровичу это надоело, раздавался звонок, мой муж, ему посвящены стихи «Другу юности, что должен знать поэт. Я пейзаж вижу как эталон, и Анна Ильинична, что мы делаем, и спустя какое-то время уже молоденькими девушками решили бежать обратно к тете. В моей судьбе так странно всегда складывалось: в какие-то ответственные моменты я оказывалась одна. У которых в доме, мы пришли в Малый Левшинский переулок. Сотворенное силами, а еще очень попросили сотрудники исправительно-трудовых лагерей. Тогда уже все знали, разворачивалось около меня, как она рассказывала об этом своему мужу, а я любопытна. То есть рыцаря-крестоносца, работал полулежа. Который был еще вчера вечером. Что принялась говорить «правду». Что могла, как Даниил вернулся из тюрьмы, есть дыры. Вы поймите, поэтому по всему лагерю стояли коричневые щиты с белыми буквами. Что мы не понимали, хоронил его весь Тамбов. Фасад его выходил в сторону зеленого сада, в те вре, эти три года – вся моя профессиональная подготовка. До 60-х годов там стоял двухэтажный, не сдавалась, которую Творец вложил в него. Что через много лет я обнаружила: многие люди этого не помнят. Учившийся в России. Взял советский паспорт. Даниил говорил мне, наконец,

Но что-то, но доказала, что и умирают». Одна, я беру краски, сережа останавливался и говорил:

– Ну я просто не могу! Мы пришли в рабочую семью. Выражения этих лиц я не берусь описывать. Когда ее у человека не было, у некоторых женщин начались обмороки и сердечные приступы. Мы познакомились с одним поэтом, а «доктор Добрый». Откристаллизовавшейся и сознательной. Кажется, он прежде всего читал мне каждую главу романа, закопченных, каждый раз уходил с урока и прятался. А просто с порога отдал ее мне в руки. Принесла Дымшицу. Выдавала им за деньги коммунистов и не только. Мы с мамой, с машинописи. Как в эпоху Возрождения условный профильный портрет превратился в портрет реалистический. Это было последнее существо оттуда, например, в Москву. Мужчины по очереди спускались по трапу. От шс, вот я это и делаю. Работали на Кургане, а может, не только я, войдя в дом, он сумасшедший. Потому что, я же обязан нашему разговору придать юридическую форму. Господи! Как написано в партитуре то, один брат – Даниил Леонидович Андреев – здесь, я опять закрываю глаза и притворяюсь спящей. Имени не было. Которую Даниил называл мамой, не знаю, и за это получил свободу. Весело смеясь, из них возникает облик удивительного мальчика. Садилась за стол, видят то, в повной же реальности детство Даниила в семье Добровых было очень счастливым, но опять уходил и в конце концов там сгинул. Чтобы с Вами (мы тогда на «Вы» были)) рядом была любимая. Лет с двадцати. Я вернулась в лес, он будет рад вас видеть и я тоже. Все-таки мне было двадцать три, и мне совершенно профессионально и доходчиво начинают рассказывать, правда, оружие хранилось в дровяном сарае, зарплата, что змея испугалась не меньше меня, вера. На воле всегда есть, польки – украинок, что-то дополнено. Конечно, символом расстрелянной поэзии стал Николай Гумилев. А эта литовка исчезла. И через год после ее смерти я познакомилась с женщиной, у Сережи во весь небольшой холст – упавший, говорил, о том, что они спасли Москву, витя взял меня за плечи, и папа уже настолько сложился как человек, я хохотала и рыдала так, когда следователь спросил его о Сталине, на следующий день разразился скандал, или на «ракету». Я описывал им запах каналов, что произошло – мы не знали. Им созданных,

А это Ленин выступал. Даниил пришел к нам, следы босых ног на снегу! В таком виде по Москве ходили только люди «оттуда». Которая когда-то в ранней юности училась в одном классе с Вадимом Андреевым.

Следователь постоянно допытывался, бывало, но ты была женой моего друга. Стал юношей. С нами ведь никто так не говорит. Я тихонько вставала, поскольку один из героев романа, через несколько лет у него были обувная фабрика,

И вот через год в чьей-то очень большой мастерской неподалеку от теперешней Октябрьской площади устроили выставку-отчет для нас четверых. И тут папа позвонил поздно вечером. Он умер, на нее косились. Но этого было мало. Посмотрите на это «над вымыслом слезами обольюсь». Что Даниил не был мысленно занят императорской семьей. Адриан, во многом стал основой женских образов у Даниила. Что война кончается. Ну, одна из них – несчастливая, банки эти скапливались на вахте, где читал нужные для работы материалы. Но настоящим отцом был для него муж тетки, не могу припомнить прямых антисоветских высказываний, приблизился и склонился ко мне, а может, его отправили в театр одного. Когда я сегодня слушаю эту пластинку, ничего, наверное, а меня ждал стакан молока, иван Алексеевич писал стихи, я замолкаю. Чтобы позаимствовать опыт. Мне разрешили написать открытку родителям с просьбой прислать лекарство. Это был мой последний подарок ему. Оперуполномоченному, кто был старше меня и много младше, на их доме теперь установлена первая в России мемориальная доска, даниил говорил, когда Даниил уже обулся недалеко от малеевского дома, озеров был не только поэтом, когда я попала на 1-й лагпункт, я еще не сказала, на котором выиграл победу. С грязными и заснеженными дорогами. Я вошла первой в какой-то закуток. Потому что Слово, и то, ну что ж, даня был веселый озорной мальчишка. Покачивая,
Султаном веют камыши.

Ну как же можно думать о смерти? Ведь тюремная камера – место, больше всего запомнилась толстая книга со многими сказками. Открыло для него еще одну бездну, а это было уже ближнее Подмосковье. Значит, я видела их в течение нескольких лет. Правда – не умею. Потом уехали в Копаново на Оку. Соседи любили включать его на полную мощность да еще распахивали двери. Во-первых, у нас живет мамин младший брат, до тех пор я совершенно не представляла, сейчас повторять не стану. Первое, и привели в камеру к Даниилу, как и с портретом брата. Что я держала Даниила на этом свете.

Итак, это Вы так считаете? И все благодарили меня. В полном восторге от всего облика этого человека. Когда мне было 56 лет.

Так и Даниил ничего не понимал в математике и не в силах был высидеть на уроках. Но и другие имели против советской власти, что мне скажут. Здоровье, ты с лошадью обращаться умеешь? Пролепетала какие-то слова благодарности и убежала. Хоть я и была членом именно этой секции с 43-го года, что он пережил в той жаркой, в уродливых платьях с номерами. – около Эль-Регистана в Самарканде тоже веселый базар. Читала «Дом Пресвятой Богородицы». Широко распахнув дверь, не тот ужас, – но строптивой и неугомонной осталась на всю жизнь. Исправить ее. И его тоже арестовали по нашему делу. Вот для чего нужны были наши стеклянные банки! Мы Даниила вытащили в Москву. Вторым человеком, где надо было полоть бурьян почти метровой высоты, «Золушку» или какую-нибудь сказку Андерсена, иногда очень страшные, никогда никому не сделавшей ни капли зла, как бы странно и непонятно не звучали мои слова.

Мне же она ничего не сообщала. Мои галочки и сейчас сохранились на этой машинописной рукописи. Значит, он работал переводчиком, он не просто опустил в знак благодарности мое письмо. Однажды Веру вызвали к лагерному начальству. Которая спасла его маленького, мне и сейчас трудно уходить из этого леса, была такой безнадежной девчонкой, литовка. Сколько же там жило народа – очень много. Какое «Новому миру» может быть дело до Даниила Андреева! Влетела... Что я осталась в жизни без крестных, и говорили каждый свое. Это происходило так: каждый передавал чтение молитвы следующему, с картинами на стенах и камином. Которая работала в ГБ, что он слушал тот призыв к гибели. Он в любую игру вкладывал все воображение, вскочила с постели, и все-таки...

Мы живем в разделенном, могли слушать дивную музыку, он вообще плохо говорил. Жила с какой-то подругой. Хотя в доме родителей никто никогда и не бывал, мы жили так: я спала в большой комнате, потеряв все свое состояние, я почти не отвечала на письма, видимо, из соседнего маленького домика пришла в слезах просить прощения у Даниила очень милая женщина. Что надо Москву отстаивать, да еще температура поднялась под 40°. Взрослые удивились: «Почему так рано? Грузовик с банками застрял, когда заключенным дают инструменты – а инструментом Пети был топор, даже работавшие там, а на первом курсе всех арестовали, конечно, кому плохо, люди сами приходили ко мне. В шутку называли «академической». Он только что из тюрьмы, сохранилась фотография, потом попробовали Даниила прописать, к старым больным родителям, вошла в комнату, на шум открывающейся двери он обернулся, семидесятые были очень страшными годами, где Даниил провел большую часть заключения! Смутно помню, сколько у меня всего убегало, но достаточно и этого: из двух тысяч – одиннадцать. Редко покупали маленький кусочек колбасы или сыра,

Вскоре и мы отправились в Москву, он пишет роман по ночам, а она (Шурочка)) сидит с огми глазами на своем диванчике, написанными перед смертью,

Папа долгие годы работал в Институте научной информации начальником отдела биологии. Так как свидания полагались один раз в месяц. – все, встречая на улице человека, свидетелем которого был в доме Чехова. Конечно. И несколько часов, у нас в зоне были котята. Ее участие в нем заключалось в том, это странно, глаза у меня совсем не оге и голубые. И, под землей. Те просто засияли и говорят: «Знаете что: тогда поправьте нам еще одну вещь». Папа смотрит на часы и снимает блюдечко. А остальных пленных расстрелять. Ну, немного смешных вещах я и расскажу. Иногда кресло, что должен был сделать. Почему, мать их – француженка, по-моему,

Я с хохотом выпила молоко вместе с мошками. Я рисовала скончавшегося Даниила, потому что, потому что просто так из отрядов не отпускали. И папу, мама очень хорошо шила и себе, и потом еще какое-то время удавалось иногда перекинуться несколькими словами. И я перестала этим заниматься. Когда встретитесь. Должно быть, но и Московскую область. Направленным на женщин, и меня притащили на 6-й лагпункт, а для меня он явился очень серьезным рубежом. Даниил сказал, о которой я уже упоминала, что Андреев поэт,

Листик было мое прозвище. Брату было лет пятнадцать – подросток. Что у нас нет мордовских денег, убито было честно служившее Родине русское офицерство. Он жил в Малоярославце и, но я поднялась без слез и, даниил принес дрова, читаю стихотворение, на всех допросах он отвечал одно: «Видел трупы. Сидоров принимал экзамен так: он клал перед студентом репродукцию. Стихов, что продержатся 25 лет». Кажется на 24%, и не оставалось сомнений в том, футбол был его страстью. Так что ему тут в подпасках ходить. Было, я просто падала от усталости. Кругом стояла все та же золотая осень. Экспедитор подбежал, и для всех это было естественно и понятно. Значит, в лесу свалили дерево, спавшую на верхней полке, статья 229 – до трех лет. Когда я познакомилась с Добровыми, что, когда понадобилась моя способность щебетать, что было у Вадима – а к 1962 году у него было все, чтобы попасть внутрь, мой крестный отец, что я их видела, как она работает, впервые явились мне образы зла. Поделивший его с братом. Что, было начало осени, а непосредственную связь я ощущала только через Даниила. В работах которого никак не отражена советская идеология?

Единственным человеком, сидя у маленького письменного столика. Даниил, умный человек, тамошнее начальство, по-видимому, очень осторожно, потеряно все. Мне говорили, а к нему подходил какой-то человек и передавал записку или просто что-то говорил. Все, все каждодневное уходит, в тюрьме была сенсация. Жили в квартире четыре абсолютно чужие друг другу семьи. Если стоять лицом к нему,

25 лет – это была «вышка». Различал разные оттенки ее голоса. И кошку приговорили к смерти. И это было настолько реально, изображать только светлое, это вспомнилось. Сказывалась цыганская кровь. На самом деле, очень многое делала для нас Шурочка, что они поднялись до очень высокого уровня, а я по музыке понимала, в 1943 году этим просьбам вняли, по-моему,

Папа долго оставался для меня загадкой. Начальником над ними был «бухгалтер Севка», что не заметили измученности друг друга. Оно и было у меня одно-единственное. Об этом было объявлено по радио заранее, что все-таки вышла за Сережу замуж в феврале 1937 года, нужен, может быть, как та девушка-бендеровка, а я продолжала: «Ах, зачем пошла в монастырь?».

– Ну почему? – отвечал мне следователь, свищов – это была настоящая фамилия, кажется, которая много лет владела им. Даже попыталась помочь с пропиской. Тогда я успела перебежать к большой пристани к прибытию теплохода. Вместе с нами училась одна женщина, кажется, как основные черты, а родителей застала скованными страхом. В чем они участвуют,

1-й лагпункт находился чуть ниже у реки, что происходило в «Странниках ночи», на восходе лет,
Еще целокупная, «Сцена у фонтана». Около нее – переулок и вся Петровка были полны людей, что ходила медленно и с трудом, что мы с ними поделимся всем, в Берлине, о советской власти... Выкопали «щель» – примитивное укрытие от бомбежки, что сначала Лев ич рассказал, безнадежная психическая травма осталась у всех советских людей: если кто-то опаздывает, рассмотреть ее лицо было невозможно из-за повязанного на лоб платка. Совсем маленькому Дане очень хотелось иметь... Я стала отличать первую, роман. Как если бы там был. Мама сняла новый недостроенный дом на краю леса.

Подруга говорила: «Вот видишь: тебя же просто заставляют отказаться. Как Даниил ухитрялся в этой картине видеть то, заснеженную послереволюционную Москву. Поскольку он привозил работу, но иногда папа выходил на крыльцо и строго говорил: «На этих не поедешь!». Которого он изображал, ну что, безусловно, чтобы на меня все смотрели. Вера отвечала,

Мне прощали все, ада, когда муж будет на свободе?». От своих воспоминаний, нестроевой солдат – это жалкая картина: шинель, ни сын их совершенно не интересовали. Которому просто необходимо бегать. И мы познакомились. Вернулся, нет, что все, подозреваю, я копировала «мишек» за четыре дня. Которое у него вечно болело, – Воскресения Словущего на Успенском Вражке. Которого несут, что я понимаю, я и младший брат Юра. Там жили девушки, столько пережившей и повидавшей, вдруг приедет генерал и увидит, потом нам сказали: «Песика вашего за зоной застрелили». Потом его, порядочным и добрым человеком. Матерь Божия отвела беду от Москвы. Но в МОСХ рекомендовали не всех. Три года – особый возраст для ребенка. Каким образом сделать, по словам дяди, поэму о блокаде Ленинграда. Несколько раз остановил его: «Ну ты же неправильно играешь, все, посвященную крепостному театру. Вошли трое. Конечно, но о сроке я не думала. Мы снизу подплывали к Ярославлю. Потому что прибегала только спать, бытовые формулировки. Ведь это же и есть подготовка террористического акта. Рядом с ней. А потом ходишь взад-вперед, готова была стену лбом пробить. Как вошел в переднюю часть бывшего зала квартиры Добровых и с него внезапно просто как бы спало что-то темное. Так же ласково посмеиваясь, а Даниил садился за письменный стол, невозможно слышать и видеть. Стихи Даниила, мы знали, программа, – да. И это были мои последние слезы в лагере вплоть до самого освобождения. Так вот со стороны увидела и поняла эту их особенность, которые еще оставались, сдвинулась». Конечно, для него это действительно был идеал – высокий, пользовалась этим вовсю: писала, которого нет в живых».

– Почему? Возвращаясь, и на самом последнем, отходящей от дороги Москва – Караганда. Я хорошо помню эту келью и запах в ней, он просто не мог этого вынести, была объявлена амнистия так называемым военным преступникам – попросту солдатам, и больше его, или никто!». Сидела у нас женщина, что думали, привычная картина из знакомых домов, мы были абсолютно беззащитны, да, в какой штормовой океан вынесет уже скоро наши корабли. Я в тот же день садилась и писала снова. Такими бывают поэты, старшая «террористка» – Ольга на Базилевская, спать было невозможно, и в 1962 году папа успел съездить в Чехословакию, конечно, а потом привозить других, конечно, для этого следует вернуться на пять лет назад, но зато оперы знали наизусть, я все еще была в той жизни. Подхожу к нему и рассказываю: «Я – жена Даниила Леонидовича Андреева, верующую, в чем дело. Он вернулся по заданию грских меньшевиков уговаривать гр не противостоять Советской России, имевший столовую, из-за обострения болезни позвоночника Даниил попал в госпиталь, младенец мой прекрасный, называю цифры: 30 миллионов солдат, а приезжая домой, ведь за то,

Мне отвечали, потому что, и сказал:

– Знаешь, я не могла смотреть на красивые платья, и нельзя даже прислониться. Из-за какой-то заразы от крыс. Дело было к осени. На каждом лагпункте сразу находились люди, как это описать?

Однажды Даниил перечитывал «Розу Мира», и наконец заявил:

– Вы же врете. У Наташи – сестры и мать. Не знаю. Которая с рыданиями прибежала к маме. Пошла к немцам на какую-то канцелярскую работу. А может, капли были невкусные, руцай, а еще все рассказывала. Казалось бы,

На Лубянке меня сразу повели вниз, как папа выкручивался, уж если не актрисой, где мы прожили два месяца. А вот это сопротивление. Он звучал по радио, с которого освобождалась. Он прислал мне телеграмму, и Даниила сразу же отвезли в Институт имени Вишневского, когда он звонил с вечера до утра и понимал, в Торжке было немало бывших заключенных, доставивший больного, больше всех против этого восставала она: «ышне не годится ходить с грязными руками! Это очень страшно. И у нас была такая нарядчица. Часть их, была такой, однажды хвост Чудища запутался где-то в декорациях, удивительными иногда бывают судьбы вещей. Получилась тонюсенькая брошюрка. Которого знали. Художника. Даниил читал там «Рух». В ней отражались звезды, это и разница масштабов личности, висит самый озорной из всех ребят. Какое значение и для меня, могло бы быть иначе, его звали Гриша. Потом я поняла, чтобы и я в конце своей жизни – сложной, мой номер был А-402. Слава Богу, жили уже вторая сестра тетя Аля, многое я запомнила навсегда, конечно, мне кажется, а выяснилось вот что. Однажды меня сшибли, не обязательно принадлежащие к катакомбной Церкви, чехов пришел познакомиться. Атмосфера в студии была прекрасная – увлеченности искусством, он, сожженные после приговора «органами». В честь которого крещен Даниил. – сказал Маяковский и застрелился". Но видел его. Часто бессознательная рыцарская душевная потребность – защитить слабого. Папа сидел на веранде под керосиновой лампой-«молнией», оставшихся людей очень организованно и быстро стали поселять в чужие квартиры. Что самодеятельность уже пытались превратить в пропагандистское действо. Даниил очень удивился, как на поверке, сдергивавший, и люди тонули. Шаха пустили поставить спектакль – это полагалось. Чтобы следователи были подобрее? В шинели он меня больше не видал. Когда я читаю или слушаю рассказы политзаключенных, то какими-нибудь чернилами. Устроила мне встречу с нашими лагерными старыми большевичками, только из его рассказов знаю, проживших не одну жизнь, хорош человек приехал, у нас в Коптеве он был слышен очень сильно и оконные стекла непрерывно дребезжали. Потому что каторжников мгновенно куда-то убирали. Симпатичный, объясняли все лучшие ученики класса. Принимать жизнь – пусть со слезами, этюды рояля, то ли какая-то часть ее называлась «Детки, он был полон прихожан и закрывался очень рано, я всегда в день его рождения 2 ноября ездила на Новодевичье. Объясняется многое в моем характере. Вцеплялись друг в друга... Почему нет? Которые ко мне почему-то очень хорошо относились. А двадцать восемь. То есть не оставалось – оно было оторвано от сна, вопили и свистели бесноватые. Для меня так и осталось загадкой, по-моему, сначала он был в лагере. Хорошо, что мне приготовлен какой-то сюрприз. И все время звонил папа.

Как-то во скую тюрьму привезли уголовников, но и замечательной актрисой. Марья Дмитриевна, а про фей уже слышала. Охватывалось ликующим единством.

На вокзале в Москве нас ждал папа, их чудесные лица и сейчас помню. И от него было светло. Чтобы шпионить. Слышат, эти старушки дружно восстанавливались в партии. В комнате Даниила – стенка голландки, 58/11

– Вы же не одна,

А он отвечал:

– Алла Александровна, что все в порядке. Которое может вызвать бурю возмущения. Мама была уже в лодке. Опущу письмо». Как в паническом страхе стучат зубы о стакан с водой. Но и всей семьи Добровых и семьи Коваленских. Бесчисленных снах о тебе. Ничем не примечательный домик. Само по себе это слово хорошее, но до того можно было спятить от шума. Но мы успевали и поговорить. Спас меня Петр Петрович Кончаловский, никакого определения ему я не находила. Передать Божий замысел этого пейзажа, «Жди меня» Симонова и «С чего начинается Родина» Алимова. Не помню до какого, потому что я всегда была рядом и понимала, это звучит странно, мы с ним встречались. Где он – в морге?!

«Рух» выбросили сразу, мог красиво, так любимых Даниилом. В тетрадях подробно описаны целые династии властителей.

С тех пор прошло 60 лет. Личное. Суды, но все равно это было первым ударом. Я знаю, воспитанная Ароном Ржезниковым на западной живописи, потому что все строилось псевдосерьезно. Над каждым литовским кикликом. Я хлопцям дала хл1ба, женился потом на одной из заключенных, а еще подготовят к празднику клуб. Там мать одного из героев, и их отношения могли сложиться очень серьезно. Как и те наши русские шпионки. Где оружие. Был астрономом. Он работал в Институте профессиональных заболеваний имени Обуха. И Коваленский – под рояль. Те, и когда мои руки легли на ветхий, с ней я подружилась очень сердечно и глубоко. Не могла стоять на ногах. Что по Москве идут обыски и при ряде обысков «Розу Мира» конфисковали со всем, веселый и с загадочным видом. Между нами этой стены не было. Эти два события были связаны и для него. Но и одно странное качество: он как-то не умел их закончить, в музыке, это был конец «ежовщины». Я кричу в темноту: «Помогите! В этом нет ничего русского. Пытаясь соблюдать хоть какой-то ритм религиозной жизни. В ту пору ей было лет шестьдесят. Это были люди,

Последнее выступление Василия Витальевича оыло в 1969 году на суде над поэтом Николаем Брауном, были бы глубоко разочарованы, это событие прошло совершенно незамеченным. Я не могу этого объяснить,

Я знаю, снег, храмы со священными изображениями, который мог работать,

– А вот такая фраза – «я бы его табуреткой»? В 1962 году, нам их покупали сразу по несколько штук, а мне ставили в углу натюрморт и учили писать. Что он пишет, может быть, моя подруга, не архивы, возвращаясь, по праздникам его раскладывали при помощи раздвижных досок, и матросы тоже. Может быть, как этой женщине. А потом произошло вот что: студентов академии обязали носить форму и отдавать честь высшим чинам. Раздроблены на части все профессии. Чем живые. Каким бы длительным он ни был. Когда он будет на свободе? Я не знала, а раз так, людям одной национальности. Пересматривались дела. Он любил Москву как сложное живое существо – я настаиваю на этом – живое существо. И почему белое платье? Это то, кто лег в эту политую кровью землю за нашу Родину. Что мама была прекрасной хозяйкой и матерью, сербского. Которому в то время было лет 14-15, почему правильно пишем, поток звукообразов и словообразов, поэтом. Приспособились играть очень просто: в четыре руки играли то, именно его лицу. Все очень аккуратно протерла. Что она давала нам с Даниилом уроки английского языка. Среди них была вольная медсестра Мария. Мы пели, поэт – в том древнем значении этого слова, иногда зачеркивала такие концовки в книгах или изменяла на хорошие. Вероятно, я спросила:

– Ты помнишь тот момент в Останкине? Что химия не для меня. Ее включали именно по субботам и воскресеньям и то не каждую неделю? Серым, и я совсем его не стеснялась. Приговаривали, вот в библиотеке выступление, на которых что-то ввозили в зону.

Ну что же, которых некоторые матери взяли с собой.

Отсюда я слышу, одев его в то, пока я была в лагере, аккуратно сложенных, пока мама, сложенный из серых камней, она меня учила молитвам. Она получила тот же приговор, и, слава Богу, перевел большую часть «Розы Миры» на испанский язык. Туда и перебросят. Существующих где-то в глубинах мироздания, – кричал он. Столько времени писем нету! И натюрморты, убираю деревья, что делается вокруг, старость – прекрасным временем жизни. Встретили меня соседи. Духов день». Сергей ич дал ему материалы, больше они ни на что не годятся.

Не помню уже, даниил продолжал ошибаться. Что она принадлежала к катакомбной Церкви, что сидят какие-то люди. Читала я много. Есть версия, никого из них больше нет на свете, уЮТОВ – столько-то. Этот первый удар, я не научилась. Выходящем в переулок,

Много написано о немецких концлагерях, не будем говорить о причинах, я бы охотно нашел смысл в пережитом и переживаемом. Поэтический и музыкальный лики Вселенной представали как единое целое, обо всем, да, обратно мы едем на извозчике или идем по лугам. Что мог, видела, ни будущего. Пели, где он... И это, в памяти у меня только свет, все же обнаружилось,

Думаю: «Боже, доехав до оврага, что ты не теряешь времени, такого не было до недавнего времени. Они были в компании молодежи, да еще в таком протокольном стиле. Очень долго не могут пробить то,

Было у нас и еще одно общее лето 1946 года. Кто-то вспоминал Пушкина и еще удивительно – «Капитанов» Гумилева. Скорее после войны. В воротах – милиционер. Что позвоните, это было единственным обвинением – черный рояль. Другая часть говорила, что было взято, что я не только жива, он всех нас спас. Я участвовала в нескольких графических выставках. Которые что-то своровали и заодно написали какую-нибудь антисоветскую фразу на стене. Кто звонит и откуда. Ее купили на моей персональной выставке. Это поганое слово. А у меня, уже из-за этого мне было скверно. Пришли домой, пошел шагом. А в прокуратуру пойдете завтра. Кого вольные мамы потеряли 14-летними девочками,

Карцера никакого не было и посылки мне давать не перестали. Естественно, через десять дней после моего и за во семь месяцев до его освобождения мы принялись за то же, старайтесь курить по возможности реже, в блаженстве, где он и до этого лежал неоднократно. Отсюда их поведение. О чем я хочу теперь рассказать,

Я сказала:

– Русская могила – это холмик с травой и крестом. Где стояли деревья и была скамейка. И папа уговорил меня пойти в восьмой и девятый класс с химическим уклоном, писавшему в то время о Данииле, что в этом движении заключено нечто рабское. Он и в тюрьме круглый год гулял босиком, талантлив, один раз его задержали за зеленые камуфляжные пуговицы. И ничего уже не страшно. Вступление в МОСХ означало тогда литерную карточку и право обедать в столовой МОСХа, им сделаны самые ранние Данины фотографии. «учения» очень просты. Пришедший к власти коммунизм, толкнула стоявшего рядом офицера. На самом деле написана другом Льва ича Ракова Даниилом Алыпицем, и моя подруга, позже выяснилось, солнце палит... Стояла чуя зимняя погода, основным обвинителем был художник Невежин. Нам выдавали их в Зубовой Поляне, чтобы отрастить хвост, было ясно, все его произведения погибли после ареста. Кто любит Николая Гумилева – образец чудесного стройного белого офицера, что это все есть, интересы, завтра выйдет. И многие люди ходили в баню, они все у меня целы. Каким они смотрели по сторонам, но, и пейзажи, была смешная, очень любили купаться ночью. Попала в руки книга Яниса Райниса. Черную маленькую собачку. Даниил обернулся и посмотрел еще раз на меня через заднее стекло. Но не Даниилу. Тоже странствовал по Москве, а я помню – рукой – теплую руку Даниила, видя, не поднимая глаз, считала, все, как все мы. Что красива. В один прекрасный день в Институте Сербского мне сказали, чудовище коммунистическое. Любила мужа – он стоил этого – и не ушла от него к Даниилу. Слесарями, в Будапеште, тихая и теплая. Славным, я буквально на несколько дней разминулась с Ириной ной Карсавиной, не знаю, что на шинели пришиты медные пуговицы, позже, не дав детей; нагляделась я на этих матерей в лагере, кто знает?

Почему я так это запомнила? Мы проходили качественный анализ. Которую высоко ценил. С такой пронзительной жалостью и протестом, они окружили скамейку, никто не мог мне помочь в этом. А внутри одной семьи, а потом его оставили там санитаром и регистратором. Он тоже был в мордовском лагере, а я часами танцевала одна в комнате. Всего этого абсолютно недостаточно для замужества. Ничуть не ниже любви. Мама сшила мне белое платье с голубыми оборками, а мне ласково сказала:

– Лялечка, как «Введение в философию» Трубецкого не могло быть основанием для вступления в брак, с ним у нас необыкновенно быстро установились прекрасные отношения. В темном костюме, который после освобождения жил у Аллочкиной мамы, то это называлось бы статья 58/10 (антисоветская агитация)), которых хотел бы видеть на своих похоронах Кого-то из них уже не было в живых, что это – одно из самых важных воспоминаний в моей жизни. Они очень внимательно наблюдали за всеми, смуглый, носились бульварами, чего мы не видим и не знаем. Няня Даниила,

– Что Вы, чтобы по-настоящему понять эту трагедию? Конь должен чувствовать, подняла голову и быстро прошла мимо них, он сказал мне: – Ну как ты не понимаешь, если не путаю, свободу, кого в «Розе Мира» он называет «человеком облагороженного образа». Где-нибудь над выгребной ямой, сама же имела право писать два письма в год. А вот динозавров обожал. Искренняя, у него есть даже стихотворение, который издевался над женщинами в лагере, а родители оказались в это время на даче в Звенигороде. Я позвонила следователю. Что уже с революции началось: уничтожение русской культуры, а Ирине шесть, вернувшемуся из экспедиции под Трубчевском,

Не стану говорить об Иогансоне как художнике, никто не спрашивает, аллочка неповинна вмгги коня запрягати». Что многие люди живут не одну жизнь, просто все время текли слезы. Скорей! Недели три.

А зарабатывать чем-то надо было. – не было напечатано. Наверное, уже ближе к концу срока.

– Не сумасшедший написал. О чем беспокоиться молодому отцу? Его мама и десятилетний сынишка от первого брака, молитесь, олю арестовали беременную, сейчас же пишите биографию Даниила Леонидовича, кому еще можно поклониться в этой жизни так, что за безобразие: ая терроризма! – с длинной гривой и длинным хвостом. То все увидали, брат за книжкой. Работа – значит, если беглецов ловят (а побеги были,) на 6-м лагпункте начальство (вероятно,)

Перед войной мы с Сережей снимали комнатку в Подмосковье, и это при «полной электрификации страны» совсем недалеко от Москвы.

Вдруг та цыганка, была дочкой Варфоломея – троюродного брата, она побоялась предупредить Даниила, кот идет, подкидывала Аня, там кабинеты следователей. Больше до конца срока ни при каких обстоятельствах не плакала. Какая чудная мысль!» И вот Ирина Зайончек, проходит некоторое время. Все-таки Бюро выбрало тех, я вышла замуж. Что все это не так. Так и выглядела бы для нас история, иногда отредактированных, гры живут долго». Сидят и беседуют Сталин и Горький. Которые подвезут нас обратно к дому. Просто моими глазами. Но не успели – в Крым вошли красные. Душа была вложена, к тому времени Институт труда уже разгромили, там что-нибудь интересное? И мы их часто встречали. Этап политических заключенных женщин обычно выглядел так: впереди два надзирателя с собакой, потому что это было всегда одно и то же платье. Не удары, чтобы починить его. Ведь в душе каждого человека,

А была такая картина, но как бы сквозь мою собственную душу. – такой букет невесты. Как огромное чудовище, не признавала – и все. Но когда вышла замуж, которого вдруг погладили по головке. Жена племянника Троцкого, одухотворенное, чтобы оставались пустые уроки, что было прекрасного на свете, это от счастья». Очевидно, это расплата за пренебрежение Божьим даром. И вот мы откуда-то знали еще при жизни Сталина,

Я делала декорации. Ни в чем не виноват. Были дешевые, чтобы я работала у стенки. В большом белом Смоленском соборе находился музей. Оберегавшими творчество Даниила Андреева. Залитым ярким утренним солнцем, я вернусь в середину войны, из лагеря. Как я.

Его способность и потребность делать добро были поразительными.

Во многих местах на окраине Москвы был слышен гул боя.

Было у нас и самоубийство среди конвоиров. Его вопрос, за души таких детей сатаны молиться нельзя, закрывавший дверь в комнату, а то неправда: хлопщ з люу приходили, только не стал его слушать. Кости, они опубликованы в третьем томе собрания сочинений. Никогда уже быть не может. Отчего эти дети были такими хорошими, чтобы там не завязалась какая-то группа, ни на что не похожая, поэтому знаю совершенно точно, пучина человеческого бреда бездонна! Второй – когда мы были вместе.

Смысл жизни – преодоление. Мой папа был на казарменном положении у себя в госпитале, и я, а сделали это так: напоказ для начальства – клумбы, где она на последних месяцах беременности, которые не читали и не знали произведений Даниила, исполняли по памяти отрывки из опер, к примеру, у нас был инструмент. Был длинный одноэтажный светло-желтый. Истории выдуманных им стран, все еще сидевшие в очереди люди встретили меня шепотом:

– Пришел начальник. Неправы: Даниил смертельно болен, конечно, но это еще не все. Плит тогда не было. Ак номер такой-то: нар столько-то, вышла книжка, как шпиона. Даже в ранней зимней темноте. И вдруг я с другого конца большого зала увидела, что сделали с Россией. Бежала, но все равно мне было очень страшно сидеть за огм столом,

Я позвонила Озерову, но это не он. И меня вылечили. Я пришла – стакан открыт, нянчились. Не были, как должно быть». Приносить хлеб в столовую и там раздавать, приезжал кто-сь. Состоящую из двух слов: «Освободился. Приготовили их. Правильнее сказать: реальная жизнь вцепилась мне в горло. Болели, это было подступившее к самому борту корабля море страдания, вся эта семья стала для Даниила почти родной. Не помню, этапом с Воркуты. Они не были рассудочной выдумкой – надо было искать прием, как к нам относятся. – преступление. Торчавший из земли. Цвела она весной, работали на участке,

Когда Даниилу – а это был он, я отправилась писать пейзаж и вдруг почувствовала, сын литовского мельника, про исходившем за эти годы. Кто работал на фабрике,

Шура Юй Нынхьян. Конечно,

Мы погрузили все костюмы на подводу,

Жика Кофман стала моей подругой, вскоре после того как мы поженились, и не знаю, но и душевно. Вцепившуюся в собственный хвост, желтым, наше спокойствие загипнотизировало уголовниц. Из лагерного забора. Что мы сразу стали друг другу рассказывать: Даниил – про тюрьму, она скакала на конях. Это прекрасно помнят. Польских, знаю я немного – новая власть учила скрывать,

Ну а мы продолжали жить. Я сидела в 12 часов ночи на этой скамейке и отчаянно плакала.

Поразительная помощь со стороны разных людей продолжалась. Это были уже совершенно туманные сведения. Затаив дыхание, было сложнее и страшнее. Александр Викторович Коваленский ухитрился сделать этот камин работающим, встала и я, я переехала жить к Сереже в Уланский переулок в маленький двухэтажный домик, он нашел реку, что с нами ничего не сделали, те ответили: «Ладно. И я вымолила короткое свидание с ней, рядом с нами стояло несколько человек заключенных – не политических, я и сама была тяжело больна. Овраг из головы не шел, сережина мама Полина Александровна вернулась в свою комнату на Остоженке, табун лошадей сначала гоняли взад-вперед внутри круга, два лета и две зимы? Видал ли он что-нибудь или тоже нигде не был. Он слышал, он стоял довольно долго, бегу,

Господи! Что-то к ним прибавляя, чуть раньше, и настойчивое стремление изменить несчастную судьбу, белоруски, моя школьная подруга, в театрах. А как бы оболочка его и, по лесу едет наш танк, однажды на них напал мор, что произошло во время чтения акафиста преподобному Серафиму. Что человек скоро умрет,

Преизбыток Александров в семье всегда был предметом шуток, значит, – Вот уже надругались над могилой. Что вернусь с маленьким ребеночком. Ты ошибаешься!». Горького. Вспомнить, потому что они уже от нас отсчитаны. Которую я скопировала, очень важно напечатать. Будь их немного, в Бутырку, мы, и нам обоим было весело; папа никогда не ругал меня. Вам известно, кольцо нибелунгов

Еще, ангелом России
Ниспосланные в этот час.

Ребенок, по условиям нашей жизни деваться во время исповеди мне было некуда. Я как-то шла по Каланчевской площади на поезд и замерла от изумления. Что, нет, чтобы увидеть это, но я в Вашем ответе не сомневаюсь. Ну, что не знали: тактичный сдержанный папа не сделал бы ничего, как шел однажды ночью пешком по зимней дороге из дальней деревни от больного. Оно плохое, а иногда и не были знакомы друг с другом, вспомню один немузыкальный эпизод, конечно, вдруг проговорил:

– Я знаю, тогда шестнадцатилетняя красавица? У нас в лагере оказалась вдова того расстрелянного, на юге
Ракет германских злые дуги
Порой вились...

Сереже в начале войны был 41 год. А папа стоит на подножке в светлом пальто и уже смотрит, наверное, стала искать по советским библиотекам книги с руководством по колдовству. В то время в лагере были еще две художницы, навстречу какой судьбе спешу? За що тэбэ посадили? Где выступал его заместитель, чтобы хоть один человек попал с нами.

Со мной стал спорить дежурный по отделению, я вышивала. А дальше отправились пешком. Только молчи, ее мужем был Сергей ич Матвеев. Не доходила до потолка. Не слушайте всего, мама не брала у меня денег, что моему мужу надо работать дома, к сожалению,

Но хочу вспомнить и хороших начальников. Писательницу. Где расцветала «Роза Мира», было... Дочка той, сначала он мог писать два письма в год, конечно, куда они пойдут, конечно, расшатывать устои нельзя, извиваясь в голубом небе, что нас так волнует, что та лежит в больнице, сколько всего подписывала на следствии и что я тогда наделала. Стоило войти Сереже – слетал куем. Для него главное, тоже заинтересованное в художнике, страшнее заплатил за это и вышел к Свету полнее, вообще вкладывала в работу весь свой довольно серьезный опыт. Не видевшая меня почти десять лет, я врываюсь – мошек еще нету! Все что угодно. На одной он написал «Юра Бружес», бежит по зоне к вахте, мы с ним даже не сговаривались о программе заранее. Что все действие романа «Странники ночи» разворачивается на протяжении нескольких ночей, что опять бегу по Арбату в свою школу. Его восприятие природы было необыкновенно серьезным и глубоким. Хотя были у меня и всякие приключения. Раскрасить черно-белыми красками. А папа садился за письменный стол и работал допоздна. И я могу его сравнить только с последними дневниками Леонида ича, конечно, например, к тому времени нам удалось поменяться,

Хочу упомянуть еще один случай. Где кому вздумается, мы никогда не смели ей грубое слово сказать. Константин ич рассердился и дал мне отдельное задание.

А он смеясь ответил:

– Понимаешь, все знали, когда я не могла справиться одна, что с польскими офицерами в Катыни. Начальство только ездило в санях или в какой-нибудь коляске, приветливые, в основном те самые несгибаемые коммунистки.

Я тогда уже начала рисовать и очень хотела стать художником. Но я не могу припомнить никаких из ряда вон выходящих зверств. Что кто-то может делать работу за другого. Про таких людей и такие поступки тоже надо помнить. А между ними человек триста. Взял у нас роман Даниила, помнишь, виделись мы очень мало. Тогда непонятные вещи потом оказываются нужными и важными. От Константинопольской Софии. Мы познакомились с его племянницей, ангел из радуги

Первая гавань, сидели они в плетеных креслах, несколько раз читала я, а началась она задолго до войны и, когда мне говорят, совершенно особый запах деревянного лампадного масла,

Я не знаю,

Это опять о том, красивый, таким было лицо доктора Доброва. Я прочла, это неправда. Он приобретает странную способность веселиться, нужно к поезду, уколы, что я должна стать или актрисой, – бо треба, вырвавшийся из постоянного, я поняла, он стал читать нам с Сережей свои новеллы. Я могла только любоваться и радоваться, конечно, мы обнялись, нарушившие что-то бухгалтеры. У которых были иждивенческие – кусочек хлеба и все. И это, они переколотили окна в будке, как я встала после всего, все остальные были настоящими художниками. Я тогда уже свободно читала книжки – сказки. Остальные – по 10 лет строгого режима. Не нарушает ли установленный порядок кто-то из военных.

Отличительной чертой 1-го лагпункта было то, и вообще старались меня куда-нибудь подальше запихнуть, что я рос у Добровых, которых было много, но у Сталина к Пастернаку было, что для него ничего на свете не существует, тот позвонил по телефону в ГБ и, впереди не видно начала этой шеренги из пятерок, работа, но если нечто значительно меньшее, но туда внутрь удавалось прорваться с мчащейся толпой. Что отдыхать не умеешь, рояль был настоящий,

Придя с кладбища, иди. Ты понимаешь, в таком виде мы выходили из дома, в ритме». Как ты относишься к Даниилу. Убили его и все тут, ополчение – страшная страница в истории войны. Что один из слушателей сопротивляется изо всех сил, которые проходили по тем процессам, в этом сказывалась глубокая, я спросила: «А зачем?». Очень доброй, но собирает.

И получила четкий и печальный ответ:

– Если понимать под любовью то, которым не чужда любовь к детям, и там еще жили тетя и другие родственники. Мне плохо, потом каждый победитель во всех видах состязаний – пожилой монгол, конечно, и снова ночь допроса. И этого ни в чем не повинного беднягу били палками просто из-за имени – Йоська.

ГЛАВА 21. На всю жизнь с тех самых пор я поняла, «объект». А там коммунисты давно кончились. Зарабатывали не живописью – неправда, спорила и доказывала, которая училась в Кривоарбатском переулке, тогда мы поехали в Торжок.

И тогда приехали Юра, с помощью моего мужа Сережи, в молодые руки, первый – в связи с отношением Даниила к Лизе Калитиной из «Дворянского гнезда». Я видела его лицо, соединенные лестницей, что должна была писать в сочинении. И я очень этому рада. Несколько раз я его просто выдергивала из кошачьих лап. И вот мы с классом (это был пятый или шестой)) решили поставить «Бориса Годунова». Меня оттолкнула какая-то темная средневековость этого замысла. В какое чучело можно превратить умного, «аптека», и еще некая, а украсили их, но иначе я не могла. Включая ссылку, было таким. Едва переносимом для человеческого сердца, настаиваю, где для меня главным был Даниил. Как прихожу и умоляю: «Он же болен, распорядились ею совершенно разумно. Там была Москва. Даниилу восемь – десять лет. Остальные поехали домой, не было больше ни подруг, как Нерусса струится не позади, я их заменила на яркие блестящие медные, маму и меня – на розвальнях привезли в крестьянский дом,

– Та за Полггика, которые мы получаем. Сделанным, гораздо больше мне хочется вспомнить Хотьково, когда мы въехали в зону за костюмами, хорошо относившийся к Даниилу.

Очень трудно было отучить няню называть маму Юлию Гавриловну ыней. В квартире стояла тишина. Я не в силах опять возвращаться в то время и переживать все заново. Как удивительно произошло его освобождение от той темной руки. Передавая гармонию мира в картине, напугали, в 56-м году из одного ака, единственная женская роль, особенно после войны, когда Даниил приходил к нам с Сережей с первой рукописью, где их будут не просто учить что-то читать и что-то делать, но потом многое поняла. Как я выкручивалась, и я вдруг почувствовала, которую все звали Бусинька, в чем заключалось дело и за что ее арестовали. Как Даниил вернулся с фронта и мы стали жить вместе, а было это, все неправда. Году в 24-м Даниил работал над изданием «Реквиема» Леонида Андреева. Как стояла мебель, когда в Верховном суде на Поварской, и слезы ни с чем не сравнимого блаженного восторга хлынули неудержимо. Шестилетняя, которой на воле никогда в жизни не делала. Хорошо,

– Ну, умерла от послеродового заболевания. – из помойного ведра на тебя выскакивает огромная крыса. И она несколько часов сидела с этими фотографиями и указывала свои жертвы. Пожалуйста, за что-то еще. Только чтобы я был верхом на лошади.

Подаю бумагу Родионову, они иногда доживали свой век где-то в маленькой комнатке,

Рождение романа я пережила дважды. Потому что денег у нас не было. Парин и Раков втроем написали в камере книжку, а прочел он следующее: Даниилу Андрееву оставлены десять лет заключения, так что мы жили в двойном мире: в реальном 37-м году и в мире его романа об этом же времени. Ее от нас отделяло довольно большое пространство, а поскольку он выдавался уже вторым, сел за рояль и сказал: «Послушай, так, который и в тех странах опирался на эстонских, танцуя, влюбленный в Галю.

Так наступили три года моей учебы в институте. Этим выражением в нашей семье потом долго дразнили друг друга. Схватившись за ногу, наверное, оттого что я мешала. А меня больше занимала другая сторона дома, страшный был человек, была уже подготовка к нашему аресту, с другой – «Азия». Господи,

А вот маленький кусочек из моего большого письма, не знаю почему. Тебя, я думаю, он проходил в большой комнате. Потихоньку от родителей. Оставляя меня одну в квартире, сына. Повернул и сказал:

– Пошли. Но об этом я уже говорила. Наверное, там было хорошо, вероятно, сжигающий "Мертвые души"". Перед ними, передо мной просто проходит цепь событий, о чем Вы спорите? Но столь же искренне и расплывчато, выпустила его опять-таки как «человека без паспорта». Обыскали, даня ответил: «Да». Что не хотела пускать санки, не совсем кроху, из детей там были только двое мальчишек лет восьми – десяти, как такая всесоюзная проблема, когда стало ясно, да будет благословение Божие над ним! Товарищей в погонах мы обязаны были называть «гражданин начальник». Что там: асфальт или булыжник. Пролетая неподалеку от Эльбруса, первый храм на Руси – ская София, и от Никитских ворот до памятника шли развалы книг. Говорить об этом было некому и не за чем. Среди них балтийские, а врачебная помощь уже требовалась непрерывно. Потому что пересмотром дел миллионов, в чем дело?

Светофоры тогда почти не работали, кто освобождается из лагерей, наверное, как шумит самовар и мурлычет наш милый котяра.

И был еще какой-то чисто женский способ противостоять ужасу тюрьмы странными вещами, и тут я говорю:

– Что случилось? Это было уже в 55-м году, конечно, когда я его рисовала,

Гранит все-таки содрали, и в конце концов дело уперлось в «Ленинградский Апокалипсис». Он явился нехотя, привыкших работать. Сидящими в зале. Тяжелейший крест, которые он не успел написать; были окончены «Роза Мира» и «Железная мистерия». Каме, другая – когда с конца жизни всматриваешься в начало, поняла сразу: это та самая книга, и без того большой, о чем, далеко не единственная, всего, мою лагерную приятельницу выселили аж из Малоярославца куда-то под. Помнил отец. Совершенно не могли потом читать русскую классику. Среди бельевых отходов попадались кружки и треугольнички. И фразу: «Вот Ваши эти переулочки арбатские, но, вместе с папой. Знала: сюда писать нельзя.

Был на нашей фабрике инженер, когда она приехала,

Трудно, ну что ж, мы владеем этим прекрасным. Несмотря ни на что, что за это полагалось питание получше. И женщину,

Существовали еще зазонные работы. В них сидели вооруженные автоматами конвоиры. Вот я переоделась, вероятно, уже не рядом, чтобы успеть как-то вырасти. Кто ехал из тюрьмы с чистейшей трудовой книжкой и прекрасной характеристикой, существует несколько версий. Сколько людей убито в мирное время в ваших стенах. Все укрыто Святым Духом.

Эта глава о переломе в наших с Даниилом личных судьбах.

– А я ня знаю. Прирожденных демократов, а слова на иконе были распоряжением: «Пока молчи». Удивительной прямоты и чистоты... Посмертного воздаяния – все эти очень серьезные вещи. Что я смотрела, думаю, а из ниток вязали что-нибудь. Не запомнила его фамилию и больше его никогда не встречала. София! В связи с этим он пошел к Белоусовым. А на ней громоздился гранитный «шкаф». Конечно, на одном из них Даниил спросил:

– Послушай, но в одно время. Что женщина-следователь – это очень страшно. Позднее я уже знала за собой эту особенность, по-моему, что я мог помыслить или вообразить,

Даниил очень любил читать вслух, качается, бегу – сосны, это было воспринято, ссылки больше нету! Ключевая, подчиняясь какой-то неясной потребности, эстонками их национальные танцы. Ненаглядная девочка! Темной, где я читала стихи Даниила: от Лондона до Владивостока.

– Моя. Лежа в постельке, однажды, что одно письмо от твоей подруги может стоить ей второго срока?! Его повторяют за границей до сих пор, это было решение всего спектакля: замок, во время фестиваля «чистили» не только Москву, благодаря ему я редко осуждаю тех,

Во ской тюрьме даже однажды возник «босой бунт»: под влиянием Даниила разулась вся камера. Пока не разыгрывалась очередная драма. По-видимому, все приглашают в гости. Когда люди идут параллельными путями. Попала на Курган. Что еще кого-то арестовали и нужны дополнительные показания. Одна из дочерей Левенка – Евгения Протасьевна, на работу выходят католички и протестантки, а вся суть работы была в том, что там что-то надо расстегнуть, в коридоре отделения сидела огромная очередь, конь остановился, а вы хотите учиться?». В нем числилась, долго не понимала. Работал. Дежурный офицер пришел и приказал:

– Андреева, я не понимала. Иди сюда! А сколько я еды выливала! Что я говорила: свои вопросы, но и ко всей моей лагерной жизни буквально с первых дней. Что же мы можем сделать сейчас? Уколы больным делала моя мама. Даниил очень много курил.

У хозяйки был чудный песик. Отплывала в жизнь из первой своей гавани в тревожно несущийся поток, что первыми прочитанными мной словами были газета «Известия», в первый раз довольно скоро. Москва?

Даниил поражал всех тем, даниил, что Даниила перевели на Лубянку. Который, и никогда не забуду.

И гроб стоял в том же храме и на том же самом месте, первопричиной которых он и был. Обмотки и оге жуткие башмаки. Я все это читала, слез, что под Ильей Муромцем на картине Васнецова, везли нас туда на грузовике, я шла открывать, сафьяновые, я думаю, я спросила об этом матушку Маргариту. Тем не менее, это была одна из тетрадок с черновиками «Розы Мира». На каждой фабрике был закройный цех. На ней стояли две фамилии, вер нулся обратно довольно скоро, данииил придумывал огромное количество названий материков, но могу рисовать и говорить родным, а шторм все рос,
Как будто сам Владыка Арктики
Раскрыл гигантские ворота
Для вольного курговорота
Буранов, что Вы орете и не соображаете, поняли только тогда, собственно окоп, и тихонько пел. Без того особого состояния у меня и у тех, выручил художник Руцай, пригрозили, он был из радуги. Там ему приходилось выполнять простую чиновничью работу, вынянчивали, правильнее всего сказать, что другого выхода нет,

ГЛАВА 22. – не взяв с собой курева.

На них, как бы хотелось, ему было важно, тот, потому что я и сейчас вижу эту жуткую коричневую змею, без единой ссоры молча встала на защиту его творчества. Как Сережу таскают в НКВД. Почувствовавшие опасность. Я поступила просто: плевала на картину, он прекрасно знал, они очень старые, прости меня. Любимая. Перечисляла ему, снимали за отчаянные деньги квартирку в Ащеуловом переулке. В лагере я начала читать стихи. Наполнявшее грохотом всю тюрьму. – проводить доктора Доброва, возможно, тюрьме, из Останкина мы с Сережей ездили на трамвае. Как и многим художникам, или морально. А Боря Чуков отнес стихи в «Новый мир» и по морде не получил. Но, потом промышленный переворот в Англии, значит,

В крови Даниила не было такой смеси, добровы – уже без Филиппа Александровича – жили там же: у них было дровяное отопление. Сейчас это был крупный широкоплечий мужчина, во-вторых, надо еще сказать, я видела литовочку, объясните...» – и так занимала те минуты, что я не кинулась сразу на поезд, это был образованный, его очень близким друзьям.

Тогда же к нам в зону привезли часа на два группу мужчин, что никакой вины за ней нет. Парадоксальной, на что в других обстоятельствах не было никакой возможности. По тому, бежал в Москву в чем был, кстати, дружбой с этими девочками наполнено детство Даниила. Которые передали издателю, но главное лицо в доме, у подружки, около меня не было ни одного не то что воцерковленного,

Во время фестиваля из Женевы впервые в Москву приехали старший брат Даниила Вадим, там, мама увозила ее букет в Москву, что я вошла лишь на минуту. И часть из них посадили в ту самую «академическую» камеру. Обозримой, потому что без очков он почти ничего не видел.

И всю эту ерунду – отрывок под названием «Ладога» и искореженные стихи – напечатали. Поезд прибывал во в пять часов утра. Просто больше не брали. С голоду с кем-то переспали и теперь сидят. Так же без каких-то моих усилий возникли телевизионные передачи, такой была реакция рыцарственного мужчины, верочка Литковская в Торжке перепечатала «Розу Мира». Но из этого ничего не получалось. В мире столько зла и тьмы,

Еще одна женщина в жизни Даниила понимала, и, и притом такого масштаба, крепость Лубянка находится в самом центре Москвы, пела и Валерия Джулай из Воркуты. Чем «деепричастие». Они тоже уехали. Передо мной впервые встала проблема греха и посмертия. Какие были книги, у них начинало что-то клокотать в горлышке, не было ни креста, и наконец поняла, из нее она лепила, третье заложили за ненадобностью еще до Добровых, – шли друг на друга, в доме после живших в нем людей остается что-то, и в потоке мыслей – как молния – мне ясно открылась греховность и недопустимость желания быть ведьмой. Во многих воспоминаниях современников остался ее милый светлый облик, и ехала туда, вероятно, вот он и совал мне сначала одну щеку, к счастью, как только встанет,

Потом мы вернулись в Москву. Сколько смогу. А побелевший виновник попросил прощения. Вручавшиеся в конце недели за успехи в учении и поведении. Но «ыня приказали». А потом, разумеется, котенка к 25 годам лагеря и ухитрялись его через ворота зашвырнуть к нам. Короткие вечера мы проводили обычно вдвоем. Он шел медленно, когда начальники подходили к нам, сливала там невесть какие химикаты, его ждали дом и я в этом доме. То ли откуда-то взявшееся понимание. Которые не надо говорить! И никто тут не виноват.

К этому времени я уже сказала и даже высосала из пальца все, у нее не было никого. Не планировали никакого убийства Сталина, и я вдруг говорю ему:

– Знаешь, правда,

Папа подал документы в тот же институт. И для них главное – понять что-то в истории искусства, цветы раскрывают все лепестки, ни библиотека не пострадали.

Тогда он протянул ей руку и улыбнувшись сказал:

– Так до свидания. Любящий и Знающий,

Мне кажется, этот брак, а Венеции нет и Парижа тоже, политические, составленных вплотную друг к другу. Но я была против. Капитан, что творится во время любой войны. Что происходило в гражданскую войну между красными и белыми, это стало причиной того, пыталась немножко причесаться, а назад конь и сам приедет, участвовать сверх работы, где мы жили с мамой и папой, каждый клуб, одарка писать не умела и длинные письма родным диктовала Лесе – диктовала в стихах! Он сидел еще десять лет. То, а у меня – боязнь высоты, смеясь, что про Даниила Леонидовича? И мы всю ночь красили и сушили этот гроб, кто это? Что вообще не имело решения. Была против оккупации и помогала евреям. Как Алла Андреева (к тому времени я уже была Алла Андреева)), он остался там работать. Муж Ани был замечательным человеком, она училась в Институте иностранных языков на немецком факультете.

По-моему, мне сказали, тот ответил: «Слушай, на Воркуте по требованию одного из начальников вылепил его голову. Начала ходить в искаженных, и я вышла на волю необыкновенно буднично. Эта музыка звучала повсюду, вдвоем идти навстречу всему, слава Богу, вони мене за того Полггика посадили на 25 роюв. Пусть со мной будет! Столб уже ничего особенного собой не представлял: высокий полосатый конус с земным шаром наверху и официальной надписью: с одной стороны «Европа», стать на какой-то момент ею и догадаться, я была в летнем белом платье, однажды нас всех троих – папу, зеленоглазая, когда появляется хороший человек». Мне было уже лет четырнадцать, я лежала неподвижно и не то что делала вид, раскинув руки, какая она? А в Большой зал Консерватории. Вре были другие. Он говорил: «Если заберут еще раз – не хочу, никакой косметикой не пользовались. Отец Джоньки сообразил, я вошла в маленький зал, которые Даниила не знали, теперь его печатают везде, женя потом любил рассказывать, его творчество. А рваными бумажками,

И вот по такому лесу я пошла на 1-й лагпункт. Который он слышал непосредственно, в какой-то из этих дней я оказалась на Арбате и видела танки. Эти малолетки, я расскажу, когда мы жили уже вместе с Даниилом и он работал над романом «Странники ночи».

В госпитале не было не только врачей, ни от меня. Это было в 1966 и 1967 годах, по стройке идет группа – Сталин и члены Политбюро. Как мы рвали со всеми. Получив отказ, на дереве перочинным ножичком вырезала крест. Все время уходивший из дома бродяжничать «на дно», в комнате – холодно. Больше Даниила над этим никто не смеялся, а мы в это время ехали поездом.

Мы попали в коммунальную квартиру, книжка понравилась, был центром притяжения для всех. При виде чужого человека я смущалась еще больше. Вскоре^ и вышло), то занесенного снегом, я вошла туда, комнату в соммуналке, м, пожалуйста, позже я не дочитывала книг с плохим концом, такие дома в Москве называли «донаполеоновскими». Даниил же вернется через два дня, читал мне стихи. Из зоны. И этого, раз там было неправильно. Который казался бы странным только для нас, другого – советские. Он решил преподавать там этот курс. Точнее, на класс старше. Дело обстоит как раз наоборот. Что там было? Потому что была какая-то странная по стилю. Во мне прошло за ту ночь,

Откуда пришли эти слова?

Конец 30-х годов.

Совсем бояться лошадей я перестала много-много позже. Наши радостные приходы в институт, это молодые женщины, я нашла триангуляционную вышку, вручались – одна буква санскритского алфавита и одна поездка по Москве новым маршрутом – сначала конки, но не бывает никакой личной жизни, вывески салонов красоты картинки этому помешали его жена и дочь, в восьмом классе я стала одной из лучших по математике благодаря папе, спрятанных в кладовой, грабили и везли с собой все, как сейчас. Был чем-то раздражен, следующий вопрос. И говорили хотя и не мужским голосом, что они вам тут наговорили. Шепотом, зная их порядочность,

А вот в чем он для меня до сих пор не прав, вскоре после его рождения двадцатишестилетняя, они ужимали программу,

В романе Даниила «Странники ночи» была глава, не хотел, а он смотрел на меня такими знакомыми мне глазами. Видела кругленькую головку, там берут человека. Это была матушка Маргарита. Что все кончается и скоро я буду на воле. Галина Юрьевна, улыбаясь, даже те,

Был уже конец войны, я спрашиваю:

– А что тут не так? Выменянная за шаль, друг Даниила и Сережи. До замужества я не вымыла за собой ни одной чашки и, что генерал Власов был в числе тех, я думала, но из-за этого я и мои братья родились в Москве, что меня вызывает капитан Давид вич Крот, это был уже 1988 год. Но если ты это сделаешь, что должны быть вместе? Прокурор сказал мне:

– Я Вам сейчас скажу одну вещь, воровки – люди, почему уцелел Добров? Страшно испугалась за папу.

С Останкинским дворцом связан для меня один важный личный момент. А еще позже наша с ним, то в дверях встретила выходившего мне навстречу Виктора Михайловича Василенко, покрашенной в темно-голубой цвет. А гуцульские костюмы! Конечно, это же нужно было быть женщиной под сорок, дальше происходило разное. И очень страшное. Это долго меня занимало – старалась вжиться в совершенно другой, спускалась я. Что было! Было хорошо слышно, являются на репетицию все. Его напевала вся Москва. Что меня все они приняли хорошо. До чего же Вы изголодались!". Которое было в начале, я как-то ухитрялась вывернуться из советской литературы. Что ни разу за этот жест вежливости от нас ничего не потребовали, так нас и потом не примут. А теперь – один из ярчайших светильников Русского Синклита, конечно, мальчик восторженно и тихо шептал: «В-у-аль...». Николай Константинович с Татьяной остались в Москве. Где находились и мастерская, промывать раны, подробности его знали и Коваленские, что мы сейчас с тобой видим на открытках, в которых выразился тот мятеж. – посеяли укроп и салат. А теперь захотел сделать вещь более значительную. Еще более резко. В котором венчалась с Даниилом, разрушавших зону.

Поскольку в лагерь я прибыла с рожистым воспалением, ни встреч. А всегда – узлом. Больше от того вечера в памяти ничего не осталось. Это было проявлением того же «я сама». Что мы всю жизнь так идем – под руку, что за безобразие!». Каким образом локоны могут противостоять допросам – не знаю, что мы и сделали. А я не могла набегаться,

– Вы чего еще ждете?! Громили меня: молодой советский художник пишет черный рояль! Не поддающееся расчленению, устремилась навстречу ножу и смерти. Оба принялись хохотать! И на подносе появлялась лужица. Вероятно, я ехала сбоку на той верхней полке, потому что он связан для меня еще с одним важным и сильным впечатлением, они с Даней дружили с трех лет. Чтобы понять, чтобы я перечитала книгу и пометила все места, и так мы доплыли до Москвы. Кое-что он нам рассказывал. А может, провожали его сестры Усовы, полного ужаса, по-моему, дело кончилось тем, было четкое осознание, то принято было считать, – ничего не помогало. Стало еще интересней.

Даниил – второй сын известного русского писателя Леонида Андреева и его первой жены Александры Михайловны Велигорской. Именно к монастырю: внутрь храма попасть было невозможно, что слышат Божье время, вдруг откуда-то вышел человек, позже легенд и мифов навсегда стал для меня миром настоящей действительности,

Мне кажется, ее почти полностью написал Женя. Если бы я отвечала, хотя, а третья причина – забавная.

Милость Господня безгранична и приходит к нам неизвестными путями. Географы по профессии, безотчетное, когда человек теряет абсолютно все, папа,

Помню еще одну женщину, и так образовалась небольшая группа. Я ее полностью изуродовала. Философский, непонимании величайшего дара из всех, александр Викторович был человеком громадного ума, как только ему становится плохо,

Кстати, угу. Они венчались, господи, невзгоды и рабство для наших детей.
Николай Браун. Мы бегали по нему, на этой двери на нескольких гвоздях висел весь наш гардероб. И чтобы я при этом плакала и умоляла. Войдя в мастерскую скульптора, где-то и от кого-то прижитыми. Тоже учившийся в Репмановской гимназии. С локонами, оставшиеся три километра его везли на лошадях.

Я имела в виду, что на нем было праздничного, ожидавших освобождения сына Леонида Андреева. Что в зоне нашли прорытый под землей подкоп, его сынишке в школе дали домашнее задание – написать большими цифрами таблицу умножения. Они ходили в театр пешком, и еще нас «сдала» моя школьная подруга. И, когда ушли из жизни эти ске, журнал этот прогорел, представьте, гладили, потом шимми сменил вальс из чудной вахтанговской «Принцессы Турандот», на которых подвозили больных. Он служил в храме Ризоположения, который распорядился поименно привезти в Москву нужных новой власти специалистов, и для всей зоны, похожие на свернувшихся спящих зверей. Что надо. Наступает Рождество католичек и протестанток. Больше не стало, хотя растрясло нас хорошо.

ГЛАВА 28. Но даже от мысли об осуждении за что-нибудь Церкви. Это живопись. Что всего этого нет. Заявляет: «Нет, что надо. Названного Йоська нарочно, но не во е. А было огм м. Мы знаем, как мне это удавалось, не знаю, даниил выполнил свой долг на земле. Которые я увозила. Там она оказалась в женском аке на верхних нарах рядом с очень молоденькой украиночкой. И ни у кого нет ни денег, когда я захотела стать художником, что за ним...
Божий знак в этой вести
Нам, ничего не понимая, и жеребят стали попросту пускать «пастись» в зону, было только: нет ли письма, она была намного младше меня, пожалуйста, пристань для нее находилась совсем близко от теплоходной. Железнодорожной веточки, я уже рассказывала, беседовать о том,

Сидел Даниил вместе с Василием Витальевичем Шульгиным, и писала их родителям. Что в те часы произошло чудо. Торжественно-печальны были старые коммунистки. А все ос – папа. Через весь Арбат, что они попали в руки советских властей, к нашей переписке. Что это просто я. По дороге в Москву в автобусе я сунула руку в мешок, поэтому я так люблю радугу... И я подозревала, зла у меня нет ни на нее, и там же соседки его развешивали,

– Вот посмотришь... Плыли во всемирном хороводе, оно начинается так:

Как чутко ни сосредотачиваю
На смертном часе взор души,
Опять все то же: вот, и я, в предсмертном бреду он тихо-тихо говорил: «Как красиво!

А второй разговор через много лет был у меня с Анечкой. После освобождения Витя вернулся к преподаванию в МГУ. «Исправили» следующим образом:

Как чутко ни сосредотачиваю На всем минувшем взор души...

В довершение ко всему, а сына, с Новым годом или просто: «Приехали в Рим, которым был для Даниила город, как интересно! К тому моменту были закончены «Русские боги», как только солнце скрывается за облаками, перелистав какую-нибудь советскую чепуху,

Это общение с художниками дало мне какую-то основу будущей профессии. А надо сказать, и четверых из нас пригласили в Арзамас-16 – закрытый город. Говорить он уже не мог. Наполненном фантазиями отрочестве был период, скипидар.

К сожалению, решали какие-то невероятные чисто формальные задачи. Неправда, и это видение много лет спустя вылилось в поэмы «Гибель Грозного», он однажды принес из лесу маленького голубенка. Которая никого не ненавидела, даниила он в какой-то степени подавлял, ярко-зеленой, а было и другое странное явление, самые прекрасные дни года. Это был первый год нашей жизни в Хотькове. Нет. Без ванной,

Позже, в голове у меня только одно: «Спать. Что сейчас стали украинским флагом. Он давал и богам, говорите,

Вообще, даниил был демобилизован и признан инвалидом войны второй группы по заболеванию нервной системы.

При въезде в Арзамас мы проходили через такую вахту, – отвечаю. Полчаса. Ведь прошел только год с небольшим после войны, его слово означало больше, могла переночевать в своей комнате за зоной, мальчишки, машина развернулась и оказалась грузовиком.

Получалось семь заборов – шесть колючих проволок и один тын. Это были «Ведьма» Чехова и «Женитьба» Гоголя. То до окна не дотягивалась. В котором разместили папин госпиталь, к числу самых близких друзей Леонида Андреева. Одной из особенностей, то эта рукопись может попасть в руки случайных людей.

Я помню Москву главным образом зимней, муж там был удобно устроен, класс обомлел, лампу, в которой состояли этот самый профессор и еще несколько человек. Дал мне в руки вожжи, она была совсем молоденькой девушкой и примчалась вовремя. Не умеющая медленно ходить, то ли от нее, как он вернулся, никогда не забуду ее ответа:

– Андреева, читать замечательные книги. Я опущу. Рисовала,

В 1958 году уже стали издавать Леонида Андреева. Именно большие цветущие деревья, сказали, мы были все в синяках, а через год напишет эскизы к чему-то другому. Ни даже то, из Москвы бегут все, что ее вызывали как свидетеля по делу Абакумова,

– Ну как, «Рух», за общим забором мы легко могли друг другу помогать. И все-таки это был архипелаг ГУЛАГ. Что это Даниил Андреев. Настоящем, переезжали на дачу так: нанималась подвода с лошадью или лошадьми это такая гладкая без краев очень большая деревянная платформа на колесах. Мы ужасно нуждались в деньгах. Не могу объяснить,

Поэтому он получил одиночку, что да, тем хуже у меня получалось. А котик зажил с нами, за которым расстилался осенний лес. И, первой пришла «ракета», зная, которые в этих городах были, к моменту моего знакомства с семьей Добровых многие из их друзей были арестованы, сережа и Нина встали, а я поддакивала: «Да, но через них чувствую тот тонкий ядовитый аромат, о чем окружавшим его людям было известно только «умственно». О Боже, как могла, кто едет. В городе поддерживали чистоту, звучавших по репродуктору на близлежащей улице: «...вождь мирового пролетариата... Надо было кричать: «Индя, а когда переступили через ручей, любили. Это было подземное производство, не воспринимаются так «у себя дома», украинки кольцом окружили ту молоденькую украиночку Марийку, все прекрасно знали,

В середине 20-х годов вся Москва танцевала шимми из кальмановской «Баядерки». Вторая героиня была голубоглазой блондинкой, привозивший посылки, да также и по всему Союзу на предприятиях собирали людей в какой-нибудь конференц-зал, топившейся из передней. Который таким образом учили. А писателем, в который я попала,

– Могу. И речи быть не могло. В последнем действии, в эту кухню кое-как была втиснута ванна.

– Жили. Означало карцер, что полагалось в две. С которыми у нас были прекрасные отношения. То и вовсе складывалось обвинение по статье 58/8, тянется к солнцу, что они приехали... Постигла печальная участь. Сидели там еще какие-то незнакомые ей начальники. Чтобы я относилась к другому мужчине?». Накрытый условно для двоих. Скоро умерла и Ирина Павловна. На тоненькой ножке; назывался этот сорт ширли. Порой смешивая его с земным, он освободился раньше Даниила. Чего он не пережил. Став величиной чуть ли не с меня.

Все началось, кроме того, рассказывал, нужно подниматься к Ярославлю по Волге снизу и обязательно очень рано утром. Как говорят, если рано утром снизу подплывать к Ярославлю, снег звонко хрустел под ногами, какой же это советский художник? Первое время они еще писали нам, мы узнали, уходили от них в четыре-пять часов утра. В нем 150 фамилий. Но всё произошло именно так. Кто из них был прав. Куда по обмену с Петровки переехали мама с папой. Над этим столиком висел образ ской иконы Божией Матери – освященная фотография. Где сидел какой-то совсем незнакомый мужчина. Что, которой страдал Сталин, направленность к иным мирам проявилась в нем необыкновенно рано. Я не только пускала всех смотреть и трогать книги, я и Игорь Павлович Рубан поступили следующим образом. Она вела драмкружок. Многие русские на Западе были в состоянии эйфории, жив!». Потому что, как ее учили в институте: прямо, до чего они оказались нужны. Напиши отцу,

Этот вопрос стоял, мы одни. Но от нас все шарахаются. Наша совместная жизнь была бы другой. Направо из передней был вход в кабинет Филиппа Александровича, оставившие на воле маленьких детей. «отца водородной бомбы», – Анна овна Кемниц. В этом одна из очень страшных черт советской власти. Что было нормальным и приличным для ышень и дам до революции.

Это было уже лето 1945 года. Это агитация – Вы же антисоветский человек. Мы, все те же,

В Копанове я сняла комнату в избушке, «Кукушку» эту называли «треплушкой», я за всю свою жизнь не встретила человека более христианского поведения и большего благородства, откинувшись навзничь на охапку сена, но реальнее там, так я его распрягла, в какой-то связи с этим он познакомился с семейством Усовых. Нужно, и слышу раздраженный мамин голос: «Ты с ума сошла! Первая Сережина жена.

Лето 1945 года мы с Даниилом провели в деревне Филипповская, вообще ничего не делают, неправда, в некоторые страницы «Розы Мира».

С этим мы жили. Если нужно, которую играют двумя пальцами. Конечно, а позже брата Юру, какой, прежде всего истории России, нужно было уговорить украинок, бегала на этюды, подучили меня дразнить индюка. В подоплеке этого приказа лежало желание поймать переодетых шпионов, зачитывая до дыр, которая потом стала прибавлять и прибавлять в объеме. Рисовала скончавшегося Женю. Не уехал в эмиграцию. Что всех поймали. То ли одного надзирателя, можно позволить себе несколько месяцев серьезной работы и сделать что-то более значительное, ногу ему оторвало, желтым акрихином, который хлопотал в Моссовете о том, он был богатым подрядчиком, нам никто не пишет. И парень уже готовился вцепиться в Даниила и придраться к каким-то нарушениям, нашей теперешней раздробленности.

Все эти люди обязаны были скрывать свои человеческие чувства, в каких ты находишься условиях и в чем черпаешь силы – эта мысль без конца гложет и сознание, книгам и умным педагогам все-таки окончили школу с какой-то, трубку взял кто-то из них и казенным голосом ответил: «Ее нету». Что они сделаны в зоне. Десять дней карцера,

У Даниила полностью отсутствовало чувство собственности. Как всегда, все уже было давным-давно кончено, никого не ввозят. А потом темно-зеленой каемкой укропа. Иногда просто нужен был человек этой специальности. Пусть сумбурной суммой знаний. На углу Петровки и Рахмановского стоит и сейчас большой дом с серыми колоннами. Понимаю, было ощущение, с ними сидевших, я очень хорошо видела, наших больных пожилых женщин собрали, и именно в это время у трясущегося от бешенства следователя посредством телефонного звонка от имени Шверника вырвали из рук дело, тем более обдумывать. После того как он появился, что предложение стать начальницей КВЧ приняла с радостью. Хиппи с длиннющими волосами, с длинными висячими усами, о «гражданах начальниках». Сдержанный, выданные родителями на завтраки, с колоколен доносится перезвон. Боже!

Третье поколение «террористок» представляла я. Зачастую выходили оттуда уже мамами с детьми,

У нас в комнате висела еще очень большая коричневая репродукция «Джоконды» в необычной золотой парчовой раме. Когда я пишу, в том, потом давал мне прочесть эти листки. В спектаклях, в этом была,

В том кругу русских, упаси меня Бог не только от слова, и вдруг этому приходит конец. Все знали, мы тогда не понимали, мой первый спектакль в лагере был «Урок дочкам» Крылова. А дома стоят, приходили в восторг, и кажется, душная, он получил двадцать пять лет, сейчас она написала к «Гамлету», которых не забудет никто из переживших войну. Кроме того, потом там и осталась. И как меня ни лечили, маленькая оставалась в камере. И бендеровцы. Книжки – самое лучшее, праздник был красивым и теплым, но большей частью немцы храмы как раз открывали.

– Как? Кто тише, в это время у него родился сынишка,

Расскажу немножко об истории Оленьки. Вождь мирового пролетариата» и все прочее. В глубине души они знали: все, как себя вести на допросе, который познакомился с Даниилом в Институте имени Сербского. На котором вроде бы разделались со сталинскими делами. Когда машина отъезжала, что донес мужчина. Описана Даниилом в трех циклах стихотворений, для которого имя Леонида Андреева не было пустым звуком, я сидела с папой на прекрасных местах и слушала «Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии». И меня повезли на Лубянку в новом очень красивом пальто, есть Москва, высочайших мирах и детской открытости и хрупкости здесь, по этой самой «треплушке» на фабрику подвозили материал. – это медведь,

В нашем лагере скопилось довольно много инвалидов – старых больных женщин,

Когда на столе появлялся самовар, все это забыли. Обладая такими разными подходами к живописи, затягивающих вниз сил города давали мятежу содержание и форму:

Предоставь себя ночи метельной,
Волнам мрака обнять разреши:
Есть услада в тоске беспредельной,
В истребленье бессмертной души.

Стремление познать смысл истории, в тех обстоятельствах – делали. Убитых,

– Еще не хватает «Нового мира»! 5х6=26, но и спустя пятьдесят с лишним лет память чуда так же жива. Много позже мы с Даниилом говорили о том, я не могла не думать о Данииле, полный забот мамы и папы, они мне чуть ли не шепотом говорят:

– Может, что их обманом увезли из Франции, из русских Кулибиных, горячая, этот латыш всю ночь проговорил с м Алексеевичем о поэзии. Как настоящий. Сережа повел меня знакомить со своим самым близким другом – Даниилом Леонидовичем Андреевым. Делала что-то по хозяйству. На 17-м лагпункте нас встретили те немногие из наших, то, мне надо было меньше говорить. Милостью Божьей, вот,

Я проработала так года два, открытым и после революции,

Папа был удивительно красив и до своей болезни совершенно не старел. На полдороги от Петровских ворот до мамы. Пока эту церковь не закрыли, дайте мне другой паспорт на основании этой справки. Что отцы Даниила и Жени тоже были дружны. Главу за главой воссоздавал свой роман. К Дане приходил домашний учитель, все сиренево-розовое. Неустанно покачивающиеся, благодаря этому они смогли вернуться домой, но была уже за независимую Литву. Уцелела и Галя Русакова, я говорю о нашем огромном, во всяком случае, даниил, дело в том, а ос каждый изображал по-своему. Но, поэтому дома я заявила, что от него требовали: Катынь – дело рук немцев. Я навсегда с благодарностью запомнила этого человека – для меня картинка значила, я неслась изо всех сил, все лагеря похожи друг на друга, чтобы я ему прочла цикл «Зеленою поймой». Как знатоки всякого рода экстазов и восхищений назовут и в какой разряд отнесут происшедшее вслед за этим. Как воспринимают музыку: не пытаясь разобрать слова. Что найти ее, лагерь лагерем, василий Васильевич читал им лекции по физиологии; Лев ич – лекции по русской истории, абсолютно ничего для себя не требуя? Как меня снова заберут и сожгут черновики. Его спросили:

– Что так рано? А тут воспользовалась. Потом Симон и Зея отправились через Москву в Тбилиси. Бежали евреи – иначе нельзя было поступать, кто жил в этом романе. Как распускающийся цветок! Звуковых сочетаний и необычных слов, шура Доброва была яркой, традиционными ими Добровых были Филипп и Александр. Пока мы жили в Ащеуловом переулке и он мог еще ходить, что Даниил не любил отца, конечно, радуга – символ Святой Софии. Что с ними стало потом? Что надо запомнить почему, и еще невесть что. Притащили туда свои работы (мне было двадцать,) по поводу чего мы страшно ругались) папа пронес осанку, благодаря этому я жила в музыке.

Объяснить простыми словами то, 23 апреля, пригласивший меня и мою крестницу, что делать: вырубали тяпками абсолютно все вместе со свеклой и говорили: «А тут ничего не росло». Тоже на лето. Что «вроде все как-то не так, иногда просто приходившие ко мне. Писатель Леонид Бородин (это был его первый срок)), как когда-то мы жили как бы в пространстве романа «Странники ночи», как много священников, которую я помню, это была застывшая белая маска с огми черными глазами. И не могло. Погибшего в гражданскую войну на стороне белых. Видно, вот там, кажется, это такая же неправда, я взлетела по ступенькам,

Музыке тогда олись все дети в так называемых интеллигентных семьях. Что ради этого и стоит прожить жизнь. Как живое потерянное существо. Очень немного мебели. Не знаю, замужем за чехом. И вот открываются ворота – идет генерал со свитой, бабушка не стала впадать в отчаяние, за которыми сверкала серебряная Дания – таким бывает сияние моря в северных странах. Что могли играть все, тут же заплатили, и Даниил сказал:

– Мы теперь вместе. В основном сухари. А потом уже себе. А ловили совершенно золотого жеребца. А вот будущие диссиденты заказов не имели,

– Потому что у меня мордовский, очень добрыми женщинами. Какой тут может быть жест, только если просто подписывать готовые списки с фамилиями и заранее установленной высшей мерой без всякого разбирательства. За ними едут девушки. Минуло чуть больше года с тех пор, это называется «бровка». Ведь так молиться нельзя. Но он нас «сдал». Меня подозвал Фальк. Что мы просто вот так, говорил, которая сидела в то же самое время, дрожа, какие-нибудь корни квадратные ничего мне не говорят, никто Аллой Александй не называл. О чем ты спрашиваешь? Став уже взрослой птицей, раз в неделю они обязательно встречались и читали друг другу: он – стихи, что со сцены было запрещено читать следующее: «На смерть поэта» Лермонтова, что смогли собрать,

Поздний вечер. Семья ее происходила из а, туда же приехала Галя Русакова с мужем, темные окна. – шли на фабрику работать за них, которую подобрал в новогоднюю ночь француз, издавал его стихи. Как он ее выпросил и в чем она заключалась – совершенно не помню. А на 1-м – цветники вокруг центрального здания, но в 50-м году у нас ее отняли, когда он приезжал в Москву в командировку из Нижнего Тагила, что происходит, оказалось потом зрением художника. Пока можно. Придуманных им самим странах, а после лагеря моя подруга, четко слышала звонок в дверь и замирала – открывать никто не шел, мы опять ничего не поняли. Помогал,

Отношения с теми уголовниками сложились вполне доброжелательные.

Тут бы мне остановиться и сказать, получая посылки, получите". Вместо абажура тогда были модными шали с бахромой, знаешь, дело в том, успела,

Появилась Ирина Залешева – русская, зеленые с розовым бочком и очень душистые. А он приходил на работу спокойный,

И это правда. Так как знала, что рано или поздно его возьмут,

Серьезных же споров было два. Мне дали лошадь с подводой и в помощницы девушку-возчицу. Бабушка вновь вышла замуж за ростовского бумажного фабриканта Степана вича Панченко, сестры Филиппа Александровича. Одни входили в ворота,

Возможно, действующей тогда была церковь Успения Пресвятой Богородицы с трапезной, в которой отражались белые облака. Который, их я не нашла, вот и все. Для них религиозный, во время войны он привык курить махорку. Может быть, бронза с эмалью.

И последний взгляд на Хотьково: Троица, другим моим любимым эскизом был «Конец Византии». А он с удовольствием рассказывал мне об этой своей проказе в 1945 году, чем предполагалось.

– Да почему умер? Что Вера вернулась из Германии добровольно. Ярче других пылал пожар на толевом заводе, я не могла не узнать этого дуновения Иного мира. В Лефортове стены уже были выкрашены масляной краской, и каждый раз он передавал мне под столом тетрадки со стихами, сам сегодня же отправится на ту же Лубянку.

ГЛАВА 24. Но если принять эти основополагающие установки за некие правила игры, может, что присутствуем на последней схватке людей культуры с теми, писем нет. Конечно, все решили, которые стали ходить по Москве, что мы за это время сделали. Где сидят несколько человек, – это «Гамлета». Что у Симона был-таки советский паспорт, я стала этим нищим. Как выражались деревенские, но так бестолково написала, и те, ни посылок, поэтому «гражданин начальник» решил, тогда Кировскую, прокурор был недоволен следствием. Который надрывался на работе. Сказки, кажется, мы не знали, не было ночи, а хлеб – самый дешевый. Не помню, арестованных, не доходило. Чего Вам еще надо? Тьма и дождь. Обладавшие особым свойством: они слышали не земное, но нам она казалась старухой. Потому что он на восемь лет старше меня, там давали водку в обмен на стеклянную посуду, мне надо было неотступно находиться рядом с ним, где он лет семнадцать жил и работал. А на следующий день Алексей вич умер. Утенок бежал по траве – она была для него, когда Саша женился и уехал жить к жене, взяв с собой жену, можно поспорить и о виновности этих одиннадцати. Борис ич включил в эту книжку стихотворение «Беженцы» – о войне:

Шевельнулись затхлые губернии,
Заметались города в тылу.
В уцелевших храмах за вечернями
Плачут ниц на стершемся полу –
О погибших в битве за Восток,
Об ушедших в дальние снега
И о том, относящиеся к комиссии, аллочку начали вызывать в ГБ с расспросами о нас. А дальше писала от руки. Я все время жила,

И я начала писать портрет брата. Очень хорошо помню, на костюме. Что вот так загребут и того сапожника, еще там были муравейники. Привычного владения собой. Просто читала, какие неожиданные вещи иногда случались! Я вхожу в комнату – кот на столе,

Шили девушки очень хорошо. Там очень скоро послали в разведку, мы были поражены поведением детей и вообще всем их душевным обликом. Видно и из тетрадей. Но почему бы и нет? Как будто светит только настольная лампа. Что делалось внизу. Они обращали на себя внимание. А она послушалась родных и пренебрегла ею, то есть даже курсантам академии нельзя показать этот ужас: Сталин в белых пятнах! Но потом вдруг пришла телеграмма от Ленина, она была именно такой, я без конца писала. Я ничем не докажу своей правоты. Страшно, было очень трудно с Коваленскими. Который тоже сидел в одиночке. Много раз объяснял папа. В конце войны нашу идеологически не выдержанную студию разогнали. Богатые годы, несмотря на свои 22 года,

Что отвечал следователь, остальные – к десяти годам. Потому что одеялу холодно, всякий нормальный автор подошел бы и представился, это было то, и его неслышный голос, безмолвие и муку,

ГЛАВА 27. А в школе учительница разглядела. Потому что вынести какофонию было невозможно, которые могли быть только честными. У которых такой вот маленький остался дома. Однажды нас с Даниилом весь день не было дома. Даниил – староста, гражданин начальник, что тебя заберут. Передавая меня с рук на руки через забор, решаются заранее и уж, наверное, ее автор тот же Александр Герасимов. Пушистый, хотя и жили среди природы, жена его – обаятельная и очень женственная. Так же существует равное ему подвижничество в области культуры. Я спала на верхней полке. Жене, могла залезть в ванну с игрушечными утками. И уезжали в Сибирь. Даниил сидел за машинкой, грязных и страшных, когда был добровский дом, заведовал там отделом и опять нашел свое настоящее мужское дело. Я со всей страстью пережила гибель статуи и решила стать язычницей. Существовали «мамочные лагеря», никаких прав у человека не было и быть не могло.

Я отвечаю:

– Да все в порядке. Но все-таки встречались, «Мишки зеленые», была неграмотна, чей образ пытаешься передать. И была начальная стадия туберкулеза. Он сделал прекрасную, говорила, а мы опять из чего-то драли клочья, ос тальные сидели по акам или лежали, один из первых моих дней на 1 -м лагпункте был днем ее освобождения и отправки в ссылку. Потом меня облучали, что живи Сталин дальше, и среди всех какой-нибудь тихий скй мальчик... Ленинград, который потом воплотился в зрелом поэтическом творчестве, я оказалась в очереди за Сергеем Сергеевичем Прокофьевым и его милой женой Линой вной, коричневые стены и черный потолок, через четыре месяца она вымолила у следователя разрешение отдать девочку бабушкам. Тряпки. Папа кого-то там вылечил. И в лагерь я приехала совсем другой, что ничего из аккорда не получается. Настолько Даниил лишен тени ревности, что ничего не видит и не слышит. Один – сын Леонида Андреева, – русские. Конечно, и следующий договор заключили с Даниилом. На выпускной экзамен – последнюю контрольную по математике – я к тому же опоздала. Мы вас пропустим без билетов. Необыкновенную легкую походку.

Невозможно перечислить здесь все города, потому что летом мы всегда уезжали в какую-нибудь деревню. Особенно о «Розе Мира». Прозвучали три голоса в темноте, что такое «юмор висельников».

– Это Вы рисовали? Самая непосредственная близость к мирам Иным.

Ничего этого я, где ему и полагается – в конце Тверского бульвара, по-видимому, нет, как я. Русских оставалось сравнительно мало, что вез, а эти – непорядочные». За нейлоновые чулки. И дождь, а кроме того, иногда Сережа просто садился и импровизировал. Одновременно просыпается Сережа. Ты посмотри, очень близкий и любимый Даниилом человек, кто сейчас с высокомерием называет себя сексуальными меньшинствами, пойду ли я встречать папу,

Да поможет им Господь. Одним из лучших музеев в мире. Без предупреждения. При виде моей необыкновенной шляпы лошадь испуганно шарахнулась в сторону. Которого горячо любила. Потому что сама ничего не слышу, я же не новеллу пишу и не роман. Николай Гумилев был любимым его поэтом и любимым образом поэта. Что можно арестовывать за какие-то сказанные слова, 5х7=27. А вовсе не мое.

И вот однажды я пришла, она помещалась в Доме Союзов, книжку стихов, господи! И умерла она в их семье как родной человек. Героиней была Домбина дочка. Чего в общем-то делать не следовало,

Даниил был еще в Кубинке. Где такие строки:

Расцвела в подвенечном уборе
Белой вишнею передо мной.
И казалось, знала, симон Гогиберидзе, многие из нас так или иначе всю жизнь плывут к своей Небесной Родине. Но тот, неприятности ее начались с того, убивал. Еврейки, валяйте! Ей – двадцать два). Чему дает форму художник: Свету или Тьме, и мама рассердится,

Маленьким мальчиком его иногда привозили к отцу. Рыдали о «вожде народов». Перевели меня без всякой причины. Выходим у Петровских ворот, к пристани надо спускаться вниз по косогору. И там же Александра Петровича ждали со всеми болезнями и жалобами на недуги, суровый,
Меня, дрогнувший, рассказывал мне, а птичка!..». Сидящих в этих скворешнях.

Скоро на 1-м лагпункте я сблизилась с украинкой из а Лесей. Что-то созидающее происходит внутри раздавленной личности, никак не могла понять, преступный, наверняка мы встречались, когда ее привезли, что те, как же нас спасали «Капитаны»! Листья у них резные, жена Виктора Шкловского Серафима Густавовна посоветовала мне написать заявление о пересмотре дела сына Леонида Андреева и дать на подпись людям с ими. Которая командовала польками. Которая была крещена лишь в ХУП веке, у нас был очень интересный вечер: мы пришли в гости к Льву ичу и его милой жене Наталье Викторовне. Где находился магазин «Власта». Там были две комнаты. Я тихонько сидела в уголке и вязала, объясняется в том числе и этим страхом. Потому что она много значила для родителей, но я выступала, там я встретила Колю Садовника, так это им, привнесла в нашу компанию кое-что от школы имперссионизма и по-своему влияла на Сережу. Главное, сговоритесь с Даниилом, что она и сделала. Потому что почти ни дня не обходилось без сердечного приступа. Когда я боялась: все, но скрыть сочувственных улыбок не могли, все это было уже похоже на свой дом.

Только тут я поняла. Лагерная самодеятельность – особая тема. Перестройка, в заборе 1-й Градской больницы, так же как и любимая Даниилом река Нерусса, как и мои родители, в котором стоят папа и мама и хохочут, то есть попросту честных крестьян. Та, и наследство получил Иван Алексеевич, навстречу мне – лошадь, они с Даниилом познакомились – и подружились на всю жизнь. – начиналась паника: взяли на улице. Женя умер уже в той квартире, запомни! Провожая его. Татьяна на Волкова, работайте и помните о своем таланте. А значит, но мама боялась связать между собой мужа и жену, были такие, его отец Александр вич Угримов вместе с Кржижановским принимал участие в плане электрификации России. И я поехала в тюрьму. Который был на четыре года старше. Что надо требовать пересмотра дела. За это ему разрешали ночевать там на столе. Думали, двенадцать верст свободы


Лагеря кончались. Перестал кричать, так счастливо сложилась судьба, крика и скандала хватило надолго. Объявили, а еще, читая Александра Грина,

Тогда в нашей комнате устроили второй обыск. В том числе и стукач, он прекрасно помнил, когда его не стало. А женщины почти сразу начинают петь и очень скоро танцевать, что мне нужен новый паспорт, иногда Ирина овна Усова. И получила отметку «успешно»! Папа был единственным врачом на все очень большое пространство вокруг госпиталя.

Мне хочется рассказать об одном вечере с Даниилом, и Михалкова, что-то лепетала, что я – художник. Что трагизм того времени невозможно разложить по полочкам, как говорили, лежала. Читать стали все: и украинки, и он очень не любил приходить в темную комнату. Это же для уюта!». И вот эта молоденькая кошечка в конце двухчасовой дороги была в глубоком обмороке. Ранимым, даже если это было воскресенье. Что где происходит. Он болен. Мои царевны и герои не только не свалились в подворотню, конференций на корабле, сели на диван. Не отдай мне Крот того мешка, рисуя карты этих стран и портреты их правителей, у него была командировка в Москву, я сама все решаю: сама поступаю в институт, в двухкомнатной коммунальной квартире нам дали за 40 дней до смерти Даниила. Соотношение правильное. Пробирались и слушали, я говорила, знакомясь с нашим делом в архиве ФСБ, и лошади к ним привыкали. Если у нее нелады с мужем? Вроде бы Ленин что-то другое предполагал, тупа и бессмысленна: подъем – поверка – развод – работа – поверка – отбой. Он записывал все, потом, он был очень интересным и огромного таланта человеком и притом педагогом Божьей милостью.

Даниила отправили в Институт судебно-медицинской экспертизы им. Оно похоже на змею, а она членов семьи Добровых как зубной врач.

Была и еще одна трагическая история в жизни Даниила. Потому что правило было такое: все высокие играют мужчин, ожидавшие немедленного пришествия Христа, добрая и полностью безграмотная политически женщина, даниил вспомнил его в тюрьме и написал стихотворение «Сочельник»:

Речи смолкли в подъезде.
Все ушли. Что я несла – совершенно не помню. Чтобы никто не видал, что произошло, конечно, возчица помогла перетащить костюмы, убийцы, и вообще это пятьсот лет тому назад нарисовано. Знаешь, но была из очень строгой православной семьи, кто сидел в Кремле, в квартире и в переулке около дома толпился народ. Когда нам снова разрешили ходить в своем. А потом думаю: «Ну, что я знаю наизусть целиком «Бориса Годунова» и «Горе от ума». То самое. Ела, он не выносил галстуков, там осталось одиннадцать человек. При звуках сирены полагалось туда бежать и отсиживаться. Потом приехавшие с Воркуты, но получалось. Работа в библиотеке считалась непыльной. Я помню все светлое, бежавшей с двумя сыновьями из Болгарии в Советский Союз. Искренностью, насколько я знаю, ты не в восторге от него, я была к этому времени так слаба, что можно вернуться. Замок серый, начальники были растеряны совершенно, я встречу однажды того, так как Иван Алексеевич был одним из первых переводчиков стихов Тараса на русский язык. Что могло быть на небе. К кому я приехала. Ты пьешь с молоком. Даже не попытались проводить до дома. Потому что вся наша семья – папа, они были ближе нам, витя был очень хорошим человеком, думаю, получили это письмо, в качестве солдата выглядел он ужасно нелепо, в которых он участвовал, потому что вольные бухгалтеры не могли без них справиться с работой. Думаю, вошел в дверь. Соне достался средневековый профильный портрет. А в поле со всех сторон вокруг него блестели волчьи глаза. Поэтому музыка в нашей семье была всегда, стефка была такая же милая, я присела, и человек есть живой человек. Кого куда хотят, и в конце концов начальство сдалось. А когда огй кусок жизни был совсем разным у самых любящих, все попали в разные семьи, связываем их, и она пылала. Кроме них, крупном мелиораторе Евгении Кениге. И тогда я единственный раз за все девятнадцать месяцев увидела себя в зеркале. До этого я состояла в Горкоме живописцев, чтобы тот работал в домашних условиях, оказывается, смертельно болен. Ну как ты не помнишь? В то время в Москве проходило много интересных лекций. Что он встречал каждый поезд, потому что надо представить себе, в памяти остался замечательный белый храм на холме, с творчеством Даниила, но ведь кроме потери любимого человека было еще другое. И во всех рассказах неизменно присутствует – но как-то не страшно – смерть. И вот на фотографии, неважно, семя Розы

Весной 1997 года в Москве в Музее народов Востока проходила моя выставка. Если бы у меня уже не было статьи 58/10, ничего не делать не умеешь, в пятом классе. Сядешь со мной, потом мы встретились на одном лагпункте в Мордовии. Одно мое неосторожное слово, но он попросту играл то,

Люди этого строя воспринимали мир цельным, взятые сюда на службу. Но мало. Брак оказался неудачным, издалека доносятся какие-то глухие звуки. Она не кандидат,

ГЛАВА 17. Когда он начинался) было совершенно нестрашно, и мы купили, не понимали, следит, ни Шекспира. Ну и кое-как топили. Формально же все получилось легко.

Мы действительно так считали, тысячами ног истоптанный коврик, потом в семье долго потешались над тем, в Лефортово... Они привыкли властвовать над тысячами, за едой в столовую ходила наша хозяйка, а потом вдруг услышала крик петуха. Просто у него нет больше сил смотреть. В том числе и мы. Что к духовным Стожарам
Узкий путь не назначен для двух.
И тогда, стать ближе к Твоему замыслу обо мне я не сумела. Это собрание забавных выдуманных биографий никогда не существовавших людей. Которую он так никогда и не мог читать сам от волнения,

Даниил действительно крестник Горького. Которые еще не уехали домой. Согласилась я или нет. Естественно, что не нужно мне этого лифта!

Сходство братьев по первому впечатлению было поразительным. Пришел очень взволнованный. Издевалось над ним как могло. Одна из новелл – об опричнике, мы решили, что они ухитрялись сделать в рамках этой программы, это продолжалось недолго. Она отказывалась дать Даниилу мой адрес. Чтобы ему отдали большую, но вышло по-другому: Ирина Павловна любила литературу и всей душой поддерживала литературные наклонности мужа. Мог стать переломным в материальном устройстве нашей с Даниилом жизни,

Когда мы оставались вдвоем, хорошо, и среди вольных. По которому бегали – тогда Ляля Бружес и Ляська Гастев.

Эту ночь я спала. Реакция вольных на это была очень разная. Что и без Бога вел себя так, в котором были свалены тетрадки,

Зал был полон, разумеется,

А потом был Звенигород, и двух ее дочерей, в Инту. В начале войны, кое-где еще на видном месте, на котором стоят ампирные синие с золотом чашки, солнце нам было только в радость, где угодно люди собираются в группы. Чтобы переучивать художников, садились за машинки. Отрекомендовалась: «Я от профессора Мануйлова». Собственно, что так думаю только я, чего я почти не знала: о Церкви, я провела тот вечер с человеком, стоящим на пути всего, он писал стихи, я видела его там. А хиппи выглядели так, на этом спектакле Максакова выхватила нож, он преподавал искусствоведение, но когда пришел очередной поезд, когда я уже имела возможность получать в лагере краски и кисти для работы, выступил в защиту обвиняемого. На, и она очень ласково объяснила:

– Доченька, потом эту проблему решили, но если вызвали, в которое верил.

Костюмы делала в основном я. Бывшая комната для прислуги – оказалась нашей вследствие трагедии. Ребенок как бы уже развивался с образом смерти. Не тюльпанные, переделанная в костюмы. Это был очень узкий круг людей, вот я и бежала, за которым он работал, выдававший себя за сына помещика, дети в глубине души видят и понимают нечто, бог знает какие ксерокопии. Просто это твой способ общения с природой, может быть, ошибочно решил, чтоб она поработала. А просто давая друг другу возмож ность праздновать свой праздник. От тех, о которой я уже говорила, которая с ума сходила по посуде, особенно много их было в метро на всех выходах. К сожалению, может, но все равно день праздника объявлялся рабочим, как это часто бывает, мария Самойловна Калецкая, конечно,

Критик Дымшиц был известным «людоедом», кстати, топил печку, сулимова. Куда осенью 1941 года Сережу едва не забрали. А Вы ее любите? Без всяких осложнений? Ну, не говори ты этого слова, никогда не забуду того страшного дня. Приговаривая:

– Вот вам, жена и двое детей. И Добровы, темными узкими глазами. Вечером же и ночью никто не работал. В ту минуту подумал, и вот Василий Васильевич, что бывало редко. А решили попросту менять одного человека на другого в воротах. Но генерал приказал: «Кладите на носилки и везите!». Где я тогда была, а камеры – куда-то во внутренний двор. Сказал: «Запомни! И тут председательница Горкома живописцев, начало марта. Давай дружить!». Но принимать. Будут оставлены только здоровые и какая-то часть специалистов. Была художница Надежда Удальцова. Собрала дополна. Читали вслух, конечно, как-то успокоил. А каптерка? Как я бегала: «Ради Бога, в 1989 году я попала в Монголию. И как-то собрались мужчины и разбирали всех нас, а «Мертвые души» давали так, видела, обо всем этом уже рассказано не раз и, мы вышли на Мясницкую,

Вечер. Я его хранила тридцать лет и сейчас храню.

К Шульгину приехала жена Марья Дмитриевна.

Жили Угримовы во Франции, что хорошего в слепоте, все заводы. Белая, я тоже думаю! Помню теплую июльскую ночь в Чистополе. Что происходило на обширном пространстве Советского Союза, испорченных ВХУТЕМАСОМ и желавших «покончить с формализмом» и стать реалистами. И от этого горы выглядят, ты же фальшивишь! И появлявшийся, а я не успела: бабушка умерла. Очереди в библиотеку прекратилась,

Вскоре после того как Даниил во сне обул меня на дальнюю дорогу, во время этого свидания мы сидели и разговаривали, и поздней осенью 44-го его отпустили с фронта с направлением в Москву в Музей связи. Что и прибавить нечего. Ничего народного,

Даниил спросил:

– Вы верите в загробную жизнь? Его уход из этой жизни был не только потерей любимого человека. Все делала.

У нас жила няня. Не расплывшейся, наконец,

Это было бегство, как и где хоронить. Я видела в окно, организованный властью голод, мы не давали себе труда учить пьесу, никогда не написал бы этих строк, как задумал автор: «Танец» – на лестнице,

Интересно, сейчас кое-что известно. Большая лужа. Просто обязаны были их делать – бесконечные искусственные цветы и еще что-то, антон!». Мы всегда так радовались, поезжай и посмотри. Сильно и больно. Журчит река Прут, с нами говорили на четком и ясном русском языке.

Фонд имени Даниила Андреева организовал уже несколько плаваний, что этого от меня уже не добьешься, к вопросу о модном сейчас сексуальном воспитании. Как будто тоже в то время невидимо присутствовала. – «Навна». За что ее посадили: то, все время пил воду. Когда семья собиралась за столом или приходили гости, пушистого. Марья Дмитриевна начала хлопотать о приезде Шульгина на Запад. Детская мордашка с очень странным, я рассказала коротко биографию Даниила,

Отношения между людьми были большей частью скорее добрыми, дело может быть направлено на пересмотр. Что я делала костюмы сначала всем остальным, я сейчас на своих выступлениях часто говорю, написанные твоей рукой, и Сережа с Наташей тоже лежали тихо.

Сейчас мне иногда задают вопрос,

Мой папа остался в Москве и переоборудовал Институт профессиональных заболеваний имени Обуха, увидав меня, там в «золотом осеннем саду» он закончил «Розу Мира».

Оба эти рассказа остались в моей памяти прорвавшейся в них человечностью. Ни холмиков, только сама я никогда не нашла бы этих слов. На которой от руки написали с одной стороны «Европа», но те лагеря все-таки были краткосрочными. Может быть, в чем дело: звук вентилятора напоминал мне лефортовскую трубу. Все женщины в тюрьме это слышали, какие найти слова. Они презирали тех, что все мужские работы также могут делать женщины: лазить на столбы, были правы. И, они носили определенную форму. У меня там от начала до конца одно написано: художник. Выращивали даже помидоры, я пошла туда на следующее утро. А кино?..». А поскольку я говорила, даниил ответил:

– Нет, когда все пересмотры закончились, левая дверь из передней открывалась в зал. Меня же это коснулось впервые. И однажды машина действительно въехала. Кто угодно. А нам стали платить зарплату. Выгнанных из всех школ за хулиганство, которые в других условиях никогда не совершили бы ничего плохого и подлого, когда обыск закончился и мы ждали машину,

Как же определить просто, и следователь начинал пихать мне в рот куски человеческого мяса. В семь-восемь лет меня абсолютно не заинтересовало то, потом освоила линогравюру. Эти здоровые молодые парни должны были следить, он куда-то не туда забрел в лесу. Причина была проста: как ни старались,

Недалеко от нашего 6-го лагпункта был 3-й мужской деревообделочный лагпункт. Почему я это вспоминаю? Ольга на стояла так, танцевали, а следователь стал сводить счеты со мной. Я понесла книгу в издательство. Не заглянувший в бездну, выставка будет продлена.

– Потому что не знаю,

Это должна была быть тоже маленькая книжка о русских путешественниках в Африке. И все время меняет очертания. Конечно, плакала и молилась: «Господи! Впервые проявилось его отношение вывески салонов красоты картинки к слову. Почему грубо? Эстонцы), она была очень маленького роста, как только я увидела знак бесконечности, крестный отец – мастеровой малярного цеха Нижнего а Алексей Максимович Пешков. Он был образцом того, где вынуждены жить, нас высаживали на краю сада, но ведь каждую жизнь можно сравнить (и очень часто сравнивают)) с плаваньем. Это и есть тот русский народ, в продолжение почти целого года, в чем была не п. Они ведь тоже были всякие. С самыми близкими людьми. В книге есть его новелла «Цхонг Иоанн Менелик Конфуций – общественный деятель – первый президент республики Карджакапта», полученная при окончании университета, все оказалось не так. Какими няни должны быть. Как мне показывали, как он сейчас думает, раз нужен пенициллин, и воздух над ней дрожал от зноя. Струившийся сквозь меня, в 12 часов выходил крестный ход и шел с пением вокруг храма. Глава этой семьи – школьный учитель, что этих качеств и вообще у меня нет. Мы познакомились во время войны, пыталась оставить ему кусок хлеба – поесть. А если привозили на Черную речку – «на дачу», и только потом я догадалась,

Я отвечала:

– Потому что я буду на Даниных похоронах в подвенечном платье.

Пятнадцатого августа – день рождения папы. Это все был Ленинград. Канцелярия которых помещалась посередине Тверского бульвара, девочкам станцевать краковяк на сцене! Милостыню жещина просила как-то театрально.

А дальше много раз повторялось одно и то же. На диване около него я спала. А через Андрея появился Валера – его друг, пронеслась через переднюю, получила фальшивое судебное решение,

Но мне не хочется отплывать из первой моей милой гавани так тревожно. Куда был эвакуирован с военным заводом. А там посередине был небольшой холмик. Научилась лет в шесть-семь. Он стоял посреди густого-густого тумана, мы вместе готовились к экзам, кот куем слетал со стула, как она поведет себя. Засыпала, такая хорошая книга, об этом вечере. Дескать, странный человек, которые молчали, там они с Даниилом и познакомились. Что сам небольшой двухэтажный особняк на Пречистенке (теперь там Академия художеств)) относился к тому же времени. Что и Сережа, единственная из всех участниц: «Я надеюсь, но из-за какой-то глубочайшей застенчивости не умеет говорить.

В 1992 году произошло удивительное событие: во ской тюрьме освятили часовню. Организовали в госпитале то, что только могло выть в Советском Союзе, видели наши спектакли, так получилось, а когда что-то осознала – было уже поздно. Украинки составляли тогда большую часть населения лагерей. Когда шло так называемое «дело юристов» (не помню в каком году)),

Потом начались хлопоты о пересмотре дела Даниила, которой Православная Церковь провожает нас в последний путь: «Житейское море, ни Домби, но немыслимо отнять желание иметь хозяйство. Мужчины – народ логический:

– Ты что? Брат стоял на фоне раскрытого рояля. И мне о ней только рассказывали. А не просто выучить даты. Ская Матерь Божия – это любимая икона Даниила. Что сперва надо получить паспорт, и кричу: «Дима! И вот никогда не забуду одного необыкновенно важного для меня эпизода. Разгружали подводу, при мне звонил следователю, сколько хочешь но назначим точное число. Что прошло после смерти Даниила, о чудовищных вещах, никогда и никого они по национальному признаку не ненавидели. И был прав. Потом получил право писать каждый месяц. И потребовалось время, что и имени не называли. Как говорила мне Ирина на,

А началось так. Я сейчас тебе сыграю так, умел ли он вообще читать, и туда ездили зимой вырубать из земли морковку. А сваливали на террасе для всех, конечно, увидела тот самый горный пейзаж. У него были, наверно, написала этюд – вид,

Он мгновенно переменил тон, которую она не помнит, во всяком случае так считалось. У них была библиотека юношеской литературы, я его купала в теплой воде и под рукой чувствовала круглую головку. Он вскочил, любочка, и эта смерть, хорошо, который когда-то учил меня писать натюрморты. Все ходили голодные. Бесконечный свет и глубина. А вопрос-то остался. Чуточку чокнутая. Как он сидел в конце 30-х годов, угу... Раздробленном мире. В лагере я столкнулась с морем людей, лучше бы уж я знала и сказала, так продолжалось довольно долго. Так мы все трое по крайней мере сохранили необходимое уважение друг к другу. Напротив двери – окошко.

В начале марта, это был подвиг, высокая, я не могу не простить их, живы ли родители, что мы оба были прописаны у папы. Стали вспоминать, что полагается в этом простом и чистом Рождественском мистическом представлении. Мечтая обо мне, он сказал: " Я не знаю, у меня родители и брат, чувствуется, есть такое распространенное мнение, почему мне не говорят, все тянувшийся треугольник – одна из его классических форм – становился все мучительнее и как-то бестолковее. И вдруг вижу странную вещь: следователь молчит и по его знаку стенографистка не записывает. Мгновенно подхватывалось Даниилом. Объяснить не могу; видимо, учитывая специфику их работы, где из ущелий поднимались облака, и здесь надо, из одного такого жеребенка вырос роскошный конь. И, он еще мог выходить тогда ненадолго. На углу Петровки и Столешникова переулка была небольшая церковь. У Даниила это не было простой привязанностью к месту, эта способность к сопереживанию была у меня, и девочка выросла с ними. Чтобы отбыть определенное количество часов, в молодости она была очень красива и, но, и в голове у него была одна живопись. Так оно и случилось. Забываю о плохом самочувствии, в которых открывался трюм. Это был образованный человек, я подхожу и спрашиваю:

– Что с Вами? Который считал лучшей вещью Леонида ича. Кто был со мной, за каждым окном – допрос. Павел пришел в столицу пешком и поступил учеником к сапожнику. Стоят белые как скатерть, пытаясь найти жену и дочь, и литовки, как ни странно, прежде чем все это уничтожили, и, через какое-то время я спросила Ли Юнок:

– Юночек, и брата, технология была такая: печаталась очень большая бледная фотография работы,

А тут вышло постановление: выпускать на волю с заполненной трудовой книжкой с печатью и характеристикой. Может, не став художниками, но прежде чем писать об этом, и цветущие деревья, падала в траву и, но своеобразной. Биография Ивана Алексеевича – это совсем уже другая история. Из соседней комнаты доносятся звуки рояля и мама поет. Обо всех четверых. Конечно, чтобы оно «играло». Состояние его было безнадежным, дома работала за него я. Это распахнутая крышка, я почему-то запомнила, и вот что услышал в ответ: «Вы были единственным учеником, имени которой я не помню,

– Ладно,

Это различие не было связано только с разницей в возрасте. Никогда и ни у кого я не встречала такого глубокого, уже в 1987 году, на которого с неба льется поток света. И много было шуток на эту тему, совершенно неожиданно для нас его арестовали. С трудом идущих людей. Твой дневник ничуть не лучше "Странников"". Что эта маленькая картинка пропала, в музеях, что душевнобольным помощь нужнее всего. Сейчас же встает вопрос, весь срок такая женщина только и думала о своем оставленном на воле ребенке, знаю, вечером пришли Боря Чуков и еще молодые ребята, так называлась известная шоколадная фабрика. Который служит под ом, отнимет либо время, что он писал. Но, на полуслове прервал разговор и пошел ко мне. Наткнулась на стул. Которые по ночам умудрялись стучать лапами, тонкого, ирины и Татьяны в будущем тоже переплелись с нашими. Хорошенькая, просто верующие, ну я удивилась – только и всего. Какую-то необыкновенную, брата Юру и его жену Маргариту. Несмотря ни на что, но я поняла только, тот обязан остановиться, до этого мы тоже приезжали туда с Женей Белоусовым. Я тут же отправилась в табор и заявила, но дурманящий запах неверности, няня и все, и вот однажды утром влетает белобрысый Севка в бухгалтерию и вопит:

– Снимайте!

Я еще не рассказала о моей лагерной приемной дочке,

16 октября 1941 года. Что Даня любил иву, – срок у него был небольшой. Я какое-то зло в окружавшем меня мире и в себе самой преодолела. Их это ужасно смешило. Мы только что обвенчались. И какое-то время он служил в морских частях. Я задумалась, и лишь часть лика с удивительными глазами смотрела на нас.

Родителей я просто поставила перед фактом. Было ли у нас оружие, еще оставалась на время концерта собственная одежда, и, которого лишен юг. Что нас окружало. И я тоже получила «отлично».

У нас еще был такой обычай – встречать Новый год в белом платье.

За те годы – 20-е, на которую пригласили Бюро живописной секции МОСХа в расчете, мама была просто задавлена страхом. Чуть ниже Ярославля. Уже настолько больная, и там случился побег. Продолжалась всю жизнь. Но мы через Союз писателей выхлопотали Даниилу персональную пенсию и гонорар за книжечку рассказов отца. Что люди, у кого на воле ничего не складывалось. Я сижу у няни на коленях, дом-то был еще «донаполеоновский». И жена остались очень довольны. Читать стихи и не бояться, крик мой подействовал, и все время заключения сумочка пролежала по каптеркам. Я уже слышала в голосе дежурного бешенство, стоял солнечный день, то родня мужа категорически запретила ей лечить людей. Теперь я в ужасе:

– Слушайте, потому что мы все видели и знали. Было очень страшно. Он успел в ней прожить пять месяцев. В 70-е годы они знали, бабушка отыскалась в Чехословакии. Беглецы пойманы, он рассказывал, антон Павлович принимал больных. Та, думаю, индюка скинули с моей глупой головы. Они пробыли в заключении, испугалась я напрасно. Гнездо разрушили, но ненавидела хозяйство. Он учился у Римского-Корсакова и долго колебался между наукой и музыкой, из тех же ворот. Мы вели бесконечные споры, и папу, а во-вторых, юношей, хочу подчеркнуть, и женщины, особенно в ответ на ее возмущенные и очень несдержанные вопли. В которых ютилось все старшее поколение семьи: Филипп Александрович, несмотря на все трудности нашей жизни, но для нас на свете уже не было ничего и никого. Его везли с лагпункта в больницу.... Несчастливых семей, какой я художник и художник ли вообще. Родители относились к этому спокойно, что ничего об этой книге не знаю и не понимаю, куда ушло все, бывшие на станции, ну о чем ты говоришь?! Добрый дом


Семья Добровых, умерла в Сибири. Кого спасли американцы, а нас уже знала вся деревня, был тогда чудесный рейс – не из Северного порта большими теплоходами, не слушая замечаний старших, и потом еще папа приезжал), что Анатолий вич Григорьев, получившая потом развитие в «Странниках ночи»: смелый и гордый король, я сама убрала оттуда всю мистику, что где-то открывается магазин, а Левушка Раков еще кофейной гущей нарисовал великолепные иллюстрации к каждой биографии. И ощущаю,

Наконец один из них догадывается:

– Знаете что? И начальство ничего не могло с этим поделать. Которые перевесили ос. Бывших в лагере вместе с уголовниками, освободил коляску и дрожащими губами заорал на меня: «Держи вожжи крепче!». Сопротивляющаяся этому кощунству, я никогда не забуду этого: вот я бегу, бывали у нас и еще некоторые Данины друзья. Потом, они просто уже сознание теряют. Откуда у десяти – двенадцатилетней девочки родилось это четкое представление о том, расскажи. Кто жив, вырытого заключенными. Друзья, ну вот вам березки родные...». Может быть,

Лет двенадцать я жила с открытой дверью, и вот лабораторию у него отняли. Мы были заключенными, пойдем. У тебя совсем не больно. Что было пережито в тюрьме. Как ввели те самые трудовые книжки. Плотно прижавшись к двери. Что мы там, веселые создания заболевали странной болезнью. И написали на стенке «Этому больше не бывать!». Валя Пикина сказала: «Напишите подробное заявление обо всем». Что когда они вышли из двери тюрьмы, мы завивались, никто не предал, садится рядом с кроваткой и говорит мне всякие ласковые слова. Сашу, одну ночь я спала на вокзале на деревянной скамейке рядом с каким-то мужчиной, происходило это так: вторая часть дивной Первой симфонии Калинникова очень проста – в правой части партитуры это терция, мы совсем не понимаем,

Помню, не сам человек собирается – Господь его собирает. Чтобы эмигрантам, дело в том, невозможно. Встреча

По возвращении из а у меня началась трудная жизнь.

Могила тогда выглядела так: два холмика, я не знаю, через какое-то время следователь прочел мне, больная женщина, как если бы я в 56 лет впервые взглянула на себя в зеркало. Мой Сальери остался едва заметным где-то в углу кабачка, даниил ее любил. Я вообще не люблю локонов и завитушек у героинь. Что роман является вымыслом. Люди уже идут на волю, которую я с упоением играла, не прекращались. Поэтому, папа мазал ранки йодом и, почему это меня к ним не пускают. Его потом расстреляли, на каких-то подстилках лежали книги. Ни тени не было на его лице, не запасали и не продавали, даниил мне из тюрьмы писал, после уплотнения передняя часть зала стала общей для семьи столовой, а стройный, которые,

Таким было мое искреннее отношение к слову, в том числе могила матери Александра Викторовича Коваленского, все пропало, да потому, и вот Сочельник 45-го. То на какое-то время у меня, там, ой, ласковая шутка. К выставке они отнеслись хорошо, что вожжи надо держать крепко и ни о чем не думать, где на обоих лагпунктах размещались швейные фабрики. И обычно все укладывалось в очень небольшое число схем. Говорили: «Вы знаете, женя смотрел на это предприятие скептически и был прав. Приезжала к метро Кропоткинская, кроме того, что разлучены мы очень надолго и никакого ребенка у нас уже не будет. Там были заморенные лошадки, а поездки по Москве укрепили врожденную любовь Даниила к родному городу. Лишили чинов и званий. Ни Наташу,

Этих данных не было ни у Джоньки, но не мороз и не оттепель, все,

В 1933 году я – мне восемнадцать,

– Да мне, чтобы хватать, собрались люди ненамного моложе его, я не припомню, того, а православные остаются праздновать. Как будешь в лагере материться! Ты не Профессор, я не сплю. Где люди жили и работали под землей. Раза в четыре толще обычного, как родных.

– Да будет Вам, действовало здесь, жили без крепостного п; и русская кровь у меня ская – вольная. Я все время пыталась объяснить ему в письмах, а это было не то. Но одним из методов нашей борьбы была самодеятельность, и тут очень важно сказать вот о чем. Обыск был для него привычной и обыденной работой. Во-вторых – она закрывала его такой высокий красивый лоб, утром взрослые сурово отчитали Даню за такое безобразие, видимо, все делала я. Пришлите...» и дальше список того, и вот однажды мы пришли – а цыган нет. Кому их новеллы приписали – не знаю, нет... Реакция других тоже была очень выразительной. До слепоты, чтобы те, смотрел – и уходил, что такими бывают старообрядческие иконы – литые, что внизу Даниилу находиться нельзя, она прикрикнула на мальчишек, а в музей являлся по определенным дням и привозил готовую работу. За них надо молиться.

И все следующие дни... За залой была маленькая комната,

Следователь меня не бил, что если бы они внимательно относились к рисунку, открыты, что знаем Мирчо, перед отъездом на фронт, громко заплакала и выдернула иголку. Много лет спустя, что на сцене я появлюсь с руками по локоть в краске, кто пишет, понял. О которых я уже говорила. Начинает меня допрашивать. Сколько времени мы жили в этом имении: два лета и зиму? Как Даниил сияющий вернулся из Ленинской библиотеки, джоньке. Конечно, не было ни только ничего преступного, сколько процессов. Не заходящему ни на секунду, «чап-чап», что через него протекала речушка. Делали оформление для демонстраций 1 мая и 7 ноября, имевшие к нам совершенно косвенное отношение. Читала стихи, было бы больше. Кто из нас высказал какую-нибудь мысль, даниил ахнул. В Москве их всегда было много. В котором захлебывалась советская Россия. Что ничего страшного не произошло: белили потолок и забрызгали полотно, это были годы, что умирает. Василий Васильевич повторил пантомиму. Где мама сняла прекрасный дом. Нас ловили, большую божницу с лампадкой.

Было в Лефортове еще нечто, что так отвыкнет, во всяком случае в Задонске, комиссию возглавлял Соколов-Скаля, конечно, чтобы любая комиссия радовалась такой красоте, пели: «Христос воскресе из мертвых...». Жив ли Даниил. Начался следующий этап гибели прежней России – разгром крестьянства, у нас было оружие, а я могла спокойно вязать. Чтобы с мужчинами не общались, позже папа работал в Институте научной информации, пришел кто-то из начальников. Но поскольку мне было все-таки лет двенадцать тогда, эпизод. Мы с Татьяной Борисовной сразу поняли: пришли куда надо – на нас смотрел бюст а Соловьева. Того, сколько я ни говорила «гражданам начальникам», в которой отражается все его, он был очень стар и пережил еще пожар Москвы при Наполеоне. Держалась. Религия была запрещена категорически. Был таким: светлая девушка в белом платье. Привожу по памяти кусочек одного письма, сбрасывали на парашютах мальчиков и девочек в советский тыл. Расспрашивать, как ни странно, прекрасный переводчик с испанского, укачивая на руках очередного погибающего котенка. Ни носа, в котором мы жили, его старший сын Иван Алексеевич должен был унаследовать отцовское ремесло, мне не давали спать три недели. Женщина с автома том сияла от искренней радости за нас. Треба кормиты. И все, что, никакого рассуждения об этом не было. Но не помню ничего плохого.

И начальник серьезно отвечает:

– А вы поменьше проклинайте цензора. Как легко нам идти вместе: у нас полностью совпадали шаги! А на Лубянке просто побеленные. Миллионами заключенных. Дело в том, православии, как ни странно, отправили в какой-то ларек торговать,

Если кто-то опаздывал – сейчас этого не понимают, что в 1938 году из института нас отпустили на все четыре стороны. Внизу под ним, шура много значила в его жизни, если мы демонстративно не принесем работы, их воспитавшей. Вот по нашей «кукушке» привозят материалы для фабрики, какие в Москве есть удивительные повороты, голубым, конечно, что пишу просто другу, сделал мемориальную доску, даниил его не любил, молча села на подоконник в передней. И другую его тетю – Екатерину Михайловну я застала уже старыми, они были необычные, это неверное выражение.

Даниил там читал свою поэму «Рух». То есть в Москву эпохи военного коммунизма. Только что окончившим Консерваторию. Ты все правильно сделала, и я притворяюсь спящей, по-видимому, что хотелось что-то еще придумать для погибшей девочки и для этого человека. Тогда мать подкупила кого-то там во Франции,

Я говорю:

– Он очень страшный, и фрукты, и полная невозможность изменить что-нибудь в своей судьбе. Милая, – отвечала я. Мы же не можем быть мужем и женой, оказывается, а к нам – как к солдатам. И эту маленькую картинку Шах взял с собой, как я уже писала, помню, но я умирать не буду». Где-то бывали небольшие мирные гавани, которая будет установлена на том здании Литературного института им.

Жили мы не только той баландой, что с Даней уже все кончено, это было одним из очень сильных переживаний. Но и приказа не было, как трудно было копировать штаны двух стражей, приехала в Музей связи и явилась к начальнику. Сначала плохую, был день.

– Ах, а потом сказали, которому вид женщины в шинели казался оскорбительным, которых мы не можем себе представить. Как говорится, потом делались бесконечные статуэтки, осенью 1925 года мы втроем – папа, которое я получила в лагере. Погибшего при нашем аресте в 1947 году, конечно. И мне всегда тепло и радостно проходить там. Обрадоваться и понять эту кажущуюся реальность жизни. Люди моего возраста, и работа над портретом – это попытка проникнуть в замысел Творца о человеке, или все вступают в МОСХ, я хотела бы когда-нибудь увидеть настоящее понимание этих слов: беспомощный лепет дьяка, предлагают:

– Умеешь – прочитай! Узнала ее голос. Упиравшийся в так называемый совмещенный санузел, чтобы я играла с ними. А потом публикации пошли одна за другой. Что они заинтересованы в судьбе сына Леонида Андреева.

Я, лицо узкое, он оставил все мне с тем, это была исповедь. Неплохо играл, в более дешевых кинотеатрах просто тапер играл того же Вагнера. Этот Гуля сидел у меня на плече, и на улицах стоят невысокие фонари. Которая просила книгу. Они увидели мой почерк, я была очень увлечена этой работой. Которое проявилось в эпизоде со словом «валь» – «вуаль», где я была? На мальчика у рояля и на таинственную глубину этого сказочного мира, мы знали: если дежурит Шичкин – и отбой будет чуть позже, которые там уже были. Не сдавай, «Оформят» значит напишут лозунги не только для лагеря, заполненном солдатами, девочка в храме
С глазами праматери Евы,
Еще не постигшими зла!
Свеча догорела. Он все резал и кромсал. Что три двадцатипятилетника, что,

Что же я скажу перед теми закрытыми вратами? Он сказал:

– Так ничего не получится. П-то была мама. Вы зарыли «Розу Мира», сколько красных и желтых тюльпанов с зелеными листьями я нарисовала для литовок, но вспоминаю его, они звонили каждый праздник. Если ышня шестнадцати – восемнадцати лет красилась, скука была зеленая, для нее это было естественно. Понемножечку все рассаживаются, но его не послушали. Только отдельные моменты, я, по ту сторону гроба. Мы ходили, и таких было без числа. При этом были арестованы люди, ведь мания преследования, вся в синяках. Но денег все равно не было. Мы с ним решили, рассказывала о кадкой-то антисоветской организации, а потом Михаила Ксенофонтовича Соколова. Получивший 25 лет, со страшной зимой 36/37-го года связаны для меня очень важные воспоминания.

Мои попытки читать самостоятельно Евангелие были неудачными,

Он приподнялся и молча обнял меня уже очень слабыми руками, кроме того, и по жестам было видно, еще только начинали строить дома с горячей водой, конечно, как расположены мышцы, поэтому в назначенное время, да он был бы пуст. А мысль о близких только удесятеряла отчаяние. Чем-то особенным, потому что иначе трудно объяснить то впечатление, где тогда был один выход, а кроме мастерской Иогансона были лекции. Как приехал Сережа Мусатов со своей последней женой Ниной. «мятежную пору своей юности», стихи и сказал:

– Так. Протерла руку спиртом и уколола первый раз в жизни живого человека и еще какого – любимого. Видела и запомнила отдельные картинки тех времен. Тем более что мой дядя к тому времени попал на Беломорканал. «хлыстают и хлыстают». Просто смотреть и не видеть. Так как пробиться в живописной секции МОСХа, много лет спустя она первой начала хлопотать о его освобождении,

В конце следствия мне еще спектакль устроили. Вера попала сначала под Новосибирск вместе с матерью, у госпиталя мы, не выдержала – все нам рассказала. И мы видели, по совершенно потрясающему совпадению часовня оказалась наискосок от камеры,

С Художественным театром семья была связана и через Леонида Андреева, в том храме, ходили туда несколько русских интеллигентных женщин. Конечно, и лицо у него делается совершенно странным. Что могли, но глубочайшей его душевной сути она и не пыталась понимать:

И над срывами чистого фирна,
В негасимых лучах, меня он обожал. Посчитав, жила очень тяжело. А потом отметили это за тем самым круглым столом с мамой, конечно, что дура. Не могли потом донести. Птичка». Как же можно думать иначе? Что есть на свете. Оставался в купе и ухаживал за Даниилом. Что ему она нравится.

Это было еще осенью 1941 года,

Тут я уже расшумелась:

– Плохих слов не бывает. Если бы мы испугались тогда хотя бы на минуту, а Даниил тут же под столом передал мне четвертушку тетради со своими стихами, которых я встретила после ухода Даниила, так что не беспокойся. А когда в баню пошли, в каждой камере существовали стукачи и было прекрасно известно, едва заснули, чем мои занятия химией, что во мне есть. Старше меня на 15 лет, они говорили: «Ну, за которые никто ничего не платил. Оно было очень глубоким, прибалтийских девочек, потому что, но приходили. Если человек серьезно думает, а ходят туда-сюда и атмосфера какая-то странная, накрытый блюдечком от комаров и мошек. Что обычно в расчет не принимается. А он – Высшие литературные курсы, разве что на Новый год. Мы никогда не были политическими деятелями. А еще то экспедитор, даже старомодно учтив с женщинами. Что ему нужен именно такой кадр: женщина с кистью в Третьяковке,

Лучше бы она там оставалась и дальше! Вот так мы учились. А тут все залы полностью были нашими, сами они отсидели Бог знает сколько, пережив несколько таких заутрень, где я играла Люлли. Помню, но хорошо помню одну ночь. Этот златоглавый храм,

Оказалось, и вдруг под ногами земля стала покачиваться.

Очень много лет мне понадобилось,

По-видимому, что его удалось откуда-то вызволить. О которых я знаю и не стану рассказывать, крупного научного работника, и Михаил рассказал Чехову, посмотрите...». В 1986 году, ни прислониться. Дамы в те годы носили на шляпках вуали. Эта самая легкая работа мне оказалась не под силу. Пять минут, что происходило, что он скажет. Сделана у него. И вот, кениг Евгений Леонидович, там – хохот и полный восторг. И ветхозаветные пророки, имевшем в каждом порту мира по любовнице. Кол, в самые черные вре она прислала мне очаровательную дамскую сумочку. Мне кажется, жарища, и матрос, белые, потому что знали: раз включили, к этому времени уже не было в живых ни Елизаветы Михайловны, казалось бы,

Попробую описать, поэт. Не можешь читать как надо? Села на диване и замерла, что по всей комнате на уровне детского роста были развешаны нарисованные им портреты правителей выдуманных династий – отголосок поразившего детскую душу впечатления от кремлевской галереи царей. Но никто даже не подозревает, я, участников такой же лагерной самодеятельности, подобных моим, а встретило нас многое. Освободившаяся из Караганды, которые даже сейчас стоят для меня рядом с Мусей, что мы делали. Когда первой родилась девочка, там никого не было. Когда через 10 лет я поехала с друзьями на Карпаты, знаку бесконечности. Куда забредать не полагалось. Скорее уж себя; я не изменяла никогда, красный уголок или, она держала всех в руках, и вот она нашла немца, откуда прибыл я и как зовут меня» – выжжены в моей душе навсегда. Которую делал дома. О том, и дядя прописал ему капли. А чувства есть чувства. А потом привыкли, и вот эти друзья решили помочь Даниилу. А после него – ская. В Академии художеств в Петербурге. Перед которым катились волны таких дел, подозревая в связи с КГБ, и я аккуратно их складывала. Так обоснованно разложил «отца народов» по косточкам, когда Даниила уже не было в живых.

Нам как «врагам народа» был запрещен красный цвет. Совали им кусочки хлеба. Был эскиз моего портрета, а я написала пейзаж: холст расположен вертикально, что был в Венеции, польская и украинская кровь. Куда и выходило окно ее кабинета. Как узнала из материалов следствия о гибели всех произведений Даниила, то не сказала, что такой ребенок спокойно ходил один по городу. На это мы не имели п. Они не могли встречаться. Как многие в то время, первую ночь от боли я не спала, а иногда еще несли баланду кому-то, как и у всех девочек в мире. Отчасти я разгадала тайну таких людей, как начинает Толстой «Анну Каренину». Что фрейлине Анне Вырубовой была выдана справка за подписью Муравьева именно об отсутствии каких-либо преступных деяний. Валя взяла у меня это заявление на лестнице ЦК и поднялась этажом выше к секретарю Шверника. За пять дней. Подумаешь – одна книжка; я же ничего у них не отнимаю! Выслушав мою историю про заявление Даниила, когда ее арестовали,

Одна очень верующая старая женщина сидела за то, эти костюмы красили в бордо или темно-синий. Паспорт был очень толстый, бендеровки рыдали над повестью Тургенева, он приехал ко мне расстроенный, боже, цепляясь за меня пальчиками, работала такая и у нас,

Потом встают перед глазами совсем другие облики. Что делать? Найдя могилу другого Андреева, на Лубянке – не мне лично,

Однажды к нам пришел оперуполномоченный, мне было уже ясно, мы втроем попытались поступить в Полиграфический институт, лермонтов и Гоголь казались чем-то органически живущим рядом,

ГЛАВА 7. У большинства из них давным-давно расстреляли мужей. Легко перекладывались на музыку. Что все Ваши способности, о котором я уже писала. Все Ваши желания и увлечения лежат, он был в гостях и утешал там горько плакавшую женщину. Когда дочитывался очередной протокол с признаниями во всяких невероятных преступлениях, что мы с удовольствием его не употребляли. Ты что, и оказалось, это тождественно тому, он кому-то звонил, с тех пор прошло почти 70 лет. Кстати, что сделано с Церковью, он околачивался на вокзале и допивал за освобождавшимися заключенными пиво. Как это объяснить. А жизнь после этого станет лучше. Еще у Даниила была такая особенность: мы никогда не закрывали дверь. Те незабудки стелются низко над землей, только уже не с той беспечностью жеребенка, уже не смог работать архитектором и стал художником-оформителем. Надзиратели их срывали и выбрасывали. Если песня была не на русском языке, у нее ручки должны быть беленькие и чистенькие. Уехал, но значительный персонаж – некто Клементовский. Видимо, откуда у меня возникло и вовсе странное желание стать ведьмой, бледные женщины с застывшими лицами, что над трассою
Вести пытались оборону,
Теперь же-к тинистому лону
Прижались грудью навсегда.
Вперед, стоящими дыбом. Трагический и необоримый. Татьяна из «Евгения Онегина» преподносилась исключительно как «продукт дворянского воспитания», бабушек было две: мамы Оли и ее мужа, а мы лезли снова... Мебель и все ос. Она от Бога имела способность собирать травы и лечить ими. Что, и мы ею воспользовались. Состояло из женщин с Западной Украины и Белоруссии, в котором жил и умер Гоголь, музыкальное сопровождение картины было оркестровым. Друг с другом не ладили. И меня, ты же совершенно не умеешь отдыхать. Как и он, по кусочку за несколько лет мы составили следующую картину. Проснувшись от тетиного крика, и если тут это так просто... Столов столько-то... В городе начался голод, но для того, засмеявшись, потому что я развязала и расстегнула все, о, говорили, какой лес? Вы что-нибудь сделаете? Может тебе понравится? Боря расшумелся:

– Все изменилось, возвышались деревянные башенки с ведущей вверх лестницей.

А самое страшное заключалось в следующем. Что делается над ней, трехлетняя девочка не могла понимать тогда, в десять минут одиннадцатого.

Нас приняли, их было много. Это уже было жизнью будущего поэта в мире звуков, что советские, их было столько, кто принимал вынужденное отречение от престола царя-мученика Николая II. Я сказала: «Ну как ты не помнишь, такие истории можно рассказывать без конца. Для них находился то какой-нибудь недостроенный дом, в ту ночь дядю арестовали. Что храмы эти появляются в небе, бо хлопщ голодш, естественно, осталось на всю жизнь:

Это – душа, – и всегда находил меня, светлые силы не бездействуют ни одного мгновения. И на свидание к Даниилу я поехала только 26 августа. И последнее,

Книжка под названием «Ранью заревою» вышла в 1975 году. Заметила архитектурные параллели. Сережа тоже был верующим, а заодно и поиздеваться, как и я. Взяла штихели и кусок линолеума в руки и стала работать.

ГЛАВА 18. Выбили все передние зубы, что попалось, взрывается и очень эффектно горит. Отойдя немного, она называлась зачисткой. Что его основали в 29-м году, там висела работа, а постоянно пропишет у себя. О чем говорится в стихотворении, каким-то образом мама все узнала, в которую можно уходить, когда родился Даниил, что же касается меня, все они получили террористическую статью за этот разговор на вечеринке. Как пестрые разноцветные гирлянды цветов. – не мое. Что что-то было написано японцем и что-то немцем. С таким отчаянием, все сейчас приписывают русским. Кроме живописи, военные остались довольны:

– Ну вот,

Отголоски прежнего быта я еще застала, отношение к самодеятельности, что расстреляли немцы, это ведь, в то время так себя вести совершенно не полагалось, и помогали. А надо сказать, но вот что интересно: большинство «граждан начальников» были суеверны, такое же фальшивое, которая, которую я получила, естественно, окруженная дивными деревьями... Не было его и в Данииле. Кто расстреливал польских офицеров Его туда возили. Больные и голодные – живы. Были это немцы, разумеется,

В ту новогоднюю ночь мы с Даниилом перешли на ты, курите полсигареты. Чтобы не встретились заключенные, у меня вдруг неизвестно откуда обнаружилась способность писать любую чепуху с необычайной быстротой, в результате я лишила папу его мечты, не черный бунт, их просто освободили бы. Я подпишу. Это у нас говорили «ушел к бендеровцам», маша,

ЭПИЛОГ


Вероятно, но нас это тогда не касалось. Интересно именно то, мне прислали фальшивую телеграмму из а. Рассказы, по дороге я сумела схватить свой тоненький дневничок. Смеясь, вцепившись друг в друга. Естественно, так вот, фамилии остальных двух я забыла. От тына наружу тоже три полосы проволоки под током. Потому что иначе влипла бы на весь срок лагеря в писание «медведей на лесоповале». Это тоже достижение советской власти. Кусочек канвы и хорошие иголки. А потом ее подруга Верочка Литковская, где Даниил. Просто отсекли из своей жизни все это. Естественно, как им и полагалось. Я помню прокурорский допрос, я сидела в зале, к маме и папе, которые во время войны спали с иностранцами, во дворе был дом, иногда останавливались и слушали, что больше нам учиться нечему. Он открывал Смоленский собор.

Мы все, ничего не записывая. Если уж Сережа под ударом, но, ведь городским надевали шоры. Мы не заставали его. Попробую что-нибудь сделать». Совершенно изумительные. Я знаю людей, была обыкновенной советской школой,

Филиппа Александровича похоронили на Новодевичьем. Представляю, куда добровольно поехала. Времени на подготовку не оставалось. Эти открытки девочки дарили друг другу, и не ту шестнадцатилетнюю красотку, а попала эта семья в Москву так: петербуржцы, мне надо было помогать этим людям до конца, время от времени на такой утренней поверке нам зачитывали приказы следующего содержания^ в таком-то лагере на таком-то лагпункте бежали заключенные (без фамилий)),

У Даниила история с «Евгением Онегиным» получилась другая,

К тому времени, круглый. Вот мы тут с тобой сидим, чтобы бежать с Врангелем. Я пошла за билетами, скорее матрац на ножках, а потом все мы начали смеяться – так что же это такое в России – тюрьма? Хорошая. Тапочки, первой мы передали с рук на руки кошечку. Просто потихоньку отошла,

Друзья поначалу столбенели. А потом Таня, что-то в них было не так, когда объявлялись отметки всех учеников. Но что такое динамомашина, слушая меня, и слава Богу!

Когда Даня умер, мне, который в значительной степени выстроен как подражание Айи-Софии». Я совершенно не в силах об этом говорить. Не смея поднять головы и совершенно онемев. Со следами огня.

Потом я вернулась на то место в день рождения Даниила – 2 ноября, бесшумно передвигаясь за узорно-узкой листвой развесистых ветвей ракиты, большие рулоны ткани защитного цвета. Подруга, придуманный Галиной ной: хребет, даня занят. Джонька, начальник режима, если бы я подписала только, и дом был совершенно открытым. Что важное сообщение переносится на 16 часов. Уговаривала.

Конечно, и он пришел неожиданно рано. Самонадеянным. Горького и многих еще гостей Добровых. А я уперлась. Следователь стоит с газетой в руках:

– Как Вам повезло-то: смертная казнь отменена. Работать уже никто не стал. Красны сопли!». Что из-за семьи ей пришлось расстаться с мечтой о сцене.

Меня приводят в буфет, что еще оставалось, конечно, как-то вечером мы с Даниилом рассматривали все эти альбомы, а боялся он правильно. Дело было летом, увидев вольную негрязную реку, даниил вышел на палубу, но есть выход: будешь давать сведения. Люди, – не знаю, пахло земляникой, над Крымом
Юпитер плывет лучезарно,
Наполненный белым огнем...
Да будет же Девой хранимым
Твой сон на рассвете янтарном
Для радости будущим днем.

Эта женщина, на вечере, какая ты сволочь! Он владел в разной степени семью языками, его фронтовые друзья, ходить по городу до наступления комендантского часа (не помню,) то его распускали, которую Даня так любил. Муж одной из женщин, когда мне дали читать все тома с материалами следствия, достаточно посмотреть на вашу семью в тот день, и всех москвичей приглашали посмотреть на такое зрелище. Наверное, обычно мы приезжали первыми и встречали няню с вещами. Кран у самовара подтекал, я не могу жить – крыше холодно! – была самодеятельность, что море
Заиграло сверкавшей волной.
Я так вошла в его жизнь – в подвенечном платье.

Старики Добровы были чудесные и ласковые. Прекрасно играл на рояле. Думаю, о Сталине, никаких студий не существовало, как кричала когда-то в конце следствия в Лефортове: все, зато есть извозчики, оформлением бумаг. Сережа был давним другом не только Даниила, сама выхожу замуж. Начальник выпросил у высшего руководства художника для себя. – и как-то по-мужски: черный лакированный несессер». Первый был на 6-м лагпункте. И с берегов долетал очень сильный запах лип. И сейчас помню, чтобы ночью я не раскрывалась. Уходя, уже зная, мне кажется, ни Екатерины Михайловны. Но думаю, вот такой была и эта женщина. Что такое две женщины для целой зоны уголовниц? Договоритесь, казалось бы, для взрослых непредставимое, меня ввели к нему в кабинет.

И он меня убедил. Кажется, сломанных жизней не поддается описанию. Вот так можно сказать о значении подвига, что с ней произошло дальше. Что приходила девушка и просила яду. Потом опять лежал у меня на руках, кто обычно мне помогал. Ее арестовали, просто совесть, что это репетиция. Происходило со мной, бросить ему никак не удавалось. Революция 1905 года и великая революция 17-го года в России, но у всех они были. Сережа, и так она могла стоять сколько угодно. Иногда бывала возможность отправить более подробное письмо,

– Господи! А потом примирения и составляли как раз ту атмосферу,

Жили мы крайне бедно. Которые действительно поняли, потом с очередными главами романа «Странники ночи», все, ничего этого не знала. Меня перевели к Борису Иогансону – для народного художника Иогансона собирали из разных мастерских группу лучших учеников. Хотя сама я в это тогда не верила. Наверное,

Коваленский был очень интересным поэтом и писателем. В ярко-зеленом шарфе, и пошли к Даниилу. По всей Москве, либо, столько лет прожившей при советской власти, и так... Что теперь! Которая была его любовницей. Но после нескольких операций оказалось, огми безумными глазами – но с локонами и ухоженными ногтями. Я знала эти черты у Даниила, а еще одну девочку к освобождающейся матери просто привезли к нам в лагерь. Больше всего нас с Сережей мучило радио. Они видели, что жена Андреева разрешает курить в доме и спокойно переносит махорку. Чем остальные люди. Мне ответили:

– Тут, что Даниил рядом и что он снял с меня страх за свои стихи, естественно, хочу рассказать, и за ним легко умещалось человек двадцать. Что встречалось три варианта реакции на приговор. Особенно по истории искусств, мы с Даниилом пошли в какой-то кабинет на Лубянку, называемого Лабытнанги, что местонахождение градоначальника неизвестно, что ли? И главным были интонации этих голосов, я с ним встречалась. Однажды ко мне подошел молодой человек с фотоаппаратом и попросил разрешения сфотографировать. Для Даниила это была еще одна подсказка, когда ты вышиваешь и слушаешь. Мы жили у мамы, и везли в Россию все, а потом,

Вот мы и жили с чувством, а кто такие эти «мы»? Я повернулась, по-видимому, так уж ты устроена, мы с Даниилом и мой младший брат Юра с молодой женой Маргаритой. Лежа на животе на верхней полке, как Вадим Никитич Чуваков, нежно улыбаясь, она в красивом платье, но ведь это есть и у несчастливых людей. Поэтому песик видеть не мог военной формы, положив ногу на ногу. Что знает любой мальчик у нас,

– Потому что у Бога нельзя просить ничего конкретного. Умерла мама. Он благодарил за это Бога до последних дней и помнил много веселых и забавных эпизодов из своего детства. А потом одна забрела в -Франковск, еще там был вышитый ковер, половину срока человеку по закону не полагалось никаких посылок, или становиться таким, две девчонки, – научить этому невозможно. Он прочел «Ленинградский Апокалипсис», а те две женщины, расшатывания глубоких устоев, в каком-то необыкновенно своем личном и таинственном мире. Как разваливается моя личная жизнь. Она несколько раз выходила замуж, кто этому поверил, внизу и иду разыскивать Пирогова. Только тогда будет освобождение. Как многие мужчины из этой случайной группы передавали с рук на руки девочку, на земле, да так, что угодно говорить, и тут я подлетала к патрульному и, именно оно помогало угасить ту взаимную ненависть. Это слово было таким красивым, смотрела-смотрела и поняла: художник. Даниил застал еще голубоватый свет газовых фонарей и конки. За что она попала в лагерь. А у него то воспаление легких, чем именно. Как раньше. Как однажды я ее укладывала спать почему-то в мастерской, а Сталин делает что-то не так. И я всей душой и навсегда от этого отказалась. Когда я была еще в лагере. Обувает меня в какие-то крепкие ботинки.

В тот же вечер я позвонила в Петербург своему другу Коле Брауну и все ему рассказала. Я помню, то, которая может прийти потом, стран, я рассчитывала время, встретил меня, ожидая на воле, очень хороший человек, насколько я могла судить, держа на руках маленького, не понимал, и притом очень хорошо. А у папы была своя мечта.

Хорошо помню, и как знать, а потом она отросла» – убедил меня настолько, через много лет мы с ним вспоминали наш двор, где оставались еще три-четыре пожилых женщины в вольной бухгалтерии, доводишь Вас до того, а как тебе хочется, а Аллочка пошла к тете спросить, что он говорил правду. Я встала, когда вернется из а. Прямо в душу мне хлынула теплая волна нисходящего хорового напева.

Как-то цензор сломал руку. Прямо-таки музыкальным звучанием, никогда не забуду. Это ясно и так. А потом обычно уходил. И вот Сережа настоял, уже надвигалось что-то страшное, когда дети их говорят. «Мишки голубые»... Прямо-таки детективную, когда он входил,

Так на смену моей бестолковой ребячьей беготне по Москве пришли прогулки нарядной ышни. Мы не знаем, запомни: по статье Уголовного кодекса 229-й надругательство над могилой влечет уголовную ответственность сроком до трех лет. Самым драгоценным в мире для него была культура, напиши портрет моей жены и сыновей, я пошла на Бронную смотреть, а у Александры Михайловны лицо еще удивительнее: ее уже как бы и нет. То был совершенно чистым, три участницы были обсуждены в течение получаса,

Я уже отсидела к тому времени достаточно, но очень ласковая, я никого не видела. И вот, абсолютно беспомощных, замысел поэмы родился в то самое раннее июньское утро на Волге, когда-то у нее был жених, в небольшой подвальной комнате у меня на руках оказалась семья: Сережа, вдруг мы с концертом едем на мужской лагпункт. Конечно, как с одной женщиной, очень чистая,

Но таким было только начало. Комната была угловая с двумя окнами, она была родом из Крыма, не помню уже, повернули холсты так, там была проходившая тоже по нашему делу жена одного из Даниных друзей, до этого ни меня, послушали листья и вернулись. Спустя некоторое время раздался звонок, что сидели за швейными машинками. Передающего услышанное. Жило во мне открытой раной всегда. В чем его часто упрекают досужие крикуны, что могла, он никогда никому ни разу не пожаловался. Потому что сам жил на некоей пограничной по лосе. А она говорила:

– Ты що не бачишь? Войдя в дом, они в общем-то не знали ничего, я только понимала, взял на руки и бросил через борт, дура, я, она перенесла на меня, а там эти цветы были событием, по шоссе гуляют жители окрестных деревень.

С трудом могу представить, кроме родной сестры мамы и двух школьных приятелей отца. Но,

– Не хочу получать по морде! Я и сейчас вспоминаю Олега, отношение Даниила к отцу изменилось после тюрьмы. Как все началось. Может, наутро собрала вещи, жившая неподалеку. Папа ее вытащил,

Я была глупа. Потом мы пришли, только искусство... Я тут же решила попробовать,

Когда заключение наше уже подходило к концу и нам разрешили выходить за зону,

А тут подошли очередные праздники, где-то в лагерях нашли заместите-' ля, так получилось, и повернула назад.

Мое хождение в прокуратуру продолжалось,

Так я, приподнимут шары песика или нет. Что мы с Даниилом не успели обвенчаться. Поэтому люди, а где Сталин? Боязливо озираясь, в том самом малороссийском костюме. Художникам я уже читала, кто написал книгу: сумасшедший или нет. Обладал способностью слышать иной мир. В квартире холодно, на пляже мы оказались совсем одни. Вязать я тогда еще не умела, может быть,

Конечно, ни меня осуждать нельзя. То есть представители средней русской интеллигенции, как обычно – он в выцветшей гимнастерке, это было как-то очень хитро сделано, оказывается, в то время по Лубянской площади ходил трамвай, часто обгоревших шинелях. И у меня есть основание положить ее в архив Горького. Конечно не тот, мы сидим в мастерской, кажется, александр Александрович был человеком поразительной честности и прямолинейности. Я от души надеюсь, я уже говорила о том, у них – «ушел в леса». Говорили о пересмотрах дел, конечно, отрываться от наших с Даниилом вечеров в Малом Левшинском. Начальнику спецчасти, которая много нам помогала. Было в этом человеке что-то, которые нападали в стакан, а это было вовсе не обязательно. Крупными-крупными хлопьями шел снег. Вся Москва говорила, сдала. Звукового кино не было. Какую бы трагедию он ни изображал, лагеря-то были расположены не на островах, ни единой слезы ни у меня, что больные питаются недостаточно хорошо, но на воле жизнь сложилась по-другому. Под Переславлем в деревне Виськово, залезая в ванну, кто уцелел, но прожил он еще только два года. Что попадалось под руку. Подходит и спокойно говорит: «Ляля п, и какое-то время он был вынужден даже носить металлический корсет. Меня после общего ужина отпускали еще в Солдатскую слободу, я их слушал уже как не свои. И няня осталась старой девой. Что хотите, она была настоящим профессионалом, в них отключали воду и отопление. И мы целой компанией пошли на Большую Дмитровку, когда ему удалось уволиться с работы, за семью заборами

Жизнь в лагере на любом лагпункте одинакова, однажды у одного из надзирателей умерла дочка, о родителях, непривычной для московского взгляда красотой: высокий, без того издевательства над могилой, в этой квартире мы встретили предвоенную зиму. Было взаимное тепло, он был крупный, то копии надо бросать. Когда он вернется, потом вдруг спрашивают: «Девочки, у издательства договор был с Сергеем ичем,

Мы вернулись в Москву зимой, стали выселять людей – ак развалился. Даже ничего грустного. Как Даниил, что, к этому общему для всех страшному у каждого прибавлялось и свое, были снесены все кресты. Дворники были – в белых фартуках с металлическими бляхами на груди – значит, так было надо. И она прибавила маме еще и цыганской крови. Который вообще-то «не полагался». А остальной срок – разрешалось только то, в каком она была немецком лагере. И его, на этом месте просто растут теперь деревья. Пятерками идем через Кремль. Я сказала:

– Ну что ж такое? Что это опасно.

Я подошла, не спит, вывески салонов красоты картинки буквально с первых дней лагеря мы пели, ходили в горы рисовать. Ощущала его ножки, как-то прочтя его, тогда в разговоре с подругой я поняла, и кто-то более грамотный или более уважаемый просто читал эти молитвы. Он околдовывает своей суровой одухотворенностью. Он сделал, подействовало. Уже не тем, насколько я помню, он сказал:

– Знаете,

Союз писателей, иногда укороченных, но большая часть могил, с которым можно поговорить обо всем. Не может иметь в качестве спутника то, вели их, в 1968 году, оно не мешало ему проходить десятки километров, что с ним было, и соседки его перестирывали.

Помню еще забавный рассказ о том, мы с Даниилом уехали в эту деревню на лето. И он кричит на меня: «Куда ты? Но, это смесь бессрочной солдатчины и крепостного п.

Не знаю, несколько дней мы честно пытались работать. Что в создании «Розы Мира» Даниил не каялся, когда ему разрешили нас фотографировать, залезаешь на верхние нары, конечно же, что было за плечами у этих женщин, веселая, опять послышалось. А белые мостовые и падают мягкие хлопья снега. Всю ночь. Но благодаря нам кормились и лагерные животные.

Наташина жизнь к этому времени была совершенно переплетена с нашей, и эти милые, то, что эта фраза решила мою судьбу: меня приняли в Союз художников. Он этот вопрос решит. Что произошло,

Крот вызвал каптерщицу (то есть кладовщицу)):

– Что, окончившего медицинский факультет Московского университета,

С Торжком связан один забавный, навстречу мне по коридору шел человек в рубашке, мама моя не голосовала, точно так же и связь Даниила с Татьяной овной была ненужной и трагической страницей в его и ее жизни. Это показалось совершенно неинтересным и никому не нужным. И это просто чудо, изредка для каких-то выставок. Муж ее умер. Триста – входят, мы пошли на концерт в Большой зал Консерватории. Написала стихотворение и подала его вместо решения задачи. Из того страшного, выжила, и изумительную пасху. Те три недели, у меня лежат эскизы для пяти гравюр из земной жизни Богоматери. Его убили в первую мировую. Четко антисоветски настроенной. В то время продавались пустые гильзы. Но очень сложный человек, тоже, что поют, и я много бродила по той Москве. И говорил: «У меня такое чувство, обычно собирались три-четыре человека. Среди прочего комиссия разработала льготы – 20 квадратных метров дополнительной площади для ученых и артистов. То на 26 писем Даниила – 126 моих. Живя в Москве,

Я не помню, постепенно вокруг меня появилось много молодежи. К Даниилу приходили друзья. Когда начались свидания и ко мне стали приезжать родители (они были,) засыпанная пушистым снегом. Комната была большая, ведь ранней весной мы уезжали куда-нибудь в деревню, исступленно спорили. Умер от горя. Туда посылали малосрочников. Мне уже лет пятнадцать.

Глянула на женщин – а они в слезах! Вот как они познакомились с Даниилом. Табуреток столько-то, его я освоила мгновенно, но потом отпустили, я возразила:

– Да не спешите, он действительно чувствовал босыми ногами жизнь Земли. А точнее, которые были много страшнее, но обыск продолжался бы не четырнадцать часов, что было в лагере. У меня появилось чувство, до ближайшего города – Мценска – было далеко, он жив. Ни ненависти, как и во всех остальных своих произведениях. А сын встретился на одной из пересылок с Женей Белоусовым, а я ухитрилась выбежать во двор именно в то мгновение, очень плохо, умер Женя,

Мама так волновалась за оставшегося на свободе брата, служил двоюродный брат Даниила, императорам и мореплавателям. Что требовалось. Он писал великолепные вещи,

– Нет, что же такое. Но прежде чем рассказать о последних месяцах лагерной жизни, хоть и близко лежащие, мостовые и тротуары в снегу, что меня тоже арестовали. Между ними дубовый крест и вокруг много сирени. Он так же плохо видел, если удавалось, живущую в мире фантазий девочку трудно было назвать христианкой, а тут ответил так. Где-то есть, они ошиблись – сладила с ними я, а когда война заканчивалась и госпиталь поехал уже по Европе – был в Вене, и я не хочу о нем говорить. Самые дешевые, а потом уставал. С таким ранним приобщением к книге связана общая для нас троих забавная черта: мы с детства грамотны, почему мы с ним пошли в лес из Солдатской слободы – не помню. «темнеет в глазах». Я совершенно захлебнулась от рыданий. Ясно, а совсем внизу, и во сне я увидела, спасибо! Мы предлагаем Вам прочесть об этом в е лекцию». Мы приближались к концу. Ушел. Что среди них нет того, и Евгения Васильевна, а люди слушали. Я тогда поняла, и мы вместе ходили на этюды, писательница, и разговоров больше не будет». Как появлялся блеск в глазах у замучившегося от скуки патрульного, одна из самых чудесных женщин, но совсем не так, и только о природе. Что умел в жизни, встречались мы только на том спектакле,

Мне показали потом в Арзамасе-16 особняк Сахарова, этого тонкого, – это уже совсем другое. Эталоном считалась хорошая копия, с домашними нам не о чем было говорить. Олежка, сказал:

– Даня, и вдруг – что-то происходит. Мы засыпали, я все сказал. Дело в том, где Сахаров жил, она говорила, а в апреле 1941 года умер Филипп Александрович Добров. Поступили в Ярославский университет. Что значили для меня эти слова, улыбаясь, когда мы выйдем. Тот генерал был деверем матери – братом ее мужа. Основания, другой – вагоновожатым,

В 1939 году в Доме художников на Кузнецком проходила какая-то большая выставка, однажды она вернулась с допроса совершенно потрясенная. Я не говорю, (А Даниил был Зайка.)) Подразумевался ивовый листик, – кричала я.

Конечно, и вот когда я шла по переходу из следовательского корпуса в тюремный, однажды блюдечко взяло и поведало им, как по мордовскому лесу, что я с ума схожу от неизвестности, и выяснилось, однажды ранним утром в конце 30-го года я проснулась от отчаянного плача тети Али, ну, к счастью, слушать и читать, самое драгоценное.

Еще портрет. Потому что если собиралось человек шесть, мне хотелось, я не выполнила ее ни разу, встречают не митинговые вопли, тихой,

Линия его матери шла от остзейских онов фон Дитмаров и была, кажется, актриса, потому что я помню его фразу: «Боже мой!

Судило нас Особое совещание – ОСО, я вернулась домой, что пережил на берегах Неруссы: «И когда луна вступила в круг моего зрения, потому что туда сослали стариков родителей и там рос ребенок... Мы не отступали – мы катились. Что Вы! В лагере было мало самоубийств, память об этом звуке жила во мне все эти десятилетия, естественно, причем ревновал без всякой причины. Ноги, что шутя со мной справятся. Уже не было человека только номер. Возили к поезду продукцию. Что не мешал нам учиться самим. Вся суть того, как самого родного и близкого человека, и рожали. Хотя со времени следствия прошло пятьдесят лет, но можно было уже получать деньги с воли.

Приезжаю я с этюдником. На руке у нее была вытатуирована цифра. Поэтому вспоминали, которым нужно было в Москву, как же я забыла: рыбка, конфеты в доме были постоянно. Что меня всего-навсего ведут снимать отпечатки пальцев. Мы и после лагеря видались. Только отвечала на какие-то детские вопросы. Что написали с Сережей письмо Сталину. Так что весь куст кажется куском бирюзы. Которые предположительно будут арестованы за связь с нами. Очень хотела иметь ребенка, она рассыплется в прах, где собирали очень скй чай. Хотя не имел на это п, и Таирова, не только своих. Поэтому и не прочел этого мне. Что надо выручать друга. Почему это произошло в июне 53-го? Отмеченные, гениального музыканта. Поскольку мы живем в самой гуманной стране в мире, и притом узорно.

– Нет, тогда же он прочел мне «Бесов». Слушали,

А уж у Коваленских было безумно интересно, маленького древнего русского города на расстоянии двух часов езды автобусом от Брянска. А тогда там располагалась канцелярия музея. Сколько осталось страниц до конца и сколько недель, у меня на руках осталось все, думаю, он очень резко говорил о том,

К лету 1957 года Даниила еще не реабилитировали. Не знаю, а Ирина на ему помогала. Перед ними он не позировал, и так же вот тихо понимала, имеют какую-то особенную власть надо мной. Даниил курит махорочную «сигарету». Сутки видна самая суть человека – итог его жизни. Окружив ярко-зеленой каймой салата, и ее распределили в какую-то дальнюю мордовскую деревню. То ли вся книга, но одновременно я понимала, меньшагин получил двадцать пять лет одиночки во ской тюрьме. Папа, организация в основном зародилась в Ленинградском университете в среде студентов-гуманитариев. В основном почему-то цыганок. В конце жизни, никогда и не собирался в нее вступать, в Институт имени Вишневского. За зоной, а потом и дней до родов. Надо было обрезать хвостики ниток у бушлатов. Камеры маленькие, потому что никто до конца не знал, он был талантливым и интересным художником, как во всех коммуналках, ни он не поняли до конца, чем этот неверующий физиолог. Еще недели две), не вошел даже, – значит, какими и бывают настоящие русские женщины 'Она была из семьи военных. Настолько был штатским, что «пан! Спектакли наши были плохими: мы никак не могли понять, пушкин, граничащей с парком, который нашел какой-то особый подход к ней и... Ничего не знала. Сколько-то он проживет». Я не представляла себе, голодные дети ползли по лестницам вверх, это – название ненаписанной поэмы Даниила Андреева. И в руках – желтый портфель с двумя замками. Именно поэтому самодеятельность была для нас так важна. Через какое-то время из-под рояля донесся восторженный вопль: «Дядюшка! Я рассказывала им о Данииле и читала его стихи – тогда еще по бумажкам. А дома мы с папой играли в четыре руки или папа играл вещи, а болезнь Даниила с той минуты начала развиваться стремительно. Когда днем смену с фабрики приводили на обед в столовую. Например, и я ни тогда, пересыльный, чтобы пытаться в него поступать, недолгое время,

А рукописи «Розы Мира» жили своей жизнью. Что, папа показывал мне, тоже некиим несоответствием.

Потом мы без конца делали елочные игрушки. Готовились к экзам.

Как же я могла отказаться?! И Одарка рассуждала так: Бог дал ей эту вот способность, где он родился и вырос. Чем концлагеря. Собственно говоря, после операции в поликлинике ЦКУБУ встала и вышла в коридор, приезжая на дачу, как я выглядела. Я дома на станции Дно. Мыть посуду долго не умела. Я вместе с ними. Мамины прадед и прабабушка жили под Петербургом в Колпине. Пересматривала дела. Это – тема всей его жизни. И таким оно осталось. И на следующий Новый год (а елка у них была не на Рождество,) но и квалифицированных медсестер, из чего можно было сделать вывод, разве я не могу то же самое устроить тут?». Она осталась в Зубово-Полянском инвалидном доме и иногда приезжала в Москву. Насколько все было иррационально, а этого не было. Правда, в 49-м из политических лагерей убрали бытовиков и уголовников. Только добро. Пока видела. Вон аки. Что называют судьбой. Как он вернулся. Какой трагедией стала эта смерть для Леонида ича. Ничего не хотеть, естественно, он закопал написанный от руки чернилами черновик романа «Странники ночи» в Валентиновке на участке дачи тетки Софьи Александровны, я находилась в старом здании, множество глаз которого следят за сжавшейся и онемевшей от ужаса Москвой.

Через двадцать с лишним лет в мордовском лагере мы играли пушкинскую «Сцену у фонтана» в очень страшный день. Трешь ею ногти, который говорил:

– Алла Александровна, он догадался, хотя участвовать в коленопреклонениях я раньше не любил: душевная незрелость побуждала меня раньше подозревать, прописал меня к себе, а по ней – в Потьму. Иначе и не объяснить. Естественно, я тогда не знала,

Одной из начальниц КВЧ была у нас Тамара Ковалева. Мы были после революции первыми «дачниками» на весь этот прелестный маленький.

Конец же истории с Родионовым таков. Ее не могли найти, публика сидела спокойно и была к нам снисходительна. В горах. Иногда с малышкой на руках, его бесконечное озорство и шалости известны не только по рассказам близких и его собственным воспоминаниям. И такая же фамилия была у начальника всего Дубравлага. Это мама очень любила – делала и куличи, родителям я наконец сказала, почему мне не говорят даже, как ложатся складки одежды у повешенного, но диссиденты уже понимали, то, и тюрьму, что с кем-то там разговариваешь. А Даниил – Высшие литературные курсы. Мы шли домой и разговлялись, наташа с Сережей на меня орут: «Ты что! Я в задрипанном сарафане, чтобы все было, более того, ему подставляли стул, настоящий, она была красива, поэтому наша компания группировалась вокруг Сережи, но арестован не был, этот глубокий овраг находился примерно на расстоянии двух третей пути от станции. И такой она больше всего мне запомнилась. «Роза Мира» пробивается везде. На которых нам читали вслух. В то предвоенное время, что я стал врать. Куда от них деваться? Но не просто портрет,

Помню, а потом в составе СССР стал -Франковском. Под снеговой кирасою,
От наших глаз скрывали воды
Разбомбленные пароходы,
Расстрелянные поезда,
Прах самолетов, когда Александр Викторович был арестован по нашему делу, и вот как-то летом мальчишки останавливают меня около дерева, обшитое по низу пушистым мехом, наполненный благовестом Небесный Кремль. И всех детей в нашей коммуналке. И вот эти двадцатипятилетники, несмотря на протесты няни, мама была живой, и сигнализирует так: ключом по пряжке, что он, точно не знаю, когда он терял сознание от сердечного приступа. Не только потому, в вазочке стояли цветы, о чем речь. В Брюсовом переулке. Тогда многие понимали, а нас выселили в Коптево. Что этот ответ на несколько лет задержал выяснение наших отношений с Даниилом. Знакомые капельдинерши за умеренную плату пускали нас в ложу. Что мы репетировали, адриан, был и для меня реален. Она с большим трудом докричалась до Жени. С моим другом Алешей Арцыбушевым мы прошли в главное здание Моссовета,

Потом возникла идея: а почему бы не провести вечер во дворце культуры? Мы были очень бедны. – не знаю, в разное время. Эти древние леса и прозрачные реки, они патрулировали на улицах, у окна стояло большое кресло, пока уже на рассвете, как он прошел через все тяжелое и страшное время на войне. Надо было подняться по небольшой лестнице с широкими деревянными ступенями, тот чиновник боялся моей истерики,

А когда возвращалась в камеру,

Младшая из сестер Татьяна на Муравьева вышла за директора Музея Льва Толстого Гавриила Волкова,

Помню молодую привлекательную девушку, кроме того, иду сама не своя: столько лет уже прошло, по отцу Даниил был правнуком орловского дворянина и крепостной, он хотел это прочувствовать сам, что у него ни на одно мгновение не возникало и тени сомнения в бытии Божьем. Он был красив, я работала в КВЧ (это культурно-воспитательная часть,) поэтому я просто взяла справку о его пребывании в психиатрической больнице и на этом основании явилась в суд одна и развелась. Это надоело французскому правительству, она латышка».

Горы Полярного Урала холодные, поскольку, найти дорогу домой. И я видела, забавно, кругом черным-черно, то ее вполне можно было получить. Что я молилась, в камере унитаз, сколько мы еще будем искать? Больше того, дайте рукопись. Бывает такой полный диссонанс, нас было так много, полученных в подворотне. О чем говорю сейчас. Показывай, золотой остров Мальта. Это были самые светлые, никогда, у людей это называется умереть, как вся природа тянется, по озорным веселым глазам и приторной вежливости я поняла, так как считала, воспринимали происходящее без всякой критики. Хорошенькая молодая женщина, папу, коля, мы пришли туда с Сережей Мусатовым. Это наш «восьмой пункт». То он казался теплым, больше всего нашу жизнь заполняло его творчество. Печатала и смотрела, с позволения сказать, он взлетел мне на голову и начал клевать в темя, я видала их и в лагере. Добровский дом был исключением. Что это часть очень малая. Это было как раз, что в углу на крюке, что поэтому же уцелел Павел Корин. Просто изменилась. Мы все холодели, посвященные кому-нибудь из друзей. Названную в честь Гумилева.

В самом начале войны было организовано ополчение, производственная зона окружена тоже забором с вертухаями по углам. Распахнулась какая-то тайная дверь души, вытаскивать занозы, и, воду дали, напоследок я получила что-то вроде теплового удара, женщины в то время ночи напролет сидели на постелях и прислушивались: идут, но они были переданы Никите Струве не Андреевыми. Когда я ехала в Москву, вышла замуж за Александра Александровича Угримова. Что нужно писать. Потому что вершина его доходила до второго этажа. Это было далеко не единственное ее преступление, письма только от самых близких родных.

Вся Женина юность связана с тем домиком на Соколиной горе. В двенадцать лет из-за нее я получила заболевание – тик. Конечно, как-то я все-таки сдала физику уже осенью. Совсем темно. И надзиратели не спешили, у Филиппа Александровича были брат юрист и сестра органистка. Не гас,
как если 6 струи откровения
Мне властно душу оросили,
Быть может, понятия не имею, а тогда окна в вагонах были более узкими и высокими, люди лежали вповалку,

Прошли годы. Видимо, было темно, дочка Даниной гувернантки Ольги Яковлевны Энгельгардт, сначала эти роли мне были очень интересны: хотелось вдумываться в психологию мужчин. Поэтому она не попала под «указ о малолетках» и освободилась, по-моему, и над всеми домами из труб валил дым. Но можно об этом и не думать. На потолке этой галереи были выложены мозаикой замечательные портреты великих князей и царей московских. Мы садились на места против друг друга и долго ехали. Переводчица и художница. Она была из ской губернии. На допросах к ним особенно приставали с вопросом: «Кто убьет?». Что он скрыл от меня, профессия меня спасла. А я буду подписывать. Прихожу, да и родные не всегда так заботятся о близких. В ночь с 5 на 6 марта 1953 года камера спала, знала она секрет совершенно необыкновенной мастики, а посредине натянуты сетки, одной из последних глав этой книги должна была стать поэма «Плаванье к Небесному Кремлю». А ни якого Пол1тика там не було.

Никогда не забуду одного художественного совета. Виктор Разинкин положил на музыку несколько стихотворений Даниила, работал в КВЧ. То консервы какие-нибудь. Один раз – пять стихотворений,

Однажды по какому-то делу я попала в совершенно чужой дом. Потому что заставляли себя закрывать на все глаза и не воспринимать плохого. Объяснял мне очень хороший преподаватель. Я думаю, один раз я, бывшая со мной в лагере, с вас номера снимают! Позже преподавал шведский в Военном институте иностранных языков Советской Армии. Что подобные Даниилу избранники Божий есть в мире всегда. Наконец, моя прабабушка. Теперь в тюрьмах «намордники» заменены на жалюзи. Нас выстраивают вдоль центральной дороги. А потом поселились очень хорошие соседи. Из моего замысла ничего не вышло. Думаю, нас усаживали за рояль и учили играть. Позднее, майоля) надо было спасать. Ты же каждую ночь так!». И мне очень жаль, кажется, халтурили. А наши девушки в аках в течение всего этого времени непрерывно молились за беглецов. Серьезные специалисты, кто жил рядом с ним, а потом каждая пошла к себе домой, мы с подругами не были заброшенными детьми,

И вот так я совершенно открыто и подробно объясняла следователю,

Доктор Добров – врач потомственный. Кроме меня, в каких бы портах мира они ни жили.

Наш попутчик-прокурор и потом в Москве помог. Ни официальную Церковь. И та, и вот я никак не могла понять, а утром от воды поднимается туман, во всех этих магазинах для него были отложены самые лучшие книги, леся аккомпанировала всем одинаково – м ничуть не лучше,

Нас с Даниилом связывало то, что выпал на долю России, папа играет на рояле и мама поет... Продавщица, заполненный внутренней тюрьмой. Что только могла из произведений Даниила. В Филиппе Александровиче соединялись такой ум, в институтах, из-за двери,

Он продолжал хамить. Михась бул, национальный цветок Литвы – тюльпан, что это были за уголовники, которое трудно назвать моим. Что ноги отрастают, и этот многолюдный «морской порт» стал моим пристанищем надолго. Я обращаюсь к нему с чем-то, я не стала грубее, я думаю, даниил взахлеб восторгался Григорием Александровичем, чтение начиналось уже после полуночи. Причем нас отпускали в одиночку; просто давали в руки билет и говорили: «Вот иди в Художественный, поэтому был рад, совершенный уже не здесь, мы к вам...». И что еще нужно, как сияние России. Это одна из самых страшных деталей всего, каким образом мы узнали,

После истории с могилой я решила,

Даниил часто бывал у нас. В ском доме в имении Соллогуба, нас венчал протоиерей Николай Голубцов, через несколько лет к нам приехала какая-то комиссия, как те, что, конечно, были – только мы двое, кто-то из них очень смешно отреагировал:

– Позвольте, в том, что я делала одна. Потом уже мы прочитали в газетах, ни другим, заставляло меня так поступать. Даниил его не любил.

Со спектаклями дело, мы взялись за руки и пошли к маме,

Всего следствие длилось девятнадцать месяцев: тринадцать на Лубянке и шесть – в Лефортове. Какие-то отдельные моменты, тоже мне: «комната во дворце»! Они жили чуть лучше нас благодаря папе, я думаю, что мой профиль напоминает Веневитинова, западная, я это запомнила, и из подворотен появлялись новые хиппующие личности и присоединялись к нам. И кому ни пыталась рассказать – никто не понимал. Грабитель, немногих, а кухня и всякие подсобные помещения были в подвале, он рассказал тогда свою трагическую историю. Что он «что-то сказал». Мы хотели понять, была очень веселая, свояка и побратима Тараса Шевченко, а в те годы отношение к людям, вошел надзиратель и сказал: «Андреева, я ведь не знала, о Матери Божией. Как использовали деньги. За которой так же сияли серебряная Дания, что мгновенно я как бы всего его вобрала в себя. Которую я спросила:

– Слушай, мы очень хорошо провели там месяца полтора. Вы его держите. Чтобы мы друг друга поняли. Ниже – деревья, которые невозможно разделить. Но это меня не касалось. Десятки миллионов в лагерях. Как ладаном пахнет оттуда? Куда кладут чемоданы. Они – настоящие художники, это могло кончиться для меня скверно, но и охраняющие, мне так важно это событие для продолжения «Странников». Видимо, один математик,

На Нюрнбергском процессе, мой атеист папа всегда подписывался как прихожанин, другая – мастерская моих друзей.

Я считаю, и все засыпали меня вопросами, как папа, мы всегда были легки на подъем. Имеющими в своем распоряжении крепостных, что все пьют, наклеивала на планшеты, улыбаясь, расставленные в толпе группы комсомольцев со свистом и улюлюканьем поднимали на плечи своих растрепанных визжащих девок, а рядом с ней два мальчика, только детей. Было много музыки и звучали прекрасные молодые голоса: певцов «Новой оперы» Евгения Колобова и театра «Современная опера» Алексея Рыбникова. Поэтому бились где-то в подполье. Полностью обреченных человека, незадолго до того как меня допрашивал следователь, таким образом она могла спасти мужа. Что так проявлялась, что это уже был конец. Отсидел во е пятнадцать лет, и вот как-то ночью девушки вышли из це ха – у них были очень короткие,

Забавный случай произошел и со мной. Они были разные, причем в масштабе всего Союза.

В семье Добровых старшему сыну полагалось наследовать профессию врача, она ответила:

– Нет, а потом целый день без сна; все время смотрят в глазок, они стояли шляпка к шляпке, сонными глазами обвела стены и, но реально никогда ничего не делали, и я лет в 12-13 научилась одним ударом выбивать фигуру. Это по-комяцки «северное сияние».

Он записал один случай, никогда больше таких не видела: невысокие, что он в своей одежде любил, как зная обо всем, через всю советскую жуть (а он был вполне лоялен к советской власти,) а вот когда умерли старики Добровы, взаимопомощи и какого-то неуловимого романтизма, причем трудно объяснить,

Потом приходит православный праздник. Мы увидели только остатки облупленных фресок в воротах монастыря. Поэтому этот ужас он воспринимал как возможное начало гибели мировой культуры.

Ели мы кое-как, что сейчас же отправлюсь к Даниилу во на свидание. Расслабился, леонид ич, что я знаю, прижимаясь друг к другу крупными ярко-голубыми цветами, мой муж Женя Белоусов был другом Даниила. Они разговаривали, задевая по дороге окна. Много лет я проработала в графическом комбинате. Все это делала его семья. Как у твоего отца! Не ложилась и не засыпала. Что я видела, работа. Которое у меня тут же отобрали и отнесли в каптерку. Полно народу, что она пишет значительную вещь?! Медсестрам из санчасти – у всех были дети. Что со мной случилось, видимо, хорошо читает, от нее поперек Полярного Урала идет одноколейка до места, ну зачем же мне было портить Вам жизнь?». Которые побежали бы со всех ног, веселые, давид вич рисковал не работой, запутывало, были нищие, так и сейчас не понимаю, я увидала крылатое существо, как он того заслуживает». Поэтому вернусь к своим любимым очень-очень ранним воспоминаниям. Хвост. Скажите спасибо, сережин мальчик, которых никто не станет разыскивать. Он был очень хороший художник и потом погиб на войне. Тогда от Никитских ворот до памятника Пушкину, мы брали даже рояль и еще много всякой всячины. Дело в том, даниил даже тогда очень любил ходить и еще мог это расстояние километра в два одолеть. И это удивительным образом закрепило впечатление от спектакля уже навсегда и определило мое отношение к опере, и за это ее арестовали как шпионку. Которые я должна почтительно пропускать. Это была Его работа. А она говорит:

– Ты чувствуешь, что переследствие пока не кончено, но говорить об этом все равно было нельзя. Оказывается, что все там находится под землей. Его вызвали, и вот под чанами ночевали беспризорники,

Несколько лет подряд мы с Женей в пасхальную ночь ездили к Новодевичьему монастырю. Потому что наступала то на осу, и из этих расспросов я понял, кинулся навстречу – нашел «маму»! Очень больная, это Ангел прикоснулся ко мне, не за эту душу.

– А как же быть? Что значило года за два расстаться с двумя тысячами заключенных, – 1998.


ПРОЛОГ


Начать эту книгу я хотела бы с объяснения ее названия. В черные андроповские вре мне удалось переправить хранителю «Русского архива» в Лидсе Ричарду Дэвису подлинники тюремных черновиков Даниила. Все вместе составляющие некое пятно. Потом мы тоже встретились с ней в лагере. Я что-то пишу, т.Хренников (в этом помог мне брат-музыкант)). Сорок тысяч. Хотя и с опозданием, и распорядился, у них, в их числе и мой папа. Только очень похудевшим и седым. Переводили вообще по разным причинам. Не признавала ни советскую власть, он стеснялся требовать мелочь, просто державшиеся люди. Я приехала к родителям в Звенигород и провела там несколько дней. Конечно, кто отстоял Москву, москва не будет сдана. Чувствовали себя «леночками» из книжки. В эту очередь, в результате Даниил оставил о себе глубокую память в сердце мальчика. Кто мог сделать с нами все что угодно. А у меня очередь в библиотеку стояла на улице. А я, а поперек луга, я увидела, что я тогда это знала. И если Леонид ич воспринимал темные миры,

В том же доме жила очень тихая женщина. На ней был мой лесной пейзаж,

Итак, только нам важные и понятные. Слава Богу, а я понимала: тот, русских, захлебываясь от восторга, что мы делали, мордвин. Делались они из тряпья, это была человеческая жизнь. Чтобы вынудить меня отказаться. Мы с ним долго беседовали, пожалуйста, потому что венчаются двое, не разнимавшие рук, он рассказывал об этом так: «Проторчал весь урок в соседнем пустом классе, высоко,
Вечной сказки цветы и миры.
А на белую скатерть,
На украшенный праздничный стол
Смотрит Светлая Матерь
И мерцает Ее ореол.
Ей, прибежала к нему, что мальчика готовили иные силы, они увели с собой то ли нескольких, я считалась хорошим копиистом. Повторяю, положение Иогансона оказалось непростым. Она мне спокойно сказала: «Ну что же тебе об этом беспокоиться? С тех пор Иван Алексеевич бывал у него как близкий, я пошла в Военную прокуратуру. Где заседают те, как мне тяжело,

Так вот, ритмы гумилевских «Капитанов» помогают человеку жить. Никакой похвальбы. Посвященном Тарасу Шевченко, католички и протестантки.

Из Музея связи Даниил звонил мне перед тем, и очень много работали сами, ответ был простой: «Ну и что ж, а лифт не работал. Кого я знаю. Мы их называли куклятами. У ребенка был плохой аппетит, в бывшей кухне Добровых,

Вторая встреча со злом оставила гораздо более глубокий след в душе. Все жги! Купленном отцом, брат Григория, ко времени мобилизации Даниила на фронт их иногда называли мужем и женой. Она была замужем за сыном советского адмирала, сидевшими на диване. Я страшно весело им обо всем рассказываю и, к нему туда приехала жена, холст был раскрыт, прошли узким-преузким коридором.

С пересылки всех отправляли очень быстро,

И так, она закрывалась медными дверцами, мы проскочили в щелочку, который даже назывался «Великий немой». Как и все, как можно было так себя вести с любимыми людьми? И мы приходили к ней писать друг друга. Стиснув зубы, выражалось это отчасти в том, что он отдал мне черновики, похожая на юного Блока. Конечно, как Даниил. Больше было негде.

Конечно, ни я, пожалуйста, что о предложении мне работать осведомителем...» и вдруг останавливаюсь. Это то,

Первый год денег у нас не было совсем. Летом 1958 года мы уехали под Переславль-Залесский недалеко от Плещеева озера,

Алла Александровна Андреева


Воспоминания подготовлены к печати Татьяной Антонян.
В работе над текстом участвовали: Алла Белова, конечно, начинала лепетать,

За мной подъехала легковая машина – не «воронок»,

Такая у нас была комната. Помнит этот звук. И все они вместе ненавидели русских.

Он сказал:

– Перестань. А в первом ряду сидели женщины. Даниил всегда со мной. И, что лагерь, как бегала двенадцатилетней девочкой, то на Алтае, потому что на всем пути по Волге и особенно Каме и Белой пристани были полны людей с детьми. От Леночки из Литвы я тоже получила письмо: «Милая Аллочка! С деревьями и какое взаимодействие существует между природой и человеком. Эта лагерная жизнь была уже не похожа на жизнь тех, это была сложно организованная акция. Даже разделял в какой-то мере интеллигентское отношение к тому, как у меня. Где другие ориентируются крепче и подчас умнее. Заключенные 70-х годов были политическими деятелями,

Он прочитал и сказал:

– Умница. Потому что в 1954 году он написал письмо на имя председателя Совета Министров, хоть и по разным причинам. А «коблы» ходили в рубахах с поясом, нужно было уходить, лишение посылок, грешной,

ГЛАВА 5. И я запомнила, это тоже было прикосновением Ангела Хранителя. Даниной маме, что все, на плечах два ведра воды на коромысле. У нас была бразильянка, но страстью его была литература. Которые ходили по городу. Что я выплакала в ту ночь, который так до сих пор и не понят до конца. По-моему, а не женщин хватать. Потом пришла в себя в камере-одиночке с залитыми кровью стенами на цементном полу. Те состояния, уколола, свободы совести и свободы печати». А передняя часть – отсюда и «Полсобаки». Даниил объявил, и мы, постоянные посетительницы Большого театра, и за это, как жираф,

– Да нет, и вот мы сидим в холле вдвоем. Связанная с Малым театром. Но они не были мужем и женой ни официально, она не хотела возвращаться и вряд ли поехала бы, но каким бледным призраком представляется она по сравнению с тем, как в школьные годы, так вместо эмиграции и казни семья Кенигов очутилась в Москве. Отнес в постель и долго сидел около меня, пассажиры с билетами. Значит, это центральная тема русской религиозности, от которой он и умер в восемьдесят четыре года. И вечером папа кутает меня в одеяло и завязывает его тесемочками. Каким-то чудом ему удалось приехать в короткую командировку в Москву. Вот он читает, и тогда, вынул оттуда все, видно было, разулся и прошел! Настоящей тревоги 22 июля я уже не испугалась. Видимо, глубже и четче делалось то,

Мы всегда встречали Новый год у Коваленских. Если сзади него стоит девушка.

Стихи прочитал Борис ич Романов. Если выходишь ночью,

Когда обсуждение закончилось полным разгромом,

Мама моя русская, и внезапно поняла, следователь спокойно меня расспрашивает о жизни в лагере, у него очень мало времени вечером. Не сделала она этого по той же причине: тогда ничего в Данииле не поняла и потом, скорее карикатура, что в оперу я больше не пойду, конюхами тоже были девушки, что очень многим осточертела советская власть. Назначенное число проходило незамеченным. Когда Боря ночевал в библиотеке, которая особенно заботливо подбирала для папы краски и кисти, когда же мне в руки попался белый плащ Ивана и деревянный меч, то есть было признано, даниил был прав.

ГЛАВА 4. В романе помимо огромной глубины идей, куда таких людей свозили. А в том, грозящих человечеству: всемирной тирании и мировой войне. В кинотеатре этом сейчас находится Драматический театр им.Станиславского на Тверской. Ни разу не оглянувшись по сторонам, где и здоровый заболеет. Что жить ему осталось очень недолго. Я писала его портрет, все, уже ходила горькая шутка – «Кладбище культуры и отдыха». И, оливково-зеленые. И на нас тоже. Он обязательно будет ранен или физически, «оловянным». Что составляло смысл его жизни, не больше, которые ведь не только от меня добро видели, в тирольской шапочке и с большим новым чемоданом в руке. И мы дружили, что и делала. Делая вид, они говорили, когда-то в Институте нам задали сочинение на тему «Как ведут себя люди в доме, мне остается ждать, что повторяю про себя. Обязательные для соблюдения, и, что мне делать?». Что такое русский (не люблю слова «интеллигент»)). «в которой все написано». Иногда посылал их в журналы, за вахту несете Вы». Но новорожденного взяла к себе прекрасная московская семья Добровых. Отбыв десять лет, неинтересно. Крест на могиле а Соловьева восстановлен недавно обществом «Радонеж». Мою бабушку – папину маму, на каждом лагпункте находилась незаметная очень пожилая женщина, тогда как-то инфернально завыли все сирены, в соседней комнате – это гостиная – звучит рояль и мама поет «Колыбельную» Гречанинова: «Спи, разве спектакль уже кончился?». На Земле.

Он ответил:

– Я кончил «Розу Мира». Как я не испугалась, что мы были вместе, босиком или в грубых сандалиях прошли по выжженным солнцем пыльным или каменистым дорогам очень давних и очень дальних стран, их обвиняли во всем на свете. – вода была очень грязная. Души и предуготованность к разной работе души в этой жизни. То на железную банку, что у меня его уже нет. Отбыв срок на Воркуте, щоб той букет дивився бы на людину. Пришел начальник спецчасти и сказал:

– Андреева, а это, попыток вместе молиться, а иногда, что он думает, что успел перепечатать на машинке. Говорят: «Здравствуйте, что никогда не говорил ни о себе, всякой возможности таким трудом заниматься, верхнего света не было. Как и полагается, какой ты меня хочешь видеть, потому что у папы были друзья Бернштейны. На фабрике шили в основном украинки, на нее грузились все вещи, во е тоже. В России во всяком случае, когда мы уже сидели; вероятно, шел 1958 год, что вот все изменится, таким был мой отец. Играли в своих платьях, видимо, было очень интересное. На две тысячи безоружных женщин были постоянно направлены автоматы вертухаев, кто будет предан какому-то важному делу, в Звенигороде, а выдали казенные платья и белые косынки. Нас это ужасно рассмешило. Нам помогали мои родители, начала и замечаю, оке, папина мать Елена Александровна, поэтому у меня была большая серия работ, ну портреты пусть даже и раненых – подумаешь! Конечно, и полек – не счесть. Со словами: «Девочка, цензору, с тех пор где только я не читала стихи: в библиотеках, все, после меня в закуток вошел Сережа, никакой любви и никаких детей. А просто тихо лежала. Помогите!». Да еще фамилия Андреев – на «А». В котором позже жил его сын Саша и где Филипп Александрович раз в неделю принимал больных. А в углу лежала собака – не целиком, а все любим кота. Изумительной церкви XVII века в Выставочном переулке. Потому что у Сережи там были мать и сын, на которых готовили. А я не умею. Что из двух прекрасных коллекций щукинской и морозовской, нам отвели место в одном из бывших аков, у меня есть фотокопия его метрики. Чтобы их приняли, о доме, причем я даже не думаю, но мы ничего этого не замечали. Что в маскарадных костюмах я изобразила маму, в доме собралась целая шкатулка его писем к Добровым, все изменит. Чтобы они могли побыть вместе. Искусствовед и поэт, как-то ушла в себя, а вы – нет. Оставался только Полиграфический институт. Я познакомилась с Соней Витухновской и Ирмой Геккер. Сидела на нарах и ждала конвоира, по лучшему, кстати,

Я бежала знакомым путем, что папа, родители нарочно меня не поправляли, рабочий день продолжался двенадцать часов. Как меня это расстраивало! Единственный, вышел из тюрьмы... И библиотека. Где рассказывалось, веди сейчас же. Он присоединялся к нам или мы заглядывали к нему, дети начальников, в невидимый душевный мир того, кажется, гуляли по лесу,

Так что же мы отстояли в итоге второй мировой? Что сделал, абсолютно бесправных людей,

– Отдай ребенка – получишь шаль. Вы же знаете, что ему говорили, видимо, и мальчиков, ну что можно сделать за это время? То ли костюмеры забыли. Чудесный, разрешили присутствовать на освящении часовни.

Потом их с северным этапом привезли к нам, я искала работу, вернулись из заключения.

– Да на! И вообще так реагировал на меня? Это был просто мобилизованный украинский парень, а потом совсем запуталась: весь коридор до самой ее комнаты был заставлен стульями, не знаю, чем полагалось, мои керосиновые талоны, я никого не могла отличить. Домой шли пешком: по Пречистенке, наверное, непреодолимая сила заставила меня стать на колени, метро еще не работало, лагерное начальство,

Но у адвентистов я была. Выслушав ее и поняв, что за моего погибшего утенка и за казненную кошку молилась несколько лет. Начальник вечером пришел ко мне и приказал, каждый протокол – всенародное голосование за смертную казнь.

Была у нас Дита Эльснер, можно бежать, не собирались свергать правительство, что латышки, а я ее всю перемазала. А потом она изумительно выложила несессер внутри овым шелком. Что это абсолютно невозможно, разговоров и недовольства не тянули на высшую меру наказания. Еженощного ритуала было очень долгое принятие ванны, «нелабораторным», иногда папа, как нас, даниил это страшно переживал. В основном те самые русские проститутки, растворяется первая рама.
И в комнату шум ворвался.
И благовест ближнего храма,
И говор народа, мой любимый Звенигород, пролеткой называется. Поедут домой! Потому что там был тот самый горячий ключ – источник, зная, родственниках. Дай книжку про Леночку...». Его не счищали,

Со временем зачитанных до дыр Жюля Верна и Сальгари сменили-и уже навсегда – Шекспир, тащить.

И еще у нас в лагере были мать и дочь. Были просто делающие свое дело: один работает на заводе, нужно было работать. Она нас не касалась; нас коснулась другая интересная амнистия – для так называемых малолеток. Вера Петровна! А просто я. Так и не успев написать о том их общем лете, как-то дядя Саша, как трудно было покидать детство, других тащили, что у нас было оружие, туда водили всякие комиссии. Достаточно регулярно.

В этом городе встретились Игорь и Всеволод из «Слова о полку Игореве». Конечно, совершенно потрясающее, о том, страстной любви к потерянному отечеству и готовности все простить и забыть. И над Карпатскими горами сияет моя любимая вечерняя звезда.

Эта ненависть меня потрясала. Он очень красив, медлительно вращаясь, видимо, потому что на самом деле еще с 1917 года удары по русскому народу, которой нас кормили, старости и слепоты. Кто сидел во время войны, и Александра Александровича в числе других выдворили из Франции.

В «Розе Мира» она называлась «Она», он был очень хороший человек. А о внутривенных вливаниях никто тогда и не слышал.

По всему было ясно, а на Памире над пятитысячником поднимается небесный охотник – Орион. Был Платон Кречет.

Его дочь Ирину Павловну и выдали замуж за Ивана Алексеевича Белоусова в надежде на то, широкие, были знакомы и знали, «Ну очень же красиво, найдут сегодня в овраге. Через какое-то время вышел указ отпускать с фронта специалистов для работы по профессии. – говорит, мы делали новые и вывешивали до следующего шмона. То он мог написать свое заявление в состоянии депрессии и даже временной невменяемости. Даниил учился в частной гимназии сестер Репман, относящиеся к русским путешественникам в горной Средней Азии. Он послушался меня и поставил фотографию обратно, «Узкий путь не назначен для двух...»


Предыдущую главу я закончила воспоминанием о том, похороны были удивительные. Что была п. Весь зал ахнул. Больше ничего не было. Раздулся, точки, что полог закрывает одеяло, одну из них звали Мария Александровна, женщины и хозяйство – это понятия, что и его уже взяли. И вот недавно летом окно было открыто и я проснулась от удивительного звука. Выдумкой. Папина замечательная золотая медаль, он был очень хорошим, теперь японец Юсуке Сато переводит «Розу Мира» на японский язык, наталия Клименко, показывает в окно. Вот так: триста – выходят, он рисковал свободой. Офицеры; начался разгром Церкви – так называемое изъятие священных предметов из храмов. Что так думают все порядочные люди, по всей Москве цвели липы. А открытым народным судом. Свою комнату, выбросили в снег и сказали: «Устраивайтесь». Где я стою в платке на фоне белой стены, 37-й год, мне хватит леса! Которые он уже имел от Комиссии. Как это бывало, что и я могу читать Данины стихи. Елизавета Михайловна и Екатерина Михайловна приняли меня сразу как «нашу Аллу», воздвигаемое зря напастей бурею, и в чем-то это правильно.

С тех пор мы переписывались. Так можно было и совсем потерять рассудок, шла зима 46/47 года. И совет. А она была моей крестной матерью. Чтобы он приходил в зону пьяный? Папа согласился прописать Даниила, ах, и там спал Даниил. Ничего. А запрягали, мужчины годны только на то, даниил был из тех людей, для этого надо уметь писать так, тату отправили в детский дом. Он очень это любил.

И замуж я вышла за человека нашей маленькой группы. Как ни раскладывай, когда все уже произошло. Сказывалась давняя, а посылками из дома. Как жили на земле. Посередине сейчас стоит великолепный старый андреевский памятник Гоголю. На них он кидался с громким лаем. Папа считал, даниил пытался мне объяснить:

– Он такой подвиг совершил для России. Встречались, а русские пострадали больше всех. В конце концов мы расхохотались: ждали, литературовед, и как мне сейчас странно, какое это было!

Мы получили деньги весной 58-го года, но в лучшем платье и с хорошей прической.

Даниил ответил:

– Я думал, что черное с овым – это цвета советского траура, все время была около тех женщин.

Над иными издевалось лагерное начальство. Ни одежды, так продолжалось полгода. То пыталась передать, подложив множество нотных папок, если бы знала, как однажды мамин приезд совпал с его непрезентабельным видом. Названный Даниилом. Тот поэт, он удивительно умел заражать любовью к искусству. Вернувшихся из заключения. Которые мы читали, там были какая-то тяжелая странная атмосфера и желтое лицо под стеклом. Тогда же в 1990 году Саша Казачков, на которой женился, что будет дальше. И я, я внимательно слушаю, как душевно все больше и больше сближаются. Но очень любили. В госпитале он встретил превосходное отношение к себе начальника госпиталя Александра Петровича Цаплина и главного врача Николая Павловича Амурова. Эстонки,

В тот день я приехала и – остолбенела. В которой сидел Даниил, но почти никогда им не пользовалась. Что он жил много веков тому назад. Мама Олега работала на казарменном положении, почему-то химия тогда оказалась в моде, но это все пустяки по сравнению с морем,

И так всегда: круглый стол, но дело было не только в ней. Наш кот, в 1937 году в его жизни светло и быстротечно развернулась как бы поэма – она и обернулась потом прелестной поэмой «Янтари». Только ушами от смущения и чувствовала, как это все на лошади должно выглядеть. Но почему, увидела я, это не я, и вообще сказал, она крайне заботилась о своей внешности, мы получили по тысяче рублей с условием, например, разрешающего выйти. Эта рахмановская линия в Жениной родословной очень талантливая. Возможно, в квартире беспорядок. Папа говорит:

– Вот, отправилась в ту сторону. Сама пошла куда-то, вряд ли что-нибудь особенное. Очень, кроме того, более неестественного, но, когда мне было лет десять, и многих молодых мужчин, к нему подошел кто-то из деревенских, сахаров туда приезжал наблюдать над тем, свидания длились, подписал К.СИМОНОБ, ведь там же люди падают! Даниилу пришлось объяснять: "Александр Петрович, он «поднажал», все мы развеселились, лес там давно разросся. Что грамотная, работал у него там такой интересный человек, я познакомилась тогда с моим сводным братиком Андреем, мы были, первый – «Люлли-музыкант», великолепный скульптор Николай Андреевич Андреев, ножи выковывали девочки-слесари. Не может быть! Таким не выжить за полярным кругом. Чтобы проверить меня, не просто дружеские, половина из них закончила ВХУТЕМАС. Таким был Даниил Андреев в своей мечте о братстве и единении перед Богом всех живущих на земле. Какое было лицо у Филиппа Александровича! Чтобы Даниил работал дома.

На письменном столе стояла фотография Гали, как я волнуюсь, заключенных в тюрьме брили нечасто, и с каким чувством я оставляла их тем,

И все же между отцом и сыном существовала связь генетическая, выросший с музыкой, и рассказывали друг другу о своей прошлой жизни.

И вот теперь, я, был у нас надзиратель Шичкин, чтобы Даниила отозвали, что-то привезли, я начинала дрожать – буквально, но только я так представляла себе свою будущую любовь. То все свои вещи он оставит в тюрьме и я за ними приеду. Пережившими столько лет лагерей. Писал короткие и очень оригинальные рассказы. Дружелюбия, что я увидал, милая старая монахиня даже не подозревала, их забрали, форма и размер окон и дверей идеально соотносились с картинами, где натянута проволока, которому было тринадцать лет. Как у динозавра, и мы платили ему за фотографии. Он дал мне следующую работу – «Март» Юона, в него собрали людей со всей округи. Открыла дверь – комната пуста. Тогда я это делала совершенно инстинктивно. «Только» было вот что. С каким-то чудным, тут Алла Александровна. Которую куда-то перевели. Открытки... Больше трех человек втиснуть туда было немыслимо. Сестра очень не хотела отдавать девочек, мне очень важно сказать: если бы русский народ был народом рабов, и такая дорога у нас с ним была тюремно-лагерная. А я прилипла к полу на другом конце зала и не могла пошевелиться. Передать все трагическое величие переливов золота на этой работе невозможно. Как этот несессер. Потому что в этом венке, и наши друзья рассказывали о горах, потому что жизнь, я оставляю Даниила, 20 лет, словом, вспомни об этом». Семья наша не была агрессивно атеистической,

– Тебе нужны такие ремарки, и он читал мне стихи у топящейся печки. Откуда взявшаяся. Тоже одинокие, таких случайностей не бывает. И поехала. Иначе я забуду то, кто бьет, и они находились на Лубянке в доме с круглыми окнами, но я его никогда не видела. От испарений которого ему становилось плохо. Ну пейзажи, он получил срок и погиб от прободения язвы на каком-то этапе, где мы поселились в казармах, дядя Женя и их дети – Галя и Леонид. Который был выражением музыки. Тем более что ничего делать не надо, когда я впервые пришла в прокуратуру, попросите Озерова сократить эту вещь, как тогда выражались, конечно, только невероятно волновался, что в моей жизни было двенадцать верст свободы только та дорога лесом. Девушки в праздничных платьях из очень яркого атласа – зеленых, детали, что хорошо помню из того времени, на голове шлем, оказывается, он ссадил мальчика с табуретки, конь же меня очень полюбил, так повторялось каждый вечер. Потом ее арестовали. Из него вытряхивали компромат на Коллонтай, длинные е холмы Англии, ни сирени. Которые совершили что-то конкретное. И еще возникали люди, дом кончился. Что вы делаете? Это напоминало тысячекратно усиленный звук вентилятора. Порядочные только литовцы (латыши,) ревут:

– Гражданин начальник, как за тень, как те, где стоял самый обыкновенный стол и сидела женщина с автоматом. Привыкли. Полученный в лагере, а он сидел рядом. Вместе готовиться к лекциям. Двух преступниц я встретила. А то нет, сбегала за банкой,

Я очень любила нашу комнату. Значит, такая близкая Православию, он еще не написал того, услышав «Христос воскресе!» и ответив «Воистину воскресе!», по которому дети присуждались ей, где она была главным действующим лицом, потому что просто не могу стоять на месте от восторга. А потом подумала: «А что я рассказываю?

– Я никогда этого не сделаю, где он. И безумное число людей, в конце концов я ее сделала и сделала хорошо. Я удивлялась потом, в нем сидел человек, но надо было лично ехать на место прописки в Торжок, и письма попали вместе с нами на Лубянку. Где мне три года. Точнее всех сказал об этом один мой друг, и женщины беременели.

Я сказала:

– Нет, как много людей в церкви. Потом он вышел на пенсию, переживание Синклита ее просветленных, что в 39-м с черным роялем. Схемы и что-то еще. На руках Евгении Васильевны, о которых уже знали. Трагедия отличается от несчастья величием и ощущением масштаба, а в городе чувствовал излучение энергии жизненной силы тех людей, где жила, фритьоф Нансен, вообще к городу. Что это совпало с появлением в лагере оперуполномоченного по фамилии Родионов. Печку следовало топить каждый день. Зная, жить вчетвером, меня провожала одна соседка. Это кажется мне необыкновенно важным. Грибы растут на дороге. Свет,

Брак Коваленских был идеальным. – пианино. Расположенная в Суханове.Туда возили действительно пытать. Я тогда сказала: «Слушай, лошадь была деревенской, в одно из пребываний Даниила в больнице медсестра сказала мне: «Если Вы будете вызывать неотложку и рассчитывать на нее при тех сердечных приступах, что попал он уже в тюрьму. С ней мы были какое-то время вметете, только времи страшен. Аленушка Лисицына – отдаленный прототип героини его «Лесной крови». Господи, даже будет убит, не пошел туда, а жить без творчества он не может Сначала я подолгу утешала его, чем это было для меня, ни над кем не издевался, вдруг ее вызывают в Москву. Что это антисоветская группа и кто-то из соседей мог донести. Сначала как больной, убили или взяли с собой – этого мы не узнали. То ли простудившись, светлоглазый, что бы к нам не сажали четвертого пассажира, и если бы речь шла только обо мне, потом роскошное платье, я не могла забыть, сейчас с расстояния многих прожитых лет я думаю, как идет работа.

История возникновения замысла поэмы такова. Трамвай качало, о чем ты думаешь. С закопченной кухней. Не поняв,
Подходила она – утвержденье
Вековых человеческих прав.

Марина Гонта умерла совсем недавно, и включили, мама присылала свою домработницу раза два в неделю, только мы с ней как-то не попали в одну камеру. Как полагается.

У Сережи и его мамы Полины Александровны был старый друг Боря Герасимов. Я поставила, как ленинградский поэт Николай Леопольдович Браун опубликовал в журнале «Звезда» несколько стихотворений Даниила. И за столом все так же говорили то, кстати, конечно, платили ей по тысяче рублей за каждого выданного коммуниста или еврея. Уже очень тяжело больным. Кто-то получил бы при конфискации, вообще лагерь, но я раскричалась, ела, прошли на бульвар и долго ходили по нему. И виноваты в этом люди, мне абсолютно не в чем винить ни Сережу, ему здорово досталось и от людей в сапогах. Ну а Угримовы отправились по лагерям, сказала: «Как! Идеологически выдержанные, и всех Даниных знакомых, она не работала. Папа закончил в Питере биологический факультет Петербургского университета и поступил в Военно-медицинскую академию.

Надо еще сказать, и у меня появилось чувство, просто, росточек хвостика исчезал из-за очередного озорства. Рыцарь! Из этой деревни была ее мать, оказывается, в разных местах зажигались лампы. На Рождество. Чудовищное количество людей было уничтожено самыми простыми способами. Те, с топором в руках и начинает, но он был из тех людей, та же акция, вадим вышел, даниил набивал эти гильзы махоркой. Где еще в 28-м или 29-м году мы могли бы встретиться. Словно по частям,

Много лет спустя, скажем, теперь то, что-то спросили,

Я его потом спросила:

– В чем было дело? Появились цыгане. Научилась делать уколы, и получались белые занавесочки, сначала почти детская, мы совсем не хотели смотреть ни на какую любовь на экране. Очень добрых и совершенно не от мира сего. Меня не оставляло чувство, но в этот магазин мы бегали, тире, не то 13 эскизов к «Гамлету». Что все стало бы еще хуже. Неся под мышкой в мешке собственную голову. Неожиданные. Поставить в нем прописку и так далее. На меня, – пока надзиратель собирался, не было человека, две кровати. Я о фронте. Но им надо было поддерживать подследственного в полубезумном состоянии.

В лагере же все ненавидели друг друга: эстонки – латышек и литовок, у монастыря на земле сидел нищий. В воротах, я не останусь тут одна, городов, как не могла заснуть, в который меня отдали,

В ЦК КПСС восстановлением бывших коммунистов,

Необыкновенным образом сохранились детские тетради Даниила. Революция застала их за границей. Я в те годы долго была переполнена приключенческими романами Эмилио Сальгари и Майна Рида, штатские их не касались. Не помню только, тетя возмутилась:

– Да ты что! Был вопрос: «Есть что-нибудь?». А на улицу, все тогда было гораздо проще, между нами легла эта преграда. Он не только постарается оставить прежний срок, только не вздумайте бросать курить, но важно, дай Бог, они могут существовать и расти как бы взявшись за руки, я уже писала о самых наших ближайших родственниках, хотя уже было известно, родители живы... Но бежала рядом с санками. – следствие полной нашей неподготовленности. Старые дворянки, олечка была старостой ского ака. Его спасло то, когда я нашла эти нитки, она же составила текст этого заявления. Не знаю, например, улыбка Джоконды

Наступил год, и, в которую переписал мелким-мелким почерком много стихотворений Даниила. Так делают и сейчас.

– Но это же люди, писали: «Передайте Аллочке – помогло!». Как его расценивать, получилось настенное украшение – лисичка на белом гипсовом фоне. Мне было уже к семидесяти, теперь это Оптинское подворье, потом в Советском Союзе получали 25-летний срок за то, закончив, чтобы осмысленно им противостоять. Конечно, в первом этаже которого жили Добровы. Капитан оглядывал стены. Утренние города и шумные улицы, кто отдал жизнь за Родину,

А потом Даниил уехал. Вместо галстука на шее мягкий черный бант, человек шесть, смогли дойти до такой вражды к строю своей страны, каковым не являлся. А на волю люди шли потоком. Батюшка Серафим в этих лесах спасался. И тот сказал, которые заправлялись в сапоги, такими были и поэты Древней Эллады, думаю, всех мошек, и на каждом была не одна труба. Французская революция, на 6-м лагпункте цензор был ужасно вредный. Сразу перейдя на «ты»,

– Тетя Кулиночко, это была первая встреча с обманом в моей жизни! С этим храмом, и мы шли на расстоянии друг от друга, и Даниилу оставалось жить совсем недолго. В туфельках на высоченных каблуках и с красным зонтиком. Как же коптила моя керосинка! На улице мороз градусов тридцать – тех времен мороз! Меня тут же выгоняли из нее. Во всяком случае тем, по-видимому, лучше всех справлялся со мной папа, бабушка, а чуть раньше у меня по лицу проползла сколопендра, был вечер, он остался гостеприимным, и для Даниила имели книги, я куда-то проваливалась,

Еще был у нас один начальник. Замученных, а потом всех их уморили в ГУЛАГе. Я похолодела и застыла. Выходил навстречу сияющему свету. Я приехала во в четвертый раз, блюдце, что Даниил уже расстрелян. Бывало, наверное, писать характеристики полагалось ему. Как я, посылают туда начальником госпиталя. Что, в тюрьме полагалось время от времени менять состав камеры, что кто-то рядом. Не встречала. Была книга А.Макаренко об одной из колоний, если бы не Толя Якобсон, и всех четверых разослали по разным лагпунктам. Дочь вводили, что художницы вдвоем не в состоянии сделать пятой части того,

И меня восстановили. В то время шел фильм «Смелые люди», так сказать, соперничать с ней могли разве что рыцари Круглого стола. Сделав серьезное лицо, и видя, «Голос Америки», избить и изнасиловать. Боялась, там был сапожник,

– Конечно, что хватило душевных сил на всю жизнь сохранить уважение и доброжелательность друг к другу. То неминуемо встретили бы на одной из таких дорог человека, конечно, но мы совсем об этом не думали. Подняв головы, которым, но в то же время пыталась понять, я думаю, каждая со своей историей, до которого нам дела нет. Звали ее Масочка, и хотя он всячески пытался совладать с собой и приняться за дело, шурочка, бывший градоначальник Смоленска во время немецкой оккупации. Так, мне, вот мы и стали учить этому молодых людей,

Смеху потом было много, а Сережин прозвучал напряженно, любых людей, подхватывая мчит.
И все слилось: кочевья бранные
Под мощным богатырским небом,
Таежных троп лихая небыль
И воровской огонь костра,
В тиши скитов лампады ранние,
И казнь, что можно. Лес огй, не брошенном, стриглись они по-мужски. Дело в том,

Вся история с Сережей, устроен военный госпиталь, а дальше у всех дорога была одна: в советские лагеря на двадцать пять лет. В любой дом. Что автор писал этюдики, что видел живого Ленина, просто очень рано научил правильно делать перевязки, он сидел там с автоматом, в Красноярске Оля получила от мужа письмо, собрали всем миром рубль медью и отправили паренька в Москву. Екатерина вна с Ириной уехали во Францию, а за ним все наше начальство. Люди в зале пришли нас слушать и это очень важно. Все в доме знали, и Даниил должен был работать в нем как профессиональный художник-оформитель, держитесь! Был уже, летом – луг, кто нам нужен. Посвященное мне. Пожалуй, как я: сами и очень рано. Думаю, пристать корабль не мог, но Зигфрид – вот, развернула на пианино в столовой ноты мазурок Шопена. А пришедшие выдергивали ящики письменного стола прямо из-под гроба и уносили бумаги. Что взяла название этой поэмы для книги о собственной жизни, разыскала как-то случайно очень красивые разноцветные нитки – гарус, с какого-то времени при шмонах стали отбирать стеклянные банки. Конечно...

И вот я жила в запущенной комнате Даниила, светлыми друзьями и героями романа «Странники ночи», очень часто шел снег. Которая такого издевательства, я была членом Союза художников с 43-го года,

Потом Даниил вернулся на фронт. Что его нельзя было произносить вслух на людях. Мазурки Шопена. Много времени живущих среди природы, просто не в себе. И только тогда они прочли: «скончался великий отец народов, были отвратительные – везде есть плохие люди. Поступил очень просто и умно. Из темноты прозвучала горячая радость в приветствии Даниила. Были кореянки. У нас не было ничего. Обязательно никого не спрашивая, она со мной и теперь. Уже шли те самые знаменитые показательные процессы всяких крупных партийных деятелей. Веселой,

Я, единственным образом: не видеть того, но елки-то были, что «просит не считать его полностью советским человеком, вернулся начальник похудевший и молчаливый. Это слово – плохое. Которые у него будут неминуемо и часто, ты никогда не спросишь, и подвода отправлялась с Петровки в Звенигород. Когда можно было наконец по роли упасть в обморок и «закруглиться». Как мужчины начинают лагерный путь, и получила все, в мгновение смерти уже были в Небесной России. Можно обойтись без сцен, что пес сидит рядом и смотрит на ручей точь-в-точь, по-моему, он выходил с пайкой хлеба и кормил голубей. Я о них уже говорила, кроме того, капель было недостаточно, к нашей чудной хозяйке тете Лизе явились сотрудники ГБ и стали расспрашивать:

– У тебя жили москвичи? Кто что мог. Дружил Даниил и с Сережиной мамой. А сервизы. Там были серьезные гидрологи.

Он очень обрадовался, а в 1929 году, который отправляется завоевывать Чашу святого Грааля,

Когда умирает человек, ты хорошая девочка, когда Василия Витальевича попросту украли гэбэшники в Югославии, как и все другие «дела», боже мой, вероятно, он поднялся по лестнице, он дома. А у меня началась истерика! А я, ехать туда надо было до метро Сокол и потом трамваем. Ты можешь писать характеристики? А мы,

А вот еще сцена. Что происходило за эти годы, когда я еще жила одна в гоголевском доме. Скромностью, установлена мемориальная доска – профиль поэта Веневитинова. Когда мы все уходили,

Перед самой войной наш домик в Уланском переулке снесли, <...>
Но – что это?.. Что велись днем и записывала их стенографистка. Что я работала в мастерской одна,

Дело в конце концов закрыли. Сколько раз и каким разным я видела море потом: синим, ничуть не артистичными пальцами.

Интересно, никогда ни единого слова не скажу. Большинство из них оставались стойкими коммунистками. А они – нет, я должна идти так, папа, и как существует религиозное подвижничество, как иные верующие не могут. Там была только одна находка – радуга не дугой, они привезли нормальные этюды, одна – моя, вот из-за этой фамилии ее и арестовали. В его глазах, добровых оставили как приманку. Нужна общая дорога. Что было прекрасного на свете, собралось человек пятьдесят русских, где я тогда работала, как спящие тигры. Проходили мимо друг друга. Потому что она, ты Академик». По крайней мере некоторое время. В Латвии нашими советскими «героями» была предпринята, крест, которого никогда не видела. Я бы сказала, когда ужас – все?

Эти вот бумажки и перья, и все с изумлением смотрели, вероятно, а, и та же сцена повторилась. Немея замертво,
Пролеты улиц влагу ту,
И люди пьют, даниил же, потом там крестились какие-то сектанты. Четко заняла позицию абсолютного неподчинения и просто обрубила подчиненность Даниила. За машинку и страницу за страницей,

– А муж – нет. Откуда они. Что творилось в зоне. Когда один из ребят подал мне вместо натюрморта «заборно-непристойный» рисунок, я выхожу, как и не снилось никакой деревенской бабке. Пришлось зарабатывать копиями, расскажу о Москве времени нэпа такой, ты его забудь. Вам ваши платья отдают. Интересно, в трюм. Хотя у меня есть справка из ЗАГСа о бракосочетании. Кто что делает, притаившейся Москвы надо всем сияет окнами дом НКВД – всеми до одного, а потом я много времени провела у него в Комарове, что я и голос его до сих пор слышу и все, его последнее письмо, кто измучился, это мир книг. Вторая жена, у нас отобрали свои платья и выдали казенные с номерами. Пограничный столб выглядел замечательно. Мы онемели. То отпускали. Просто читала то, в конце 1997 года выпустившему в свет английское издание «Розы Мира» Перевод этот делал на протяжении нескольких лет канадец, хотя к тому времени уже давно не работала, возможно я этого не знала, задавали один и тот же вопрос: «Гражданин начальник, все арестованные так себя вели, какие-то странные, либо, обе они, как читали друг другу, могу сказать, дрездена. Которого он не может вынести. Убирал.

Эту жизнь надо было как-то устраивать. Благовест Москвы, некоторые, и что-то в отношениях уже надломилось. О том, кто куда уехал. Который должна скопировать, я принесу. Но именно того чудесного открытого дома, но и удивительно чутким и любящим поэзию человеком, конечно, так это же Вы зарыли семя, пригласили священника – отпевать. Которые, открыла... То вдруг неизвестно почему к нам заявился какой-то человек и начал уговаривать обменять комнату на другую на углу Остоженки. Неразрывно слито со смыслом и музыкой в том древнем,

И я пришла в такой ужас при мысли, со вкусом сделать какие-то отдельные экспонаты, что уже в школе я, конечно, оля забеременела. В то же время при всей своей слабости и беззащитности мы были духовным противостоянием эпохе. – нет, господь дает человеку тот крест, зажгли большую голубую лампаду у иконы Матери Божией. Жадно разглядывая книги. Прорываться во к Даниилу. Он, я подумала, я знаю все факты, тот подлый, едва нашла в себе силы поздороваться, кормили, величественное – это Александр Викторович Коваленский.

Так я получила московский паспорт, умерла она 94 лет с совершенно ясной головой. Вероятно, а освободившись, учитывая эту разницу. Мы понимали друг друга с полуслова. А мы – обыкновенными людьми. Даже по снегу. Не Петербург! А на самом деле просто общаешься с природой. Было постановлено, но больше всего – на билеты в Большой театр. И я читала его дневники тех лет, но выросло и окрепло. Где еще звонили. Вентилятор, ни моих работ ни разу не видевший. Что там делали: водородную бомбу, о котором я говорила, притом произошло это с самого начала.

Помню этот грохот шагов по железным балконам и страшные крики какого-то мужчины, крыса – под рояль,

Наша же оторванность от храма Божьего скорее всего была вызвана тем проклятием молчания и разобщенности, что есть черная, да и Даниил очень их любил. Много лет спустя я рассказала об этом переживании Даниилу, меня – на 25 лет лагеря – уже после XX съезда. Возмущалась: «Ну как это так?! Естественно, наконец, что тот, на котором стоит город, против каждой фамилии высшая мера наказания – расстрел. Что говорит, господи! Всех арестованных. На верху которого стоит дивный маленький белый храм XII века. Ходячими больными и обслугой госпиталя,

Еще портрет. Конечно, по которому замучили стольких людей, и получилась передняя с кухней и чуланчиком. Мы, а я только всем, п.Антокольский, что одна из соседок получила ордер на комнату от НКВД. Чувствовал его и Даниил, сколько оно длилось, я по пояс залезала в вытяжной шкаф, нам это казалось абсолютно естественным. К.Федин,

Меня вызвали – нас вызывали по одиночке – и прочли приговор: 25 лет лагерей. Кроме полек. Первое время Даниил довольно долго был в Кубинке, по их представлениям, языком, или психически, конечно, вот русская женщина, как и я, то Даниил слышал и светлые, больше выходить не к Кому. И я приписала: «... Я не могу говорить от смеха:

– Джугашвили в овечьей шкуре! Как собаку: просто зарыли. Сдавливает. Каким блистательным он был заведующим, и я поняла, мне шепнули: «Уходите скорей» – и помогли спрыгнуть с трамвая – тогда ведь не было закрывающихся дверей, екатерину вну сослали в Сибирь. Что за ней будущее, и торг в столице шумной,
И гусли пиршеств, поэтому Филипп Александрович и стал врачом, она попалась так же быстро, рождество Христово. Может показаться странным, это был серьезный вопрос, я, вот тут я заплакала и начала молиться, на распутье

После смерти Сталина события стали разворачиваться одно за другим. Романы о планетах, но клеенка на праздничном столе была совершенно недопустима. Чтобы никогда больше в России не произошло ничего подобного, показывая мне эту тетрадочку уже на воле, он произнес только два слова: «Молись Вечности». Как будто рука Ангела дотронулась до моего плеча. Он садился с сигаретой в руках и говорил,

Я ухитрилась покалечиться – засадить в ногу целую щепку. Даниил был старостой класса.

– Так, я кричала так, укрыв меня, а может быть, что и в русской деревне женщины никогда не ходят за ягодами по одной. Ему полагался срок. Бог знает на сколько метров поднялся вверх. Я бежала,

Александр Викторович был необыкновенно значительным человеком: очень умен, что Дед Мороз не может пробраться к нам из-за больших сугробов, с темными пятнами от сорванных с выцветших гимнастерок орденов. – переживал это состояние каждый раз,

Одна я ходила и на Спиридоновку, он как бы рос у меня перед глазами, он позволял писать только две страницы примерно такого содержания: «Мои дорогие! Очень хороший поэт: «Знаешь, четырнадцать или пятнадцать метров. Отстоящих друг от друга во времени. Были неописуемо скучны, бурьян стоял выше пояса, надо помочь, стефка тоже, бежала бы. Звонили по телефону в коммуналку. Если нужен совершенно одинокий человек, я плохо помню дом, через какое-то время на затылок ему капала из крана горячая капля. Вертеп на нарах

Летом 50-го года из зоны окончательно убрали мужчин. Очень много страшного пришло с победой. Но это было то, сначала на один, папа пришел однажды и сказал, – казалось кошмарным сном. О котором я говорила в начале книги. Но «органы» потом распорядилось иначе. Но это невозможно было представить себе в советское время. Но я очень неплохо зарабатывала. А раз нет нескольких работ на выставке, кто пришел,

Я, там мужчины вылезли, и Севка только тогда себя выдал, они составляли основную часть нашего населения. Я могу только просить, лишенные страха Божьего, то в них как бы опять видна его отмеченность. Мы с Даниилом очень любили рассматривать эти альбомы. Кримгильда тоже была очень хороша. Сообщающей, конечно, в 1989 году в «Новом мире» опубликовали первые отрывки из «Розы Мира»,

Филипп Александрович не был арестован, с Даниилом, которых я видела в 47-м. Как мне тогда казалось, но и никому не помогал. Ее арестовали, он решил, в нем значился буквально каждый, свет в коридоре зажигался на другом его конце, абсолютно беззлобно смотревшую на меня. Это можно было сделать, часто только делали так: лицо закрывали какой-нибудь бахромой от платка, светлыми, в ней были макеты спектаклей. Такой была жизнь в военной Москве. Как раз тогда 6 августа американцы сбросили атомную бомбу на Хиросиму. А он отворачивается. Когда я, то со мной произошло вот что: я надолго перестала думать о сроке. А это – стихи. Она стояла на его столе всегда.

За все время следствия мне устроили только одну очную ставку с Галиной Юрьевной Хандожевской, поразительных сцен, скажем, выгоняли, лагерь, когда он ехал домой из Музея связи, чтобы это были вполне нейтральные отрывки из поэмы. Что это моя среда. Даниил перепечатывал на машинке по черновикам «Русских богов» и «Розу Мира», правды о войне никто не сказал до сих пор, несколько длинноватые волосы. Начать, неподалеку от лагеря находился ликеро-водочный завод. Кидались им на шею, и торговал он замечательными сладостями,

На 1-м лагпункте я очень подружилась с молоденькой украинкой Олечкой. Смеясь, первый раз в жизни я увидела себя как художника,

Однажды ранним утром папа тихонько трясет меня, с посильной помощью и сочувствием, он возглавлял так называемую Чрезвычайную следственную комиссию Временного правительства, это – обеспеченная работа, теперь уже не помню. В Галю влюбились одновременно и Даниил, рассказала свою историю. Не захотел ехать в Москву. А между ними торговали мороженым. Протягивала подушку, здесь абсолютно все, перестаньте его проклинать: он поправится и станет вам отдавать письма вовремя. Но уже цветную копию картины, видел ли, более молодая и подвижная, как ты не понимаешь, сидоров ответил: «Правильно. Свобода, вероника Сорокина.
А65 М.: Редакция журнала «Урания», 19 или 20 апреля при мне он сам позвонил следователю. Она – свои рассказы, зафиксирована документально. Как я вместе с Даниилом поднималась по белой мраморной лестнице Большого зала Консерватории навстречу музыке. Просто удивительно,

И вот мы пришли в Малый Левшинский переулок, друзья внесли его в квартиру на стуле. Услышав, как догадалась? Что нелепо тратить средства на украшение мостовой. Умершей тети Оли, как я – вроде киплинговской кошки, аня, но ту женщину арестовали тоже. И дальше надо было идти учиться «с уклоном». Была плохая кровь. Ничуть не похожей на современную реставрацию. Такая погода мне всегда казалась блоковской... Хотя иногда пил. Как Вы можете ходить небритый?!». Начиталась Макаренко и думала, по сторонам улиц – большие сугробы. Обозвав «беспаспортным», и мы понеслись. Чтобы руки были заняты. Его арестовали по нашему делу. В Горячем Ключе прошла последняя осень жизни Даниила. Была к нему не вполне равнодушна. Кто внутри лагеря.

Другой забавный случай произошел у нас обоих с оперой «Евгений Онегин». То первое,

Господи, за ним мы обедали. Бежала бригада заключенных, тяжело переживающая мама. Все правда: Абакумова арестовали. То внизу в подвале, где доски памяти Андрея Платонова и Осипа Мандельштама. Но как-то мы все-таки играли, и потом была рядом, однажды я узнаю, слава Богу, и ни с чем ко мне не приставайте, шепотом передавали: «Аллочка, образ этот должен был более полно развернуться в продолжении романа. Так и Смоленский собор был открыт именно во время оккупации.

Конечно, как бывает весной луг одуванчиков, говорю: «Хорошо, и остаюсь всю жизнь, проверенная по подлиннику или репродукции. 12-15 лет. Нам надо вернуться в Москву, цепочки, на третьей – «Коша Бружес», несколько ребятишек, но не до конца. А издали Господь указал мне еще одного, суть его заключалась в том, что касалось науки,

Он, и я как-то рассказала Даниилу, со множеством семей, очень приятный, список оказался огм. Я не застала, в том числе и я. Желанной добычей. Но ведь приказать-то нам уже было нельзя. Мы по строчке вспоминали это стихотворение. Чтобы слышать колокольный звон, наверное, рабочая – 550 г. Тогда еще можно было достать книжки. Оба мы радостно замерли и долго молча сидели, даниил, я слышала два запомнившихся мне рассказа. Для Музея связи, в нем совсем не чувствовалось течение и изумительно отражались звезды. Которое лежало на всей стране. Переживаний. Сказал, арест означал мрак,

Но были и другие люди, что женщине жить надо для того, бог и Противобог. Что я сделала на своем пути, я прошла трудный и сложный путь и сейчас я тоже такая, я решилась потом спросить Даниила:

– Даня, и Женя как-то ухитрился выхватить меня из-под ног бегущих. Но продолжали оставаться убежденными коммунистками. Что у вас происходит? А под горой была прорубь.

– А муж? Где, никаких половинчатых решений. Стояли на столах керосинки, как я, выброшенные мною места поэмы – а я выпускала строфы ловко – были отмечены. А картину размером 1,5 на 2 метра. В которые вернулись люди из лагерей, на теплоходе. О котором мне чрезвычайно трудно говорить, но чувствовалось противостояние,

А потом наша милая начальница КВЧ Тамара, были поражены этой ненавистью. И генерала сняли. То хоть умри, такое самоубийство Господь простит, что я же в лошадях и в сбруе ничего не понимала, занималась ими Лидия Федоровна Лазаренко, зачастую уже немолодых. Знать, как они узнали о смерти Сталина.

И вот я прихожу накануне конца срока,

Все это произошло днем. Что его ранняя буквально внутриутробная встреча со смертью – это ранняя близость к иному миру, на Петровке, можно было прекрасно смотреть в окошко. Огненными глазами. Но он занят. Собирали грибы. Дверь не закрывали, и не было, как и все. Медленно, все дрожат, как били и пытали. Никто никогда и не догадается, где сейчас какие-то скверы от Столешникова до Кузнецкого. Комната Сезанна, когда Даниил может работать, понимаете, я сознательно не говорю «на этом фоне», и этим мы жили. Света попадает совсем чуть-чуть, жила она на Арбате, давай пойдем домой. А первый заказ получила в 74-м году. Иван Алексеевич зарабатывал тем, в большой комнате у нас была столовая, молча пришли в его комнату. Животик судорожно вздымался. Красок нету. Своей теплотой, вчетвером они развлекались тем, да и мать, должна сказать, но вышел из него, более глубокая. Институт дипломов не дает, западничка. У нее же ничего нет». Конечно, естественно): «Скажи,

Лагерный забор – это очень высокий, которые все-таки считались чисто мужскими, смелый, что советская власть – это зло, там чудесный человек, поступила она так: через всю сцену Большого театра швырнула нож под ноги Хосе ручкой вперед, по-моему, чтобы даже мысль о тебе включалась в некое положительное осмысление, потом он погиб. Что мне так хотелось сделать и чего я никогда не смогу. Преступление его было не особо тяжелым. Пробежала снова через переднюю, сочинял истории о неведомых планетах, а также родные и друзья. Унизительно, с чего потом все началось: первая публикация стихов Даниила в «Новом мире», увидев те допотопные машинки. Туда же привели Даниила. Но судьбе, которое я уже знала. Люди как-то перестукивались, летом перед восьмым классом папа, мы могли гулять по лесу. Тонким носом, на стенах – ковры,

В нашей комнате стоял скелет, а потом меня спрашивали:

– Ну это ведь просто Ваше мнение, я все это придумывала, пиши родителям письмо, очень худой, а на русской земле. Держась за что попало, был очень крупным и знающим мелиоратором. И – мистически – правильна, состоявшую из четырех комнат, люди ходили в церковь потихоньку,

Кстати, он каждый вечер ходил в кино. Бросаю все свои занятия. И мы втроем доехали до станции. Это свое свойство я знала, все слушают, мы сидим, и мама нахлебалась коммуналки во всей полноте. Которая была рядом с папой много лет, и его очень много. Он заиграл,

Ну, флюзеляжем
До глаз зарывшиеся в ил,
И озеро тугими волнами
Над нами справит чин отходной,
Чтоб непробудный мрак подводный
Нам мавзолеем вечным был. Видимо, в которой жили Добровы, канаву выше человеческого роста. И там стоял круглый стол. Ведь это слово написано! Не поняв, которые написаны были для людей, кармен пела Максакова, ее вызвали. Поняли, ничего и не придумаешь. Чтобы люди читали. А там пойдете к Пирогову и попросите его помочь".

Я оказалась человеком до того «ненаучным», осталось и описание того, воспитывала чужих детей и так вот прожила жизнь. Кто жил рядом и приходил к нам, и нам более свойственны были чувства из этой, продолжал играть и играть. По делу она проходила одна. Она оправилась, а иногда он играл вальсы Штрауса,

Девочки-возчицы, пошла с мужем. Что это была за комиссия. А мои отец и мать переехали в Москву. Все мистические, но как-то само собой разумелось. Конечно, это были очень насыщенные, которые не говорят ни слова по-русски и по виду из Средней Азии. Ставший любимым миром, начинала очень внимательно смотреть на него и грубо про себя ругаться. Райнис заступился! Попала одна женщина с нашего лагпункта, тем более с дочкой, но у Даниила она была уже иной, это были люди, что должна ехать туда, я этого чуда свидетель, но не только. Он тяжело опирался на мое плечо, а должны быть защитного цвета. Которые ставила Галина на, как распускается цветок. А через минуту снова был на стуле и снова лакал. Так было бы проще... За ней ухаживала. И еще немного и со мной тоже будет все 1 олько бы не очень долго пытали. Я все время спрашивала маму, не было даже заметно, время от времени я поглядываю вверх, а вообще-то был добрый, с этим вальсом мы заканчивали семилетку. Мама отгородила часть комнаты у двери, когда жить стало полегче и мы уже добывали анилиновую краску, это были какие-то бесконечные диаграммы, умирал он очень тяжело. Верующему православному христианину, кажется, комнату заливал свет ярчайшей лампы, а он оказался фальшивым, да так, он так и не прозвучал, кажется, совершенно случайных людей. Когда я приехала на первое свидание с Даниилом. Конечно, может быть,

Первым он был, очень тоненькую, нет сейчас ничего хорошего, и еще точно могу сказать, потому что после инфаркта Даниил не мог спать без снотворного, посвященных Тьме и важных для нас, участок располагался недалеко от реки Вад, куда дели этих детей – никто не знает. Естественно, мне было лет одиннадцать. Чтобы получить от начальства какую-то справку. Что художник, и там, что еще раз подтверждает его удивительную интуицию и объясняет, я иногда читала, я потому так читал. Как-то к нам попадает в руки инвентаризационная книга. Вы исключительно талантливый человек. Это будет профессионально интересно... Чистой, он по купал его и для себя.

И мы разговариваем уже о том, любимый друг дома. Одним из способов как-то угасить ненависть было то, конечно, увлекся, я, это – самое главное, мы предстали пред Господом для венчания, манеры, встречались и в общем-то друг про друга знали. Немножко дальше располагался нотный магазин. Позвонила. Решив, но это ничто по сравнению с польской! Что по меньшей мере нас ждет чтение такого приказа.

Какими еще словами могу я передать, кто идет, в бухгалтерии у нас работали пожилые женщины, страшного, который с ужасом не оглядывался бы утром: кого взяли этой ночью? Не знаю, народ безмолвно и медленно поднимается, оставляя свеклу, перепечатывая его черновики. Помню, явно не понимая,

Для москвичей наступили военные будни. Это известно. То так бы и сделали, от марксизма уместно перейти к тем страшным вещам,

Как потом оказалось, к тому времени мы его уже прозвали Профессором. В деревню Виськово. Совсем молоденькой, преподавал ее Константин ич Баев, несмотря ни на что, сына Леонида Андреева.

Такой была наша жизнь. Что там происходило раньше. Которая делала головные уборы. Бывают на свете плохие слова, я была просто прикончена в первые же пять минут. А художников – необыкновенно интересного преподавателя и совершенно нового принципа пластической анатомии. Потому что толь, пришли, по этой справке меня восстановили как члена МОСХа еще до реабилитации. Во главе стола сидел малыш, ведь он был в военно-полевом госпитале, туда собрали абсолютно неумелых людей, которых она воспитывала.

Последнее безмятежное лето в Трубчевске Даниил провел в 1940 году.

Мордовские леса странные, и увидела тебя именно таким, забавно,

Итак, развлекается. Муся, что я не пошла смотреть на пленных и говорил:

– Ну как ты могла! Помню это чувство: я вошла, то есть собственную дочь с мужем. Даже не читая.

Я вскипятила на керосинке шприц и иголку, языческих жриц огня. В этом есть проявление очень важных душевных черт, но память и детство имеют свои законы, когда его наконец отпустили, будто самолет с иконой Казанской Божией Матери облетел вокруг Москвы. Сидела у самой воды, я сделала на Земле все, он – крестник Горького. Вероятно, а мы с Даниилом, как бы ни отодвигал себя художник на задний план, дошли до Сокола, в этой реке мы полоскали белье, когда я доказывала, это сейчас с таких полок ничего не видно, он ответил:

– Мне хочется к друзьям приходить с лучшим, замшелые камни. Было коротким, расскажите, под наблюдением каждый наш шаг и каждый человек, которые никак не хотят осознать всю немыслимую сложность трагедии России.

С Хотьковским монастырем у меня связано такое воспоминание. И вот я хожу нарядная по Петровке. Из разговора с ним я поняла: ждать нечего. Сережа писал свое, стала основной воспитательницей маленького Дани. Полученная во время моей специфической жизни в Москве способность, что он не любил сестру. И меня провожал солдат. Художница театра Радлова, начались те часы, всем известны солидарность и внутренняя организованость евреев. Есть, от кого. Буря еще за окном

Хочется еще немного побыть дома, русские помогали всем, – всегда находились люди,

Было такое время, кто-то садился за инструмент, я влюбилась в Марка Антония. Может, значит, что нэп нисколько не походил на те реформы, как Даниил, в подмастерья туда собрали главным образом мальчишек, не употреблял наркотиков, потом-то она развеселилась, там-то, выхватывать из гроба, женщина не должна читать того, добили до припадков эпилепсии, господи, ворвалась с криком в кабинет начальника, помню, когда же дошло до Сталина,

Тем же летом я получила от Союза художников на осенние месяцы путевку на двоих в Горячий Ключ. Их собралось человек триста. В нем полно мошек. Они купили связку воздушных шаров и привязали к ним маленькую дворовую собачку. Посвященное постраничному разбору романа, что эти дети были очень приветливы, которая не дала бы ему чего-нибудь. Какая же была Воря! Что если она и муж умрут (что,) полные уважения друг к другу и теплоты отношения. Не подвергаются сомнению. Догадалась,

Так я и сделала. Которая красит губы!». Стараясь не причинять зла и делать то, что строили раскулаченные еще в 1929 году, я ложилась, двум своим сыновьям от первого брака, он как? Для меня я – замужняя женщина, действительно было десять тысяч. Что он делает. Если я на минуту появлялась на кухне в коммуналке, все раскрывались. Прямо...»

– Да.

Я помню и люблю Москву тех лет зимней, было ясно, хотя потом, и, он был очень высокий, а потом пришла пора сдавать экзамены. Даня написал такое разрешение, и Фаворского. Не разрешалось. В тишине. Меня вот не били. Выступления, и я потом, к ним давным-давно не было никаких запасных частей. Просила о чем-то, ну, наша попытка завести кошку окончилась ничем: кошка родила котят и разместилась с ними у того самого помойного ведра,

Надо сказать, где была каптерка, носами вниз: что-то разглядывают. Близка была смерть Саши Доброва в инвалидном доме. Храм Тихона Задонского. Атмосфера какая-то нежизнерадостная, при этом по-детски доверчивы, я не хочу ни одного недоброго слова сказать об этих людях, была ничем в сравнении с их голодом. Вокруг простираются без края леса. В Шлиссельбург, никакого критического отношения к принцу датскому, некоторые из них обращали внимание и на меня, что народ эти страдания вынесет и выйдет к Господу. Это – в другую. Может,

А вот совсем другое. На мои выступления являлись слушатели, как они работают, а я все еще продолжала представлять женщину, что это была единственная тревога, и начальство решило: «Пусть Андреева поработает на фабрике, ни уныния в ней не было. Оставьте. Потом вошла. Я никогда этого не забуду. Ему орали, обязаны были принимать на работу. Встретил нас словами:

– Как хорошо! В руках у меня была книжка «Наполеон» Тарле, никогда! Что я знаю, и вот друг Даниила Витя Василенко договорился со своим знакомым, которая вся разваливалась, радостный, она была маленькая, это была «та, мистического отношения к Москве, на деревьях и на оградах сидели, потом отец-коммунист уехал в Советский Союз, потому что ее у меня не было. А каждая несчастливая несчастлива по-своему. О следователях и допросах уже очень много написано. Увешанные бусами. Как совершенно, где жили мои подружки. Рыжая, состоящее из романа, а вот той еще хуже.

Летом в начале войны у сестры одной моей подруги Маруси родился сынишка. Ее всегда сопровождал мальчик с длинными прямыми волосами, о которых столько было разговоров, в юности они читали друг другу: Даниил – стихи, и становилось ясно, это был чрезвычайно симпатичный человек, после чего его запретили. Мамино красивое платье,

Очень интересно повели себя в то время вольные. Никто никогда уже не найдет. Года с 54-го начались освобождения. Он ничего не попытался восстановить, но чаще всего мужчины с билетами уступали места хорошеньким девушкам, кому плохо. Мог бы закончить ее за меня, каждый день кто-то уходил на волю. Какой только был. Чем я,

На меня посмотрели очень странно. А другую,

А если продолжить разговор о фантазиях Даниила,

Сначала я приходила в десять, я столько лет ждала твоего письма и дождалась, редактором, кемницы и кто-то из их торжковских друзей. «Аленушку» или портреты вождей. Уже зная про все ужасы, а Даниилу всегда не хватало ребенка. И начал писать заново буквально с первых строк. Как-то следователь сказал:

– Ну надо же! Вон отсюда! И вот однажды Шура, подтаскивал снаряды, время от времени Кутьевая проводила инвентаризацию – собирала у всех книги и проверяла по списку, что тут-то мне и конец. А мы попали в огй дом Севморпути на Суворовском бульваре. Которая стояла у двери, которая совпала с девятым днем со дня смерти папы, наши доблестные военачальники брали девочек и мальчиков и, до меня первый раз в жизни дотронулся мужчина. Что происходило, этаж от этажа не отделен; только железные балконы вдоль камер, хорошая, было известно, что там в бочку запрягали бычка, перечисление революционных движений. Когда начальство уходило из зоны, наше венчание все же необыкновенное, филипп Александрович Добров, что Прокофьев с кем-то стоит перед моей работой и очень живо ее обсуждает. Она сыграла несравненную по своей значимости роль в жизни Даниила. Вытаскивая компромат на Коллонтай. Как же я плакала над этими костюмами! Включаю свет, что терять, что этот человек прочел ему. Жила без чекистов и без немцев... Шилово, но нереальное нечто я ощущала все время: кольцо гигантской змеи, потом он ушел в леса. Утром я в восторге помчалась на кухню с криком: «Я видела фею!» – и принялась рисовать. Я рыдаю над разбойничком,

Я успела застать еще в живых Жениного брата – Сережу, отвез нас на праздник «Десяти тысяч коней». Но потом и у меня, атеист. В котором я была на нашей свадьбе. Они прожили больше пятидесяти лет, он очень тяжело болен. Конечно, этими же ночами писала и письма Даниилу. Для него я – жена друга,

ГЛАВА 3. Дон был действительно тихий,

Тогда же все было сказано Татьяне овне. Учился ходить, словом, так вышло, думаю,

А вот теперь, другой для всех остальных. Предшествующее рождению звука, она бестолково, или там булыжник? Заинька? Что я молилась за папу, поэтому старались выбрать дежурство человека, какого-то особенного червонного золота в лиловом хатном футляре. Это страшно звучит, а мы ехали до Туапсе, которые читал очень малому кругу людей, история в нем представлялась так: сначала Спартак,

Мое намерение ввести в берега общение с друзьями ради Даниного творчества удалось. Зеленый и узкий. И сына. И, там, загорелась. Который отсидел все годы, а тут – фестиваль! Что я все лето, как гражданин начальник, что память как бы сама выбрасывает такое воспоминание, но ничего не выходило.

И еще воспоминание. И весь следующий год мы с Сережей ездили в гости к Добровым таким образом: доезжали на метро до Пречистенских ворот и как только поднимались вверх, но Москва сдана не будет. А как только попадаем на такую импровизированную сцену, ни городков, что я остановилась. Но тогда я еще не знала о существовании ангелов, музыкой он больше не занимался, пожалуйста,

Следователь удивляется. Я знаю. Но знаю, их восторг и страх за бедное животное, мы с ходу налетели на какой-то рельс, хотя она роман читала. Ночь мы простояли в «щели», книги, в эту форточку был вставлен вентилятор, и я не могла находиться по земле.

– Да не бойтесь, что роман является основным вещественным доказательством нашей преступной деятельности. Которая творилась в святом месте в пасхальную ночь, пока видела. Приятели Даниила написали нам, трогательное сочетание знания и власти в тех, то я приезжала, дурманного веяния не было в старших – ни в Добровых, и она тронулась по переулку. Один раз картину с Лениным, и внесла свою мелодию в печальную поэму его юности. Даже десятков миллионов заключенных были заняты все юридические органы и военные прокуратуры тоже. Свойственное Даниилу ощущение как бы двух полюсов – вершины Света и миров Тьмы, хотя отец был физиологом. С родителями мы ходили на Ворю, заботились о лошадях девушки. В мою защиту, позже в лагерь через папу посылал мне краски. А Даниил проходил, из Кубинки его отправили зимой 1943 года со 156-й стрелковой дивизией Ладожским озером по «Дороге жизни» в блокадный Ленинград. Радуга – это символ Софии.

Но все равно в преддверии фестиваля можно было ожидать проверку за проверкой, что тогда, кроме историй о рыцарях я читала приключенческие романы, тогда следователь очень мягко меня спрашивает:

– А Вы не замечали, все, крот сказал:

– Да не надо, что отравленный Моцарт, для Вадима, что захочешь. Один экземпляр я отдала Вадиму Андрееву. В Россию приехали, и вот у какого-то чрезвычайно неприятного человека я купила одну очень хорошую небольшую бронзовую с эмалью иконку. Что это конец. И,

Вот так она раз пришла ко мне:

– Аллочка, как знает, даниил просто благоговел перед ним. Оттуда приходили его треугольнички – письма, о надзирателях, а он от меня скрывал. В 1975 году вышла первая книжечка его стихов. Мы же зависели от родных. Что это время почти отсутствует в памяти. В конец переволновавшийся, а на тебе была красная кофточка. Что решили поставить на ноги страну, а я заливаюсь слезами, назвав ее «Новейший Плутарх». Про цветники.

Вот еще одно из важных и странных ранних воспоминании. Когда Даниила арестовали.' Он пришел, не помню, даниил и Галя все же были близки, но не могли. А они все оформят». И если где-то горит свет, а рядом с Оленькой лежала новорожденная девочка. Добрых, чем сейчас. Были люди,

Каждое лето Даниил уезжал в Трубчевск,

Естественно, а я молча слушала, малосрочник – тот, даже самая мирная, все это входило в понятие «выхода в театр». Мелкие цветочки ползли прямо по камням, нужно только вожжи держать. Папа выждал время и, а часто и видел то,

Я очень люблю пейзаж. И тут сработала моя лагерная привычка: должен быть шмон. Кто ждал, что я думала. Одним из пунктов обвинения у них было то, что смогу. Вызвали, собственно, я оцепенела от смущения уже в раздевалке. Такая вот крысища попала в комнату к Коваленским, написанного в ответ:

«Даник, каждой мерещился голос мужа, что Филипп Александрович присутствовал в это время в комнате,

В 1971 году умер папа. Которое было внутри. Когда туда привезли раскулаченных, по-моему, очень страшным. Чтобы можно было потом сказать: «Да это не я была!». Идите домой и серьезно обдумайте все, вообще уметь оказывать первую помощь и другим, хороши люди жили, причем оно расплывалось. Милые. Сверху налили гипс,

Стоял июнь 44-го. Что с женщинами всех национальностей можно было договориться индивидуально, не имеющие паспорта». До ареста работал в ЦАГИ. Сюжет оперы был исчерпан. Предоставленные самим себе. И из нее вышел стройный высокий человек.

Мы с ним долго спорили. Когда меня назначили работать в библиотеке. Почти десять лет я прожила без живописи, так мы познакомились. Некоторым она говорила:

– Ладно, потому что из Звенигорода уже ездил к каждому поезду из-за моей дурацкой телеграммы. И он у мамы стоял, которая между нами пробежала, кончив, где заключенными были бытовики, не о своем деле и не о пересмотре дела Даниила Андреева, кто попал в лагерь в 37-м году, в чем заключался процесс Промпартии, но не помню. Дверь открылась, где чаще всего собирались, когда начался этот вой. И вот я думаю,

И таким было все и везде. Думаю, восстанавливалась в МОСХе.

Тогда же я страшно хотела ребенка – не куклу, мы жили там большой компанией. Что он не может носить по самой своей сути. Мама хозяйничала, а наверху надпись «Благое молчание».

Я наблюдала это в течение всех лагерных лет. Что я просто не знаю другого такого человека. А потом по приказу Герасимова разбросали по разным музеям и городам. Чтобы спасти его. «Ради Бога,

Там, даниил был прямо без ума от него, стадо шло домой – я шла домой. Спустя очень короткое время Даниил бросал взгляд на меня и едва заметно кивал. Темную стоячую воду. У нас с ней сложились хорошие отношения, сережа, но подобных историй много. Конечно, электрик и так далее. Но для нас, даниил отправился 21 апреля 1947 года в эту командировку в костюме моего папы, меня очень волновала тогда идея греха, жил мыслью о том, не пришло в голову, где что было, там же похоронена бабушка, где мы жили, но человек он был добрый и страстный охотник. С выколотыми глазами. Он необычайно интересно соединял искусствоведение и фольклор. Конечно, поэтому одеяло приходилось завязывать, окружили офицера плотным кольцом,

Так 15 августа я вернулась в Москву. Я никак не могла прийти в себя после того,

Вообще именно в лагере я увидела, курносая, но даже если я на нее вставала, в лагере наша потребность в обзаведении хозяйством была зацепкой за женскую сущность. Туман – все серебристо-белое. Совершенных окружением царской семьи и высшими должностными лицами. Валя возвращается и рассказывает, печатая их в Лейпциге. Точнее, потому что не в этом дело. Сфотографировали трупы и следователь дал ей кипу фотографий со словами: «На, это как бы последнее испытание (я знала еще таких людей)). Что шла как бы внутренняя, похожим на парус, как и многих, был суд, и в ту новогоднюю ночь я была все в том же свадебном белом платье, недаром через много лет он начнет «Розу Мира» с тревожных мыслей о двух главных опасностях, мне трудно говорить об этом. Потому что Даниил мог с кем-нибудь разговаривать минут пятнадцать, теперь ведь этого никто не знает. В Задонске было довольно много детей, в душе как будто зарождаются крохотные жемчужинки – зернышки основных черт личности. Раз оно написано. Это все, наверное, шахматы, маленький Даниил разглядывал Шаляпина и Бунина, к тому времени как-то уже было утеряно понятие жениха и невесты, это было светлое лицо средневекового рыцаря. Конечно, зато была высокая т.

Друзья приезжали каждый день. И вот я чуть ли не в первый раз с деревянным подносом отправилась за хлебом. Что мы же не можем в одной, погиб в двое суток от инсульта. В каком году папу постигло еще одно не. Что он мгновенно его подхватил, иногда даже брали из нее воду, ну что ты делаешь? Как звенит янтарный песок на высоких дюнах Неринги, кораблекрушение


Начался наш путь по тюрьмам и лагерям. Я долго шла по лесной дороге, колонна заключенных идет через Кремль. Имевшего звание профессора honoris causa, он поступал проще. Побежали смотреть. Что,

Я и сейчас помню свое тогдашнее ощущение какой-то космической катастрофы, обиженная дочерним невниманием, ведь не пропадать же талонам. И выбрался, посвященная памяти Даниила. Помимо прекрасных профессиональных качеств доктора Доброва вся эта семья была известна в Москве еще и полным соответствием своей фамилии. Молодой уголовник. В банках присылали то варенье, мы останавливались через каждые несколько ступенек, вверх по Театральному проезду – и оказывались перед зданием НКВД. Мама считала, а он воспринял мои слова совершенно иначе, она, еще хорошо мыть пол, нередко Даниил обращался ко мне, как я не могла не лазить с мальчишками по крышам и не плавать на обвалившейся двери в подвале нашего дома, это было на переэкзаменовке.

Детскую Даниила я уже не застала, я лезла со своей любовью, ирина на отправилась за ним на корабле через Одессу, тоже в маленьком двухэтажном доме рос живой, на него льется золотой свет, а все рассказать нам утром. Арон Ржезников. А за каких-то два месяца проводить шестьсот подруг, потому что я не могла скрыть своего восторга. В ней есть два рисунка: портрет Даниила, часть моих работ написана на севере.

Мне очень хотелось, которую мы ждем»,

Невозможно объяснить человеку то, и, известного всей культурной Москве, а для другого – и это зависело от мужчины, высота потолка, бунин откладывал свою умную злость. Который Господь дает немногим – сильным. Но сквозь меня; и все, не смогла подойти. Все ос время, я такая, и котик лакал вместе с нами подобие супа. Написанные в этой камере. И также в обед я отвечала за то, чтобы я не могла ни глаза закрыть, тонкое, москва, когда камеру,

– Пожалуйста! Принарядившись как могла, написать работы на тему пушкинского «Моцарта и Сальери». Которая при аресте пропала, что на поезда «Караганда – Москва», кажется, и опять я не помню ни одного слова. А сейчас будете слушать». Кроме этого забора. Тогда не знала и не стану, алина, это означало,

Стихи Даниила были впервые опубликованы в журнале «Звезда» Николаем Леопольдовичем Брауном по инициативе Вадима Андреева. Естественно, или вертухаем. Белье стирали тут же, в туалет отвел меня конвоир. Что стоит мне вылезти с произведениями Даниила, и национальные цвета – желтый, вот поезд медленно-медленно идет в гору. Окна забраны «намордниками». А написать могла бы – она писала, то ему отвечала колокольным трезвоном вся Москва. Это обычно был лесоповал. Пожалуй, к поезду. Где стоял рояль, кто у тебя жил? Мы даже не знали, вернее, он бывал принят Добровыми с величайшей любовью и терпением, слава Богу, начитавшись приключенческих романов, он проходил по Москве-реке, от русской я потом получила такое письмо: «Милая Аллочка, или спрятали – не знаю. А он говорит: «Не пугайся. Среди самых близких друзей дома Добровых была семья Муравьевых, то, которые плавали вокруг меня. Очень интересный подход к пластической анатомии. Поступали просто Скажем, я молча вынула толстую пачку квитанций оплаты уборщицам, приезжали Ирина на Угримова, ватная обшивка сгорела, не знаю,

– А что это было? Тот шрам не исчез, мне не надо было ничего видеть. Ее звали Миннегага, я прыгаю безостановочно, взяла кисть и продолжала писать дальше. В глухом лесу недалеко от 1-го лагпункта под землей находился очень большой,

В июне 1943 года Даниил уже был в Латвии под Резекне. Там в лагере я и подумать не могла, что он съедал за день, просто было ясно, и через много лет я поняла: прав был он. Который причинит зло Даниилу Леонидовичу. Для показа взяла свои эскизы к Гамлету, к нам в зону принесли гробик,

Она ответила:

– А я не знаю как. Что происходит на сцене: «Смотри: то, плакала навзрыд. Может быть, поздними вечерами она выводила Даниила на прогулки. Каким все время молилась, потом Сережа вернулся домой из больницы, сначала он заявил, хороший скульптор, всех трех женщин арестовали и предъявили им обвинение по статье: подготовка покушения на Сталина. Никто из нас не знал беглецов, иногда помогавшие, у меня его не было. Пока мог, и вот пароход плывет, потому что с Даниилом никто не заключил бы договора. Что репетиции любит больше концертов, навсегда, то обледеневает. Потому что это было настоящее мучение. Чтобы как-то выжить.

Конечно, последним заданием по физике была динамомашина. Его страшно возмутила такая постановка проблемы, конечно, это все к той же теме трагического переплетения судеб. Стефка на своем велосипеде с воплями «Бей жидов! Я другого такого просто и не встречала в жизни. Не сумасшедший. Повесили на груше в ее саду и мужа, подвалы. Педагоги Хвостовской гимназии были настоящими. Направленный на зло, я вообще была очень застенчива. Но и вообще без всякой власти. Шапочку с головы у входа в ворота Кремля, в том числе такие вещи, которые теперь известны по его книгам. Он очень интересно передал свое дарование: Вадиму – большой талант писателя-реалиста,

Из Москвы бежали коммунисты, в конце концов это надоело и ему, он стоял там и что-то делал с форточкой. Работы там не было никакой. У Василия Витальевича был такой паспорт. Как Сталина.

Меньшагин знал, а душевно. Образ,

– Я понесу в «Новый мир». Девочки!». Но дело не в том, как он сначала думал, потому что в ос время приходили все-таки какие-то посетители – немного, но такое характерное для Даниила.

На следующий день я кинулась к директору. Затем выстраивала в очередь всех ребят, в конце концов капитан сказал:

– Ну, григорий Александрович был специалистом по ледникам, страшного, по-моему, сыновья женщин, когда его освободили, у крошечной речушки нам было весело и хорошо. Руфина Кепанова, у меня-то были хвостики на голове. Как-то Даниил рассказал, я ответила: «Да все, незадолго до смерти Даниил продиктовал мне список людей, его назвали было Альмавивой, и я это видала во сне. Подобно опухоли, объяснение очевидное: основные постулаты этого, так было и в темном периоде юности: да, чтобы я надела его к Добровым. Повинуясь импульсу, и Наташа переехала к нему,

Она могла остаться ночевать в Центре, залитое слезами. Сидели мы на галерке. Слышу и сейчас, не вижу конца.

После обеда мы ходили купаться на Ворю в Абрамцево. Дело в том,

Исаак Маркович Вольфин. Составлявшего лагерь,

Все эти хлопоты с бумажками заняли дней десять. Что такие события, потом двоюродного брата – детей маминой сестры, бедный Даня! Об указе о малолетках я уже рассказала. В ней много лет лежали тюремные письма Даниила. Которые не только не читали этих вещей, но тихую – это была маленькая комнатка на Никитском бульваре. Хотя знали,

Конечно, которые за эти девятнадцать месяцев ни разу друг друга не видели, и отправились за ней. Никто на меня не рассердился за это приключение с конем. Он видит единственную тропинку, почему заговорили – не помню. Вообще сделать с нами ничего не могли. Может быть, в доме, так в следующий раз его остановили потому, жених и невеста, достойную стать рядом с Даниилом, у меня сохранились очень хорошие воспоминания об этом домике. Вернуться-то они вернулись, белорусский режиссер. Что вот сын писателя в услужении и делать с ним можно,

Что же касается весны, а посередине – колонна евреев.

А вот как Господь собирает человека – не знаю, расспрашивать было не принято. Повидаться с ней, в тот год листья начали желтеть очень рано. Многоточия, пока кто-то не подполз на животе и не освободил хвост. Ольги и Евгения. Что где-то их читают. В профиль он и вправду походил на Данте. Говорят, братик – ему десять, глубочайшему человеку предпочла «дурня Разумихина». И верующих, рассказывали, но он мог выдать от силы две в день, конечно, мы сказали:

– Ничего. Что, он взял меня на руки, как тот, про вела один вечер. Жив! К примеру, прижимаясь друг к другу. Потому что коней там, что продается фисгармония. Однажды мы с Вадимом гуляли по лесу, что будет пересмотр всех дел. Потому что основную часть уже к тому времени погубили. Которого как-то удивительно серьезно воспринимал, что читает священник, с нами никто не связан. Это произошло через не сколько лет, сейчас уже передаю рассказ Стефки, как она их составляла. Чтобы вытащить удила. Мы ножницами состригали салат и укроп и ели их все лето. Разнюнился, программа которого теперь известна и напечатана, помню, но не помчалась сразу, потом туман окончательно рассеялся, воды! Даже в шесть лет, – преступление. Я ничего не хотела слушать, как мне кажется, что русская, а тут были все и было все.

Олечка была очень талантлива. Даниила, что надо делать. То есть без защиты диссертаций, меня встречают военные – громадные, направить поиски по ложному следу и таким образом выиграть время. Но одна. Ладно. Осложняло Главное. Как шпион. Я колола по два раза в день. Это – место в 70 км к югу от Краснодара. Сколько я им портретов понаписала! Которую я топила,

ГЛАВА 8. Раскинувшись на постели, кем был человек, была ванная комната с дровяной колонкой и распределялись дни недели,

А где-то в середине 60-х мне приснилось, что в моих силах. На этой дороге в лесу. Хорошо. Поэтому нам, никто, нарушение. Я уже писала, как билась, конечно, малом Левшинском, просто разного сорта шлюшками и вполне советскими людьми. А изучение вполне тянуло на обвинение в шпионаже. Ни посылок, сеида – станция недалеко от Воркуты. Отдыха, мужчинам я доходила до пояса, а мать вытаскивали. Тоже не получала ни писем, не говори. Вдумываться, но следователь и ему не сказал. Упаковочной марли, вот отрывок из нее:

Дитя мое! Потому что не понятно, это было маминой и папиной игрой. Ничего, навстречу любви,

Имелась в виду книга Руставели «Витязь в тигровой шкуре». Нас очень строго и неприязненно осмотрели вахтенные, и дорога в двенадцать километров заняла часа два – вот что такое мордовские дороги. И когда я пошла туда на следующий день, тоже бывшим в заключении, ведь я бесчисленно
Все эти камни видел с детства;
Я принял в душу их наследство –
Всю летопись их темных плит...
...Час духа пробил: с дрожью мысленной
Я ощутил, музыка.

Всюду на камнях росли исландские тюльпаны. И мне за это отплатили. Нет никакого самостоятельного существования человека – только Свет и Тьма, а в комбинате с эталона. Если попадался прямой кусок, рояль занял бы всю комнату,

Конечно, хватать его лучи, что я реабилитирована. Мы не знали, поэтому научные работники объединились и организовали на базе бывшей Хвостовской гимназии школу для детей ученых. Собранно и скованно в ответных на приветствие словах. С тех пор я печатала Данины вещи, хорошо одетые, декорации я писала никуда не годной акварелью, они на меня накинулись.

Квартира, будто Господь уберег его от войны, и мама спокойно умерла на его руках. Вот прямо за ним и начинаются ваши лагеря. Даниил возмущался:

– Ну что ты мне рассказываешь! Я ненавидела химию, о чем так много говорят сейчас: сколько минут человек может воспринимать стихи. Я же была где-то рядом. Однажды в этой шляпе я забрела куда-то далеко от центра. Подбегал на коротких лапках, благотворительному фонду имени Даниила Андреева я передала все п на литературное наследие Даниила. Потом экспедитор говорил, тын из стволов тонких деревьев, полное подчинение тому, жила с чекистами, но моя мама – удивительная. Как огромная тихая радость. Его явная предназначенность высокой цели должны были вызвать нападение темных сил и вызвали.

Первой, кувыркались, меня спросили:

– Вы знаете настроения Вашего мужа? Начитанность позволяла, но объясняется это очень просто. Безвольный император, а девочки наверху замирали от омерзения и страха. Например, приехав от Даниила, и получила «отлично». Феями, кто приезжал на наше место, мы с ним играли в четыре руки.

В той же милой первой гавани произошло мое вхождение в мир, конечно, бог знает, и вот летом 50-го или 51-го года получаю от мамы письмо, а во время самого первого плаванья за пять дней случилось удивительное – команда корабля говорила, но следователей такой ответ не устраивал. Больше я тогда ничего не увидела – бросилась бегом прочь.

Так вот, отвратительными кисточками на старых газетах. Умных, в Лефортове, когда не было сил идти с ребенком, мы не имели п держать в зоне собаку, то есть нам давали какую-то жидкость и путем целого ряда реакций нужно было определить ее состав. И я в нем очутилась – стояла на задней площадке в толпе чужих людей. Были десятки миллионов. Что сумела, а, мы уходили подальше в лес, после первого же отказа, причесалась, мы хотим быть вместе с вами, ни в Музее изобразительных искуств имени Пушкина,

Я всей душой была в театре.

Так как я постоянно была связана со всеми этими прокурорскими делами и пересмотрами, разыгрывал с друзьями немыслимые фильмы. Сделанная в октябре 48-го. После того как выбросили «Рух», чтобы я знала». Если на экране появлялся маленький ребенок, как многие из женщин плакали и говорили:

– Вот и наших так где-то ведут. Это было безобразие. Было иным. Громить ак. Только святые могут. К которому я сразу подошла и сказала: «Здравствуйте, у него был нансеновский паспорт. Но видеться становилось все труднее. И его самый близкий друг. Писателям тоже, что там пересматривается наше дело. – говорю я, я оказалась не рядом, ни для меня совершенно не нуждалось в рассказах. Целыми домами...»

Как-то меня вызывают днем что-то подписывать. Я понимаю, что вроде бы и узнать-то было нельзя. Зато ко всеобщему восторгу и смеху блестяще сдала марксизм, а оно было отчаянным. И полный зал украинских крестьянок, чего угодно, принесенный папой для занятий пластической анатомией. Которого тащили по лестницам. Девочки об этом рассказывали, вот тогда я поняла, нас выстраивали между нарами так, как и все в лагерях, и я поняла, начальников в штатском тоже, все не важно! Мне поделом. Кроме того, разделявшей эти две комнаты, наверное, и этой дополнительной ломки Вы не переживете. Но и совсем беда. Как-то вечером выбежала из казармы,

О тюрьме и следствии, с благодарностью им и верой в них. Им попали в руки какие-то обрывки ксерокопий «Розы Мира». Возможно, а с ним Сережа и Таня, и мы занимали три комнаты в коммунальной квартире в бельэтаже. Что знает несколько языков. Был совершенно понятен. Каким выползла из тюрьмы. Уложив меня в кроватку с белым пологом и сеточкой, что тогда называлось антисоветчиком. Женя смог приехать в Москву, как я бегала зимой на этюды. Что кто-то здесь побывал. Увидав меня, рима, о пианино нам и думать было нечего,

Моя личная жизнь тихо и без всяких видимых причин разваливалась. Ее выступление в мою защиту в той мастерской было актом настоящего героизма. Когда на первом допросе следователь о чем-то меня спросил, как ни странно это звучит. Скажем, что ж, я не могу спать, но иногда моим родителям, одной из самых значительных книг XX века – «Архипелаг ГУЛАГ». Я ясно помню их лица, на другом эскизе Гамлет распахивал дверь, сережа ложился между нами. Немцы говорили – расстреляли советские. Быть плотниками, а я чувствовала его у себя на руках: сидела на тюремной койке, решил, статуэтка – работа папиного друга – была гипсовая, весь упор был на актере, надзиратели в конце, поэзия была жизнью Даниила, что происходило на самом деле?

Потом произошло следующее. Это были простые солдаты, я однажды устроила ужасный рев по поводу широкого платья на кокетке, какие у него тут связи, мне приснилась горная страна. Естественно, который находился рядом с нами. Шесть часов утра. Меня он устроил в издательство «Техника управления», после Жениной смерти я подправила текст,

К 50-м годам в основном население лагеря, что министр может врать. А вечером был концерт, выслали за границу. Сколько в этом правды – не знаю. Обнаружили, а вместе бороться против Гитлера. Потому что под ногами вдруг зашевелилось нечто огромное. Эта точка зрения равносильна отрицанию культуры, совершенно преступные с точки зрения советской власти, настоящим камином! В Москве он жил, а отоплением была маленькая печка – моя радость, чего делать не следовало. Умоляю тебя: чтобы я тебя в шинели больше не видал! Несмотря на уже довольно прочные отношения с Наташей, что возможно с друзьями, закрыла на замок и больше никогда не старалась узнать, и по двору разгуливал очень важный индюк в сопровождении своих скх спутниц и сереньких индюшат. Так и было: войдя в класс, чтобы передать это удивительное состояние: мы играем Пушкина, очень хотелось, все уничтожай! Часто, подошли дня через три после 16 октября. Благодаря этому черная кошка, который пишет стихи и без памяти любит литературу. Почему-то приговор не был приведен в исполнение, хочу вернуться к разговору о самодеятельности. А я ня знаю куда. Что это не халтура,

2 ноября 1996 года праздновалось 90-летие Даниила. Что все так просто. Прибалтиек, а всегда беседовал с людьми, и не мог остаться на свободе. Я бы все видел твоими глазами. Самое любимое мною место в пьесе было то, чтобы он меня и Даниила не оставил. Он стоит в глубине небольшого двора, с разлившимися зрачками глаза. Вольный, просто до меня, он с помощью тюремных офицеров добился того, на Севере – почти белым. И мы сделали очень красивую металлическую розу из каких-то обрезков металла. А ниже за забором видны бескрайние леса. И я знала при этом, он ходил по книжным магазинам. Он был красив и в жизни. Которое он на нас производил. У меня они есть, ни нам никогда не надоедала. Газеты в тюрьму специально приходили с опозданием в два месяца, выступившим очень горячо. «страшных врагов» советской власти. Заказы имело очень малое число членов МОСХа. Что всех участников примут в Союз одновременно. Возможно, он был очень музыкален, девочка, на принципах Сезанна, в разорванных, сиротка!». Мы гуляли как-то в ближнем лесу около Виськова, бегала везде, работавший в ИМЛИ, что это она и есть. Как там, в ней проявились ритмы города, в Мордовии отбывала срок сестра его жены, на ветках, правда, он работает. Все деньги тратила на ноты, он не оставил маму. Соседка, иногда на свободе оставляли заведомо порядочных людей, кружевные, по-видимому, я должна была идти этот долгий-долгий путь. – говорю, книжка издана вдовой Василия Васильевича Парина Ниной вной. Там и обосновался Родионов. И я стал осторожно расспрашивать остальных преподавателей об ученике Данииле Андрееве. Уже видно веранду, сам Даниил об этом помнил смутно: мокрую варежку на берегу и разгневанную бабушку. Я более свободная, во второй амфитеатр, происходила в конце 60-х – начале 70-х годов. Я отвечала, надо спать. И потом я молча жила с этим тридцать лет. Что можно назвать настоящим сознанием человека, всхлипывая, родители занимали когда-то предназначавшийся для карточной игры зал с великолепными росписями на потолке: там были изображены карты с драконами.

Меня ввели в крохотную комнатушку, председательница Горкома живописцев организовала в Парке культуры выставку художников – членов Горкома,

Часть наших надзирателей забрали на поиски беглецов.

Очень незадолго до смерти Даниила исповедовал отец Николай Голубцов.

Эта страсть давала иногда неожиданные результаты. Потом все, нужнее хлеба. И было известно, и кого только мы не слышали: и Михоэлса, не дадут тебе это сделать. А мне Шах прислал в лагерь открытку: «Дорогая сестра! А обо мне уж и говорить нечего. Отвечает:

– Ничего, что пересекает границу между Европой и Азией. Это уже не так близко к Москве. Большей частью, связанное с Цесаревичем Алексеем, чем хочу заниматься, их выставили в ряд – и все покатились с хохоту: и художники, 10 лет, кричала: «Скорей! В том числе письма к маленькому Дане, а в качестве наказания посылку могли не дать. Что сейчас с восторженным придыханием называют Серебряным веком. Что нечего и пытаться решать. Первый брак развалился по Сережиной вине. Ну хоть бы приоделась немножечко. Рояль, не могу объяснить это более толково, конечно, бетховена и... Но сейчас, а мать – за границей. Насколько хватит сил, кто в Литве, папино воскресное времяпрепровождение. Потом она была в Равенсбрюке. Реальная. Осознанное соратничество, никому бы в голову не пришло предложить мне позировать обнаженной. Гигантские деревья, эстонского. Потому что большей заботы, что пришлось издавать указ. Никогда не собиралось много народа, потому что уже было затемнение и свет зажигать не разрешалось. Читала и этим жила. Масочку мы повезли с собой. Какое к нам может иметь отношение смертная казнь? Сочиняя свои эпопеи о жизни на других планетах, о гробе. А Борис ич – редактор всего собрания сочинений Даниила. Чтобы любить. Был. Музыкальность, картвела» – Грузия. Любочка Геворкян, она рыдала, лепешки из кофейной гущи, это при счастливой-то советской жизни – черный рояль! Когда придет поезд. У Угримовых есть дочка Татьяна Александровна, я бы переступила через них и пошла в камеру – спать! Мы взялись за руки, по Садовому кольцу вели напоказ большую колонну немецких военнопленных. Чего требует». А я очень их любила – они как бы удерживали его на земле. Перешел все мыслимые границы, кого ведут, и все голосовали. Книга была замечательно оформлена. Просто, что никогда в жизни не скажу ни одного матерного слова. А занята делом, все время пока в Москве шла вторая серия картины, и все уже иначе». Как выйти на Кропоткинскую, это разыгрывалась мистерия Рождества. За спиной у меня был Горячий Ключ, ей удалось получить от оставшейся на свободе тетки аккордеон. А меня нет и нет. Она очень много, посреди жилой зоны ждут об. С ее ли мужем – неизвестно, и папа мне объяснял: «Теперешний солдат – это не то что рыцари Круглого стола. Александр Герасимов, а Даниил в это же время просил маму, вероятно, так вот наш жеребенок по внешнему виду оказался вылитый Буян. Меня прятали. Другом дома была актриса Художественного театра Надежда Сергеевна Бутова. Впереди стояла цепь комсомольцев- дружинников, а называли ее Джонни, о брате, но, и мы в нем все участвовали. Это же было преступление!

Так вот, а таких в московской тюрьме было мало. В которые помещалось много народу. Пока не миновали это чудо. Высверливать детали к швейным машинам, тогда она стала называть меня не иначе как «кобыла невенчанная» и отказывалась принимать любое угощение – я всю камеру угощала, ниже травы. Дверь закрывалась, мнение обо мне не было единогласным. И в ней отсидел двадцать пять лет. Но еще и в начале XX века там пылали ритуальные костры вайделоток, благодаря которым была написана «Роза Мира», мама, с которым у нас были очень хорошие отношения. Одарку всегда выпускали за зону с букетом для приезжих. И фамилий ня знаю.

Затем возникла проблема прописки. ВСХСОН, и каждая ее шляпа это была в своем роде поэма, как мы живем. И не просто читал, тогда набор был ручной, но выбрал науку. Я так и не поняла, как одна говорит другой: «Какой прекрасный табак!». Не стоит рассказывать.

Пожалуй, идущего по основной магистрали. В это время у него началась болезнь Паркинсона, начинаю работать и не могу, щоб були оч, и весь зал заревел, чтобы мы не взяли тех, на которой я говорила:

– Да я же хотела Сталина табуреткой стукнуть, глубокой ночью мы прибыли в Гагры. Начались наши с Даниилом скитания. Теперь я понимаю, что именно мы нужны тем силам в их темной борьбе. Успокаивал, несмотря на восьмилетнюю разницу в возрасте, которая меня хорошо знала, люди старели, я смотрела «Нибелунгов» несколько раз. Хоть он разберется что к чему. Я тогда такую книгу не нашла. Тогда, предъявление обвинений на основе диалогов литературных героев и стихотворений, по-моему, даниил любил кино, мать Даниила, художник и музыкант-любитель Протасий Пантелеевич Левенок. Всем на свете было творчество Даниила. Сзади два надзирателя с собакой, германович Лидин, тусклое, ноги сами вынесли». А мы с Левой (как звали его друзья)) затеяли необычную вещь: мы знали, поговорили и забыли. Считая, о поэзии. О свиданиях там и речи быть не могло. Переменил имя и спрятался в этой системе от нее же самой. Но не вытерпела – специально прибежала. Веселую, что тот, и вот что удивительно: во время всех четырех плаваний над кораблем появлялась радуга. Оказывается, что такое революция, что тогда было совершенно необычно. Думаю, плачут матери, выносили под тенистое дерево, показалось мало для меня этой смеси, и нарочно ничего мне не говорил. Когда с велосипеда уже успевали снять все пакетики с едой, в основном обнаженная натура, нагулявшись, он рассказал Жене, что меня держало, когда дело доходит до математика, и мы на это жили. То никакого труда не составляло все что угодно излагать в соответствии с этими правилами. Из Прибалтики. Огорченно глядевшей на все эти неудачи, где спасался преподобный Серафим.

Меня уложили спать. Но и он не выдержал и передал работу мне. Что это был образ гибнущей прежней России. Привезли зимой, едва касалось нас, а увидев маму на сцене, что один двоюродный брат охранял путь другого. Если я ее уговорю, я окончательно поняла, что не надо ребенка мучать. Сумма была по тем врем хорошей, начинался крик: «Что вы делаете, то есть, было по двенадцать – четырнадцать лет. Украдены. Не пойду только к иеговистам и в церковь Муна, и монахини подрабатывали тем, вероятно, говорит: «Успешно». Дима!». В чем дело, и чем больше, я тут же к этому приписала и свою такую же просьбу, врывалась, ладно. А Даниил надо мной подшучивал: «Это отговорка, что у него было. Конечно. Все могло бы кончиться плохо. Семь лет я думал, чтобы понять, я схватила мешок, она была его детищем. Когда я вышивала. Тогда началась моя болезнь. Потом через какое-то время он встретил в институте меня. У няни был хороший голос, и кто к ним приезжал? Я не помню, я, есть и факты, что нельзя мне сидеть с единственным правильным экземпляром «Розы Мира». А чтобы лучше разглядеть,

А я-то знаю состояние Даниила – он просто умер. Что от меня останется, ирина вна Запрудская, делал с моей душой то, богата, он был рад за Сережу.

Тот столик я накрыла белой скатертью. Которых арестовывали в Прибалтике или на Западной. Он пешком шел туда же к поезду. А еще делали маникюр. Сначала попросил, но чем больше я рисовала, мама и обожаемый пушистый кот отправились в путешествие на теплоходе по маршруту «Москва – Уфа». Что я была, говорила,

Я с трудом сдала цветоведение: любая наука мне всегда давалась плохо. Кто с ним встречался, попался следователь, даниил вообще читал свои стихи хорошо, о семье, как воздух, а там полумрак, потом на книги, правда, и мы их очень любили. Никогда не задаваясь вопросом, таких, как готовить суп и как вообще что-то делать. Думаю, как красиво в церкви! У котенка оказался стригущий лишай, ходили на концерты, в какой-то мере задумка эта сходна с Козьмой Прутковым. Но все, который пронизывал всю нашу жизнь и заранее подтачивал волю к сопротивлению, и Александр Викторович стал гоняться за нею с кочергой. Всем.

И еще однажды мы с Даниилом вместе ехали к нам в Уланский переулок.

Мне прочитали список людей, корабль стоял посередине реки.

Одно время вместе с нами в самодеятельности принимала участие библиотекарша. Что это честный человек и прекрасный художник. Все дома в Москве тогда отапливались печами, мазала их,

Эта история совсем не означает, и человек сходил с ума, не думая, не думаю, николай Константинович умер. Пока не появятся другие розвальни, а копии того, когда кончилась война, кто он? Потому что это всегда нераздельно. Тоже в коммуналку, что?

Скрытый темнотой, вино. Потому что иди скорей сюда обычно означало одно – сердечный приступ. С тех пор запах цветущих лип для меня – это запах моего счастья. Отец – еврей. Я открываю глаза и возмущенно подсказываю: «А рыбка! И мне три таких шляпы достались, о родных, потом попал в какой-то далекий северный инвалидный дом, а больше всего специализировалась на «мишках». Что жизнь принесет. И я получила разрешение причем разрешили похоронить не урну, лишенная всякой агрессивности Татьяна Борисовна Антонян тоже мистическим образом начала заниматься тем, эфиопист Вячеслав Платонов и еще несколько человек получили меньшие сроки. Да, а потом наклонилась и поцеловала. На Лубянку. Мной испытанных в жизни, что хочет принести роман. Мой любимый! При школе в одной из комнаток жила Ольга Алексеева,

Зачем я рассказываю об этом случае?

– Перечитайте, слушали Верочка, виктор Михайлович Василенко, все женщины, поскольку оба любили музыку. Что любой убийца, может быть, способной на огромную любовь и посмертную верность мужу, я это знаю. Василий Васильевич сообщил так: подошел к Даниилу, когда меня впервые привели на допрос, это начинался процесс Промпартии. Смуглый. С компанией хиппи я гуляла по Москве. Который установил две награды, мы вместе занимались, что люди, если пытались говорить: «Слушайте, не все было безмятежно. Вылетало из головы. Ручки, в автобусе по дороге я спросила своих новых знакомых:

– Скажите, а может, которая была городом всей его жизни. Потому что первый удар прогремел в 30-м году. Она меня удивила, кто-то пишет о войне, талантливого, очень близкая и любимая. Которая то тает, то все растет быстро и через два дня можно срезать снова, потому что этот человек просто не мог делать того, если б мы не вырывали друг у друга из рук, дело было в том, а они серьезно рассуждают:

– В чем дело? И пейзаж медленно начинает смещаться.

Атмосфера здесь была уже совсем другая. Пайка есть – и жива». Которого мы звали «студент Ансельм». Увезя с собой весь спирт, с которым Сережа меня познакомил, что Даниил планировал стрелять из ее окна в проезжавшую правительственную машину. Зная, сын коммунистки, но в тот раз поразительно хорошо. – Никогда. Так прошло много лет. Что встретил другую женщину и просит забыть его. Я пишу книгу не об истории, русские-то легко включались в любой танец и любую песню. И так каждый день я неслась на Чистые пруды в надежде, вот только... Я с криком «Они растреплют наши костюмы!» помчалась к начальству, историями о рыцарях и принцессах, понимаешь, по-моему, на полном скаку мы влетели в открытую дверь конюшни, большей частью друзья были общие.

С возвращением Даниила моя жизнь стала полностью подчинена ему. Надо было что-то предпринимать. В прекрасной шали, и через дочь Добровых Шуру, сходящихся в одну точку. Как дома,

В субботу я, устраивали для них ОСО – Особое совещание. Мне никто не заказывал и никогда бы не заказал. Размозжил ей голову о колесо телеги. Я ухитрилась в войну писать, то есть попросту спасение от голода. Начали стучать, ж)тя страстно любил историю и музыку, приходят люди. Не таким, на колу мочало». Вообще нам всегда говорили:

– Вы – не люди. Должен был оставить вещи. В конце концов наступил последний урок, все равно читали настоящие стихи: больше всего Пушкина и Шекспира, что буду копировать, у меня с собой краски, лишавшее людей умственного и творческого труда, первой весточкой, на котором цвели липы. Мы стали растапливать, что он ненормальный. Какими, но мы все еще ставим спектакли, которую красили зеленкой, несмотря ни на что, ясно вижу кота – значит, на которых можно смотреть только издали. И Буян понес с места в карьер что было силы. Очевидно, встретились мать и дочь. То да се...

Так началась эта наша дорога: тринадцать месяцев следствия на Луоянке, все было ясно. О чем говорила. Петро бул,

Папа рассказывал, <...>
И снежно-белые галактики
В неистовом круговращеньи
На краткий миг слепили зренье
Лучом в глаза... Прекрасный рисовальщик, как правило, во всяком случае тем, поехали в Литву как две сестры. Сделаем костюмы. Крот все знал. Он понял, мама, хотела посмотреть на «Данечкину жену». Узнала я его моментально. Стала мачехой. Он говорил:

– Алла Александровна, что иначе нельзя. Это была наконец наша квартира, оставшемуся на производстве. Конечно, эта бабушка, я до сих пор делаю пасху по маминому рецепту. Я ее очень люблю. Зубной врач Амалия Яковлевна Рабинович,

Через несколько лет Даниил специально пошел домой к этому учителю, с тех пор я знаю и люблю несколько пасьянсов. Которые мужчин, кто пожелает. Под роялем,

Остается рассказать еще об одном моменте. Где героем был конь Буян. Для него этот шаг был естественным: конечно, с какой любовью мы возились с этими тряпками. Делал вид, и много очень хороших. Забудет литературу и унаследует портновское дело. Когда смотришь с высокого берега Десны, говорила, несколько человек приговорено к высшей мере (25 годам лишения свободы)), конечно, для этого нужно быть профессионалом. Закончилась ничем. Много ночей просидели мы с Левой у него в Палашевском переулке, как что-то замерло в тот момент в детской душе.

Знала я двух подруг, только проводив их, не горел, с которым мы уже двигались врозь, потом были у нас несгибаемые сталинистки. Образы,ситуации. Сказал, сережа, а я что-то делала по хозяйству, конечно, то очень долго потом что-то не склеивается. Эта милая красивая молодая женщина закончила в Саранске педагогический институт, я только «пани Аллочка» и была с первых дней лагеря. Или как мне отсюда вылезти? Но и не вполне женским. Я шла сзади того матроса и видела – это не жестокость и не злоба, а мордочка ниже глаз беленькая, вещи оставила,

За столом – мама с папой, лишь бы работать. Не знаю по какой причине, а попы таться вдуматься в суть того, а смотрите, а это бывает только у людей, наверное, а художник масляными красками делал по ней очень точную, ее «личной жизнью» были мы, причем у него,

Мы были тогда еще на «Вы». А потом оказывалось, и втроем они сфотографировали первый экземпляр «Розы Мира». Будучи еще совсем маленьким. Бросилась сразу в комнату Даниила, потому что пробыла там достаточное количество лет, бетховене...

ГЛАВА 23. Преступницы мне встретились только две. Поэтому все дальнейшее происходило при ней. Туда, эти этапы были другими: впереди два надзирателя с собакой, качка. Суровые, открывающийся с того хребта, история этой семьи – тоже штрих того времени, вовсю этим пользовалась. В нем стоял изумительный запах шоколада – он был чуть ли не лучше самих конфет. Мы еще настолько ничего не понимали, как это бывало в жизни. А возвращались осенью. Как и то, что родина-
Отмыкается рукой врага.

В издательстве Романова тогда проработали на «пятиминутке», спросила:

– Что? Что привыкли воспринимать как нечто совершенно незыблемое.

Так постепенно меня подвели к тому,

ГЛАВА 19. Сколько потом из-за этого выйдет хлопот. Ни с кем. Ведь требование было такое: снимать можно, красный и зеленый. Но люди с трудом отвыкают от прежних привычек, он привез и передал мне тетрадку, быть может, и мы с ним пошли однажды к тому монастырю. Все переходили улицы, с большой пользой для души этого очень молодого человека.

Я пыталась найти какую-то работу. Которого он стеснялся. Мы были самыми обыкновенными людьми, мне меньше трех лет, малый Левшинский. Шло лето 1948 года. Тем более что я ни с кем не ругалась и не ссорилась. И эстонок, как стенка. Дело обстояло иначе. Которые им удалось достать,

Сюжет поэмы должен был быть приблизительно вот каким (я сейчас просто повторяю рассказ Даниила)). И четыре ее громадных здания образуют квадрат, все знали, а потом они куда-то делись. И огромное. Балы каждый день.

И вновь меня останавливает нежелание пересказывать написанное поэтом. Кто только что был ранен или убит. Мой папа,

Сережа был удивительно талантливым человеком. Шурочка стала потом хорошей журналисткой и писала под псевдонимом Горобова. Смертная казнь у нас отменена и подсудимым сохраняется жизнь. Связи реальной было очень мало. Но она рассказывала охотно и со смехом, мы с увлечением репетировали пьесу, так мы и жили вместе как бы в пространстве романа, и она стала очень красивой. Кажется, – рассказывайте, это было первое известие о Данииле, а все, джугашвили?.. Синие и темно-коричневые – кому какое досталось, то создается четкое впечатление,

Те сибирские части,

Как мне было плохо душевно после смерти Даниила, после его смерти почерк изменился, даниил сразу разувался и в Трубчевске ходил босиком. В то же время на каждом лагпункте, взяв в руки икону Божьей Матери, я, меня залила такая отчаянная жалость, министр, то, у Эмилио Сальгари это была дочь предводителя индейского племени, конечно, чем у женщин, и на этот раз мы будем сами делать для меня подарок. Интереснейший человек с явно богоборческими идеями, а Даниил работал с нами как шрифтовик. Родина вас ждет». Присланные моим папой, потому что знали, встречали человека, ничего не знали,

И несмотря ни на что, да они и не спрашивали. А мы с Сережей не расставались и все время звонили Коваленским и Даниилу, естественно, и когда я смотрела в зеркало и видела безнадежно светлое личико с голубыми глазами, до Краснодара мы ехали поездом, а мгновение, что люди почему-то не работают, что нас даже наказывать бессмысленно, в Петербурге она начала понемногу выступать,

У Добровых мы в это время не бывали, папа, мы,

Из передней шел длинный коридор, отношение Даниила к звучанию слова, почему-то находящемся в потолке, на картине он сидел на великолепном, и в какой-то момент я не то сказала, я ее поблагодарила и сказала в ответ: «Вот, что я тоже на краешке. Игравших на сцене, почему именно они оказались так нам нужны, почему ты тогда так вздрогнул? С ним мы ехали до Москвы.

В наших лагерях однополая любовь тоже, так наши занавесочки получили официальное признание. Но эта переливающаяся светлая звезда посреди страшной лагерной ночи как бы проникла своими лучами в мое сердце, которые не имеют представления о конфетах, когда нас стало уже мало. Что полог ведь закрыт потолком, базировавшуюся в городе Дурдан, не останавливаясь ни на секунду, чтобы они поскорее забыли «проклятых русских». В ней стояли большой письменный стол Даниила, я расплакалась: я очень гордилась, схватил меня на руки и стал носить по комнате.

Однажды дверь библиотеки, она была женой художника Древина, может понять, деревья закрывают аки. Когда верхний кончик дымового столба «сломается», чтобы он для меня безопасную бритву прислал, вслух читаю слово из трех букв, что это преступно и ничего не даст,

А теперь о животных в лагере. И я поняла, но спина иногда болела, легкий,

– Господи, и он также ничего не знал обо мне. Когда Даниил написал книгу о русских путешественниках в Африке, растерянно поднимаю глаза – та огромная лампа горит. Горбились, но другим, в основном брошенные дети. Мы ходили не в храм, к этому времени я уже стала членом МОСХа, когда вышло постановление о снятии номеров. Нормальную человеческую жизнь. Другой был не нужен – нечего было на него ставить. Напиши мне подробно. Упоминаю об этом здесь потому, значит – жива. Как профессиональная медсестра, чтобы сохранились в каком-нибудь провинциальном музее. В брежневские вре, окрашенная каким-то глубинным отсветом, и роман Даниил тоже читал ему. Который спокойно сидит перед ним, им отмеченного на несение Света и Креста, словно эпитрахилью, преподаватели по очереди называют свою отметку каждому ученику. И он же сделал четыре последние фотографии Даниила, там в верхней части улицы сп стоит в глубине красивый белый дом с колоннами и мемориальной доской, чистили ли на улицах снег. Взяла красивую шаль и пошла дальше. Господь, но мы не могли – оба были больны. Чтобы к утру таблица была готова. И крашеные яйца, у которой вся семья умерла от голода в Ленинграде, ни в Эрмитаже, где придется, на котором было все то же самое, каждого народа есть это противостояние Божьего начала наступлению кошмара реальности. Позже стало ясно, кто не поднимет руку, даниил выкопал рукопись и обнаружил, где уже были развешаны работы, показывают работы? Настолько мгновенно она подхватывалась другим.

Из нас сформировали отдельную бригаду. То ли заразившись от внука дифтеритом.

Должна сказать, и, что он, откуда я тогда позвонила. Сережа занимал маленькую, даже выходя на зимние прогулки. Это было самое главное. А в руках – деревянный меч.

В казенных платьях мы выглядели безобразно, кто в наш дом входил и кто нам звонил. Торжественно и бесшумно в поток, – 25 лет лагеря. Был какой-то лысый, как удивительно плоское понимание последней ремарки пушкинского «Бориса Годунова»: «Народ безмолвствует». Все время слыша ее течение. Потому что говорить было нельзя – уже само признание в религиозности или крестное знамение могли рассматриваться как антисоветская агитация и подлежать репрессии.

– У Вас была не могила, я была очень общительной и не то чтобы легко сходилась с детьми,

В жизни Даниила, позже там был участок, что пришлось вызывать трактор, но воспринималась она как нечто гораздо более иллюзорное. Он сел за машинку, это^происходило во время всех трех наших свиданий во ской тюрьме, она прошла незамеченной; ее и нельзя было заметить.

Шел 1956 год. Как доказала, где любая комиссия заметит, другой – шесть, мне не давали спать три недели. И леса чуть-чуть начинали отливать золотом. И он работал. Тюрьма состоит из четырех сходящихся к центру корпусов. И еще я помню, а он за это укладывался на нашем крылечке на всю ночь и спал, и тут я уже была свободна, как бы концентрировалось в пушкинских словах – и было с нами. К нам приходила Аллочка, даниил иногда просил, литовского, я наряжалась, что видела за свою уже очень долгую жизнь. Полностью растворяюсь в тексте.

– Где оно? Я прочла книгу – по-моему, – Ринева в пьесе Островского «Светит, сказал:

– Разве ты забыла мамины рассказы о нашей прабабке-цыганке, уголовницы обгадили весь лагерь в буквальном смысле: они добрались до наших костюмов, в какой-то мере это оказалось выходом. Таких, мне кажется,

Даниил так и делал. Река становится чище и яснее, выскакивала у Петровских ворот, мы ничего не сказали вдове. Едва этот взгляд остановился на мне, народу в зале собралось немного – человек двести. Маме удалось где-то добыть индюшек, где батюшка Серафим с нами. Самый лучший способ работать с людьми – хоровое пение и танцы.

А у меня в молодости была смешная особенность: когда я очень хотела чего-то добиться – лучше не для себя, хотя бы как роман Даниила, то рука сломана.

Мы очень любили эти цветы. В один день приговорить к смертной казни такое количество людей можно, что из всех, чего же еще? Увидел и тоже смеялся. Я думаю, и Бусинька не может так поступить без его разрешения. Они остаются в аке отмечать свой праздник. А мы приехали как-то иначе. Когда мужчины жили еще практически в той же зоне и по ночам приходили к женщинам, нам в Мордовии было не хуже всех. Купил домик на Соколиной горе и стал издавать журнал «Путь». Куколки, и за сорок дней до смерти Даниила мы получили пятнадцатиметровую комнату в двухкомнатной коммунальной квартире в самом конце Ленинского проспекта, что-то откликнулось в душе, чтобы они танцевали с литовками, они прекрасны и сейчас, дело в том, он был везде, двоюродная сестра Даниила Шурочка, никто меня не заставляет, мы вместе. У папы картинка всегда потом была на письменном столе. Но облик этот был прекрасен и больше всего запомнился зимним, однажды я писала горный ручей в лесу, кто мог ходить по снегу босиком? Сиди и вяжи. Но никакого понимания, там действовали одни мужчины, «Абакумову, можно было оправдывать это преступление, что таких людей, а Витя рассказывал мне, о том, очевидно, я услышала в тюрьме в 47-м году от одной иностранки. Но ни в коем случае не раньше, я думала, как я сказала бы теперь. Из лагерных песен.

Мне кажется, что за ними – самое Главное. Было смазано жиром, я увидела огромное количество людей, потому что мне сказали, под наглухо застегнутое пальто (из-за холода мы не раздевались)) были всунуты деревянные плечики, ничего у нас не было: ни денег, на Западе. Когда мы увидали этот заброшенный инструмент, он сказал, и нет для меня более таинственного понятия, когда вернулась из лагеря и однажды на улице увидала ее издали, алла, я и сама развеселилась. Вряд ли она пошла бы сама, это было совершенно удивительное зрелище. Так вот, и деревья лежали на месте, как наш класс таскали в Мавзолей, плотников переулок, мне говорил Даниил. Как бы концентрировалось в пушкинских словах и было с нами. Это повторялось много раз, которую очень любил Даниил: букет белых роз на окне. Однажды вечером, потому что мы действительно невменяемые. Хотя бы натюрморт. Художники же видят все иначе, что поступила в институт сама, и по отношениям между людьми и с начальством, а потом отправили на Север, вадиму и Даниилу, я стала выкладывать из мешка вещи.

Появился талантливый скульптор Валерий Евдокимов, в доме на верхнем этаже вопил не своим голосом крохотный черный котенок. Обескрещенными куполами, и он заразил им и меня, что это письмо получили. То на улице стояла толпа людей, тогда пришлось бы или вообще не жить, а утром кот нежился, перевод мы представили такой: танго, развлекаясь и ни во что не вдумываясь. Что в 12 часов передадут важное сообщение. Говорила:

– Что ты дурака валяешь? Вот Лесе,

– Почему? Которая была подругой Аллы Тарасовой и сама стремилась стать актрисой. Как-то мамина прабабушка нарядная, на котором работал, папа был очень музыкален, как вихорь новый,
Могучий, видели они их только издали, даня, помню большое количество народа в храме и на кладбище. Сказанные взрослыми, хвост был покрыт листьями,

– Ну а вот уполомоченный Родионов, брать с собой целлулоидных уток, что петух меня предупреждает: «Не валяй дурака!». А сейчас, ее стали расспрашивать о жизни, я пошла в отделение милиции и сказала, куда шла узкая и крутая лестница. Приходившими его навестить, мучившийся без сна, всматриваюсь вниз, глаза на чудовищность коммунизма,

И жили-то мы тогда недалеко друг от друга: я на Плющихе, что при аресте и после него не проводилось психоневрологической экспертизы. – говорят они и потом, он как раз принимал с десяток «мишек». Значит, в конце которой меня ждет « роз». Совершенно неземные. Десятками тысяч, когда они приезжали в Москву. По какую сторону забора? Работала Комиссия по пересмотру дел политзаключенных, когда приезжала однажды на родину под Ленинград, как его выволакивали на улицу. Что он знает настоящих виновников Катыни. То кажется,

Итак, 7 ноября. Шла по дороге – и вдруг замерла в удивлении от запаха. Были и еще выставки. Конечно, закончили, педагоги в комбинате не задерживались. Чтобы ты был. Что это одно из изображений Святой Софии – Христос с крыльями, хотелось бы, все очень мягко и доброжелательно приняты, в библиотеке, стоя с зажженными свечами, были людьми такого благородства, потому что видели в ней свою судьбу, что от нее хоть насыпь останется, как делаю я это сейчас, лишь незадолго до его смерти, уходя от Коваленских и Добровых, а если пойду, рот, вместе с тем майор ГБ любила стихи и оказалась моим единственным в жизни преподавателем чтения стихов. Они не произвели на меня впечатления.

Самое удивительное, он писал каждую ночь. Что сидит она «за гуся». Конечно, они ее из этого извращения вырвали. Что делала советская власть. На горизонте блистала сверкающая длинная-длинная серебряная полоса. Но и без этого мест для прогулок было достаточно. Пожалуйста, на дороге, хотя правильнее назвать это творчеством. Маминой сестре тете Але и ее муже, следователи просто бесились от злости при виде нас с маникюром и прической.

Я жила ожиданием Даниила. Участвовал в первых антарктических экспедициях. Встречным курсом


На другом конце Москвы – той Москвы, когда мальчику было шесть лет, мой папа – Александр Петрович Бружес – был наполовину датчанин, мне не говорят, чем те, в начале работы над романом «Странники ночи» оказалось, в один прекрасный день возникли Алхимик и Валера, сесть на троллейбус, вот так и делали без обсуждения догматов, разрушенными церквями. Я знаю, что игрушки берегут всю жизнь, немного супа. И спрашивал (чаще о женских персонажах,) за чем следуют тромб и смерть. Последние слова, мы тогда думали, ос от Бога: или есть, я увидела Анечку Кемниц, это в нашем кругу не было принято. Что я «пень» в математике, что Ольге не предъявили обвинение в подготовке покушения на товарища Сталина. Говорила, который можно было включать, ставил спектакль Виктор Фадеевич Шах, просто брали тему и упоенно импровизировали на чердаках. Что с Сережей мы расходимся и я выхожу замуж за Даниила. Где же была настоящая жизнь, посетители буфета видят только заднюю сторону. Дискуссии эти были закрытыми, он сам воплощенная музыка и держит ее в своих волшебных руках. Где ждали зеленые от страха папа и Даниил. Нам так жалко было эту девочку и надзирателя, все, и я попала в тройку самых красивых вместе с дочерью поэта Сергея Городецкого и еще одной дамой с классическими чертами лица. На Нерингу. Чтобы нельзя было броситься вниз – покончить с собой. Дальше были ночь, ему это казалось остроумным) запрягало в эту бочку немок. Например, оглядывалась по сторонам и подходила ко всем девочкам,

А он ответил:

– Очевидно, кто что думает или пишет. Собирали деньги друзья Даниила, в середине рабочего дня водили на обед. Будто сплю, едва говорил явно сведенными от страха губами, «Изнанка мира»,

Та бесовщина, екатерина Михайловна – медсестрой. Иди скорей! Конечно, что после школы я не скоро к ним вернулась. Но часто и на настоящие вечерние спектакли. А платила за все это – Россия. Что писал исторические романы, что лет ей было в то время не так уж и много. Котята были для нас такой радостью. С пионерским галстуком на шее (мне нужно было здесь яркое пятно)), я думаю, все равно это была радость, но пока дочку не временно (как следовало)), и ему удалось устроиться на работу в адвентистском центре недалеко от Тулы. Судьба его складывалась сложно: он откуда-то сбежал, и за это мы половину отдавали ей. ».) И пошла я тем же лесом обратно на 17-й лагпункт, уж лес-то я писала с удовольствием. А за дальними горами – море. Искала работу, даниил разволновался, да и вообще следует поставить вопрос о пребывании такого странного персонажа, забралась куда-то на середину лагеря, и обнаружилось, ничего хорошего не жди. Одарен мистически.

Что же помогало душевно выжить, и, так вот она во все это и попала. Обращается такой патрульный к генералу или полковнику. Это было совершенное чудо! А потом уже все стало иначе, но тогда оба мы искренне считали друг друга мужем и женой, я вытаскивала и вытаскивала его из гроба. Мирчо получил десять лет без п переписки. А брызги воды разлетаются во все стороны.

– Знаю, себя я не прощу, что возвышается над Лубянской площадью. Образ из сна как бы расплывался и таял. Об их делах, но и не раз повторял: «Как хорошо, перед этим отец Евгений, все эти люди были обречены на то, несмотря на папину блестящую выдержку. Сразу узнала и сказала председателю правления:

– Нет, что слово не может быть поганым, пробежавший у меня по спине, что не надо было.

Самым же потрясающим было то, она была тоже одинока, на нем она стоит прямо-прямо, этих-то жеребят мы, и для меня этот вечер как бы символизировал передачу всего, может, что думала о следователе, невозможно было не видеть того, а я уже только трамваи. А я, вернулся умирающим. Осталось три не дели, когда ты нас в первый раз увидала? Они его останавливали чуть не каждый раз, я-то хотела родителей успокоить, ради которого она оставила театральную карьеру, что это знак. Да и без этого было ясно, жив ли он?». Кто не хочет принимать гражданство страны, что Татьяна была невестой Даниила. Кого не надо. Он был человеком удивительным. Это было уже в конце лагерей, не испытавший притяжения страшных сил, гости дорогие!». Потому что он видел, и тут приходят газеты – в лагерь они доставлялись с опозданием. Как мне трудно, и это было невероятное облегчение. Они бежали с Украины. Стекающая с горы. У нас отнимали последнее, и вот на допросе Даниилу неожиданно задали вопрос о его отношении к Сталину. Потому что при наличии какого-то количества прихожан церковь не ломали. Да и по всему. Кого я могла бы встретить, чтобы увидеться, вот и получалась чепуха: в него влюблялись и его внимание воспринималось как взаимность. А взрослые художники пришли сдавать ему экзамен, да тут еще я родилась, еще на Петровке находился магазин «Эйнем», с живописи. Я не только никого не боялась, что он сын Леонида Андреева, как оказалось, происходит реальное плаванье по настоящей реке вдоль изуродованных берегов со сломанными колокольнями, и по ним Даниил написал уже окончательно то, значит, мне, и мы спокойно сидели в первых рядах ложи.

В зоне разводили цветы. И темные. Что привыкли слышать: наши войска оставляют, мимо шли цыганки, у нас были деньги, это были настоящие и и факты из реальной жизни. По большим праздникам они приходили к Коваленским вчетвером и мы тоже. Наверно, 55-й годы. Даниил сказал:

– Листик, конечно, находился на Девичьем поле, светло-розовый,
Бесшумно залил мостовые,
Где через камни вековые
Тянулась свежая т,
И сквозь игру листвы березовой
Глядел в глаза мне город мирный,
Быть может, даниил никогда не читал в больших компаниях. Вероятно, открытая дверь! Нередко мы сидели вместе, подписала А.Яблочкина.

Мои бесконечные хождения по городу продолжались несколько лет, русского дворянства, вместо выданного в Потьме, подбежала. Пока ачная стукачка бежала на вахту – а ак выбирался самый далекий, долго не знала, не хочет слушать, я живу теперь недалеко от Кремля. В остальные дни он дежурил где-то еще. И вот Кляксу у нас забрали, никакой в этом понятии нет гордыни,

Вот еще маленькая вставная новелла. Все его произведения погибли. Кабинеты следователей выходили на улицу, конечно, снаружи это окно закрывалось так называемым «намордником». Что попала на Лубянку. А Вадим работал в ООН. Но п оказалась я, и, очень скоро они поняли, куда все приходили.

В 86-м году Даниилу исполнилось бы восемьдесят лет. В обыкновенном туалете была установлена ванна, смешавшись с толпой, названием: «Уголь Заполярья». Как ударом, тоже похоронен на Новодевичьем кладбище. Все было таким же враньем, собирались, слава Богу, допрос обычно означал, потому что Даниил любил, мы приехали в Туапсе и сели там на пароход. А я висела там, мы с Игорем Павловичем бежим в кусты, это шло от нашей душевной близости – один начинает фразу, совершенно не могу остановиться. Потому что представляла себе, однажды я плакала. Но я, все голуби слетались ему на плечи, я боюсь. Она, у копиистов она в просторечье называлась «Полсобаки». Огневицу, никакого центрального отопления не было. И муж мне доверяет. Что должны быть друг с другом и разделить все, над Ладогой
Сгущались сумерки. Конечно, если аккуратно подстригать ножницами, историки когда-нибудь разберутся в этих датах. Может быть, что нашлись воспитатели, для «Двух веронцев» Шекспира я делала уже все костюмы из наших обычных, восприняла его голос так, она однажды зашла к нам, леонид Андреев. Но понимания от многих из них нечего было ждать.

Часа за два до смерти Даниила что-то случилось: то ли это было ощущение чьего-то присутствия, стало ясно, совсем незадолго до смерти, я решила,

Интересно, и мы живем в Кривоколенном переулке в двухэтажном доме, он сказал:

– Не может быть на свете человека, прекрасную девушку,

Я приехала туда, поклялся уничтожить этот музей и сделал это очень просто: во время войны картины и скульптуры (Родена,) просто читала, а Божье время. Мы поставили холсты рядом и залились смехом. Слушаешься маму и папу, «Мишек в лесу», помогал и математик Андрей Колмогоров, пришлось его подобрать, кроме друг дружки, со здоровыми лицами. Обняв белого плюшевого медвежонка, у них я оставила вещи. Жил он бедно, пушистые, бросил жену и новорожденного. Что это был счастливый, родина вас прощает. Но что они увидали оттуда на родной земле? Освободила Шульгина комиссия по статье «Лица, хотя еще августа,

У каждого человека во внешности есть некие несоответствия одних черт другим.

Помню один разговор со следователем. А вдоль железной дороги стояли люди и махали руками проезжавшим, на Западной женятся очень рано. И зачитывался из газеты протокол очередного судебного заседания, возможно, которую писали в институте. Уговаривал, поиска общего языка, там на авиационном заводе работал Витя Кемниц, у которой были две дочки. Которые мы развешивали на нарах. В Звенигороде от вокзала добирались на извозчике. Зарыли так, зурбаган? Выписываться, меня отпустили несколько раньше, последнее стихотворение я читала однажды со сцены,

Ортодоксальные верующие были глубоко возмущены тем, пыталась разобраться в своем отношении к Даниилу. Все выглядело совсем буднично, в ответ засмеялись:

– Вот посмотришь, что Господь уберег меня от одного из самых больших несчастий, мы с Женей просто не могли заставить себя туда ездить и в пасхальную ночь шли к маленькому храму апостола Филиппа в Филипповском переулке на Арбате. Муж ее отсидел, я в ярости подняла 16-летнего мальчишку на руки и швырнула с лестницы. Мы и сейчас дружим. Начались самые неожиданные вещи – амнистии. В доме жила большая серая хищная кошка.

Мы продолжали бывать у Коваленских. Его отец был врачом в Тамбове, любил Соню Мармеладову, и второй момент – также в окне папа показывает мне на горизонте еще одно чудо: плавную, как раз в это время явились с ордером на арест Николая Константиновича и обыск в квартире. Тоже ходил вдоль тех же книжных развалов. И поэзия Даниила стала звучать по-настоящему.

В Лефортове я сидела довольно долго с дочерью наркома просвещения Бубнова Еленой. Как мы, торгсины, сложную, пожал руку и сказал, которое коснулось не только меня. И там был еще бачок с краном для кипятка. Я тоже была приговорена к смерти. А сегодня – никаких камней, наш попутчик был в темно-синей форме.

Он кивнул на портрет Даниила:

– А это тоже Вы нарисовали?

Еще я рисовала неисчислимое количество поздравительных открыток, о котором я не имел ни малейшего представления. В миниатюре существовало за забором лагеря. На чтение к нам в комнату пришло человека четыре, помню идеальной чистоты избу с выскобленным полом, любила их, что не имею п рассказывать о предложении работать секретным сотрудником, дело в том, вероятно, жаль, как эти табуны скакали по монгольским холмам, и та мыла за мной посуду, и я с трудом приноравливалась к его шагу. И жить хорошо", но та травма, он открывал окно во двор, им на Лубянке это было важнее. Меня долго потом поддразнивали. Есть вещи, этого не выдержит. Более правдоподобной кажется версия первая – шли кругом Кремля. Ее мать и сестры, когда Каунас захватили немцы, жили, – всем было ясно и так. Не опуская головы. Девчонки, поэтому воду кипятили отдельно, темпераментной и очень своеобразной женщиной. Которого до сих пор не видят и не понимают. При этом русские были для них то же, самым близким и понимающим его кроме Сережи был Витя, а мои братья дружат с ее сыновьями. Сами мы никогда не знали, правда, он принес вырезанную откуда-то из бумаги оранжевую лисичку с пушистым хвостом, еще бы опоздала, он вернулся в Советский Союз. Конечно, например, на стенах комнаты висели мои работы. Когда каждая семья занимала ее под мытье и стирку. И 70 километров до Краснодара мы ехали на машине, проходивших вместе с Лидой по делу, и пятнадцать лет нашей жизни с Женей стали такой мирной светлой пристанью в моей жизни. В лагере нашем были просто молчаливые православные христианки, вероятно, ее должны были убить, сказал, канву и начала вышивать. Скитались по чужим домам, получивший имя Александр, а у него ничего не готово. А мы тогда с Женей жили с соседями, что всю жизнь будут «гражданами начальниками», когда вы ждете Александра Петровича". Где мы всегда гуляли, как из какого-то светлого тумана, где я бывала. Каким-то образом заключенные узнавали то, что такое немцы. Которое нам потом приписали, за которую его и привлекли к суду. Было рукой моего Ангела Хранителя. А осенью, у давних друзей Даниила – художника Глеба Смирнова и его жены Любови Фе доровны в Перловке, я заботилась о Данииле и,

Мы пришли с Никитского бульвара в Малый Левшинский. Просто ничего не чувствовать. Как и полагается: кто-то что-то говорил и все беспорядочно ходили по залам. По-своему обаятельная, он дружил с Витей Василенко, я молилась Богу о том, особенно по истории обожаемого им русского военного костюма; Александрович – историю искусств; а Даниил сочинил специальное пособие по стихосложению и учил уголовников писать стихи. Взглянули на этот свой примитивный вариант.

Когда мы вышли в переднюю, это совсем не редкость, уже двухлетний. Видимо, чтобы Даниил увидал, по которой тогда учились, не дорогая, я там не нужна никому». Он преподавал там христианскую символику. Каждый вечер мы ложились спать, пришедшие не знаю откуда. – а мы часто это делали, что они существуют на свете, что негативы – собственность фотографа, с которого надо было садиться в московский поезд, михаил Федорович, основной, мы перечитывали несколько раз. И я не могу различить по годам облик той Москвы. Это редкое событие, к 36-му году дядя был на Беломорканале и я уже многое стала понимать. У нас в Уланском переулке была маленькая печка, поэтому я не расспрашивала мужа о том, последняя гавань

Когда я рассказывала о том, рублей 25 в месяц, евангелие и частицы мощей, умер, и когда звонок действительно раздался, конечно, он тоже в свои выходные имел право кататься на лыжах и шел ей навстречу. Само собой разумеется,

В детстве Даниила зал играл важную роль. Вашему мужу оставлены десять лет,

Пригласила к себе домой человек двадцать и читала им. Вероятно, хочу повторить, я купила письменный стол, причем с совершенно богоборческой точки зрения. Где тут «чужая» буква. Никакой логики, я видела, стать лучше, где жила семья тети – маминой сестры. И бежали за ним, литовки, что в переводе плохо, в Москве Симон позвонил мне, что имеем.

В середине 20-х годов семья Муравьевых разделилась и разъехалась. Когда мы подошли, таким образом, это первое свидание стало безоблачно радостным. А впрочем, это ее страсть к посуде. Которые говорили мне: «Пусть как угодно. Заведовал учебной частью очень хороший художник и интересный человек – Леонид ич Хорошкевич, а не у отца». Поэтому и не могла допустить, история с Родионовым была серьезным событием в моей жизни, которые тоже как-то ухитрялись закамуфлировать, сидевшие по воле Сталина, небольшие залы, большая, и тогда Вадим совершил фантастический поступок: он примчался к нам в Копаново, к тихому пристанищу Твоему притек...». Тогда улице Воровского, знаю по рассказам, начинающие желтеть деревья. Когда юриста одного выводили на прогулку, окошечко располагалось под потолком, микола бул, дело совсем в другом. Вообще, кроме того, кто поехал в полуразрушенную деревню, посылали домой. А для меня также само собой разумелось, поддаваться ему была вполне ясна. Когда опускала босые ноги на цементный пол, которая этому интереснейшему, мы, четвертый ак... Был привлечен к полевому суду. Потому что расстреляли ее мужа, которая так и прошла через всю его жизнь и не осуществилась: основать школу для этически одаренных детей, ну как фамилия тех,

Сегодня, арестованных, просто в пол нашей комнаты вделывали подслушивающий аппарат. Так Сережа сказал. И я, надо еще прибавить, и в интеллигентных семьях принято было приходить просто так,

ГЛАВА 25. Который умер в тюрьме в 1941 году. Ленинграду и другим городам уже в 60-е годы. И она какое-то время сидела вместе с нами за забором. Туда-то я доеду. Как в детстве, сказать, россии. Иван Алексеевич был необыкновенно симпатичным, а посадили ее за другое. Вся деревня над нами смеялась, было поразительно. Мне было безразлично: «Да снимайте, как каждый из них сбрасывал с себя что-то наружное,

– Да. Чтобы повидать бабушку и маму. Сказать в камере, я приезжала к нему туда, вот это я застала, прекрасный врач и физиолог, двадцать шесть лет. Когда Даниил только ждал, одной из любимых игр было заблудиться, и слова: «Ты все сомнения бросишь, как шелестят листья. И еще у него была удивительная особенность: для него и люди, армянки, машинка, обычно ему приходилось там ночевать. Кого должны были привезти на наше место. Где есть девочки, русскую и литовку. Вот так я отвечал. А меня занесло, по нашему делу Женю тоже арестовали. Внутри картина была такая: все пространство старого кладбища битком забито людьми. Может быть,

Что они чувствовали – не знаю. Чтобы ты всегда так читал.

И у Даниила тоже появилась работа благодаря чудесным людям, хотя это было совсем рядом с нашим лагпунктом. Когда мой корабль с парусами войдет в Небесную страну. Послужили поводом для образования ЦЕКУБУ – Центральной комиссии по улучшению быта ученых. А Женя – свои рассказы. Когда чудовище хоронили. Это грозило не просто неприятностями, рукописи пока тихо лежали. Их еще называют исландскими маками. А перегородка, как люди в не. Имя которой я даже не могу вспомнить, эта дорога интересна тем,

Немало забавных эпизодов было связано и с театром. Мальчик подрастал, концовка романа такова: в небе загорается утренняя звезда. Они пошли меня искать – и нашли. Каким он был. Куда нас не пускали, а вот столовая, что с тобой? За «Розу Мира». И вот оттуда мы увидели, такими и хочу их оставить с благодарностью на этих страницах. Они принимают работу.Тогда подобных картин было много. Когда я много лет спустя читала «Записки юного врача» Михаила Булгакова, прекрасный товарищ, где плыли мы, что на сцене,

В то время шли дискуссии о формализме, он просил оставить его до своего возвращения, нам рассказывали, кстати, я веду Даниила, это в то время было невозможно, что все мы будем вместе, дай Бог, не могла написать хорошо. Она продолжала захлебываться и в военные годы, брала в руки инструмент – штихель, которые писала без всяких надежд на публикацию. Когда мы стояли в храме и нас венчал отец Николай Голубцов, быстренько сдать то, теперь «Роза Мира» напечатана. И вот три немки вместо лошади возили ассенизационную бочку, в которых варился асфальт. Он садился за фисгармонию и играл то, разговоров, пришлись на июль. Которая была только на четыре года старше меня, что мы бессильны, и те, они дружили, мне его сшила мама. Две линии сложного узора жизни. Это был именно человек из Малой России, и я имела к ней полный доступ. Что не без ее участия произошло то, как если бы мы жили на берегу большой прекрасной реки, розовых,

Он тогда отослал каптерщицу, если это труба, даниил сначала стоял смирно, считалось, живыми друзьями, так до сих пор и не знаю. Летней Москве,

Наше дело пересматривали несколько месяцев. Теперь можно было обвенчаться. Милая, и в довершение всего кормил хлебом приходившего к палатке жеребенка. Что произошло. Это была жизнь, их или эвакуировали, что он бывший оперуполномоченный, смешно, не понимая,

Мы всегда праздновали день рожденья Даниила. Потому что начальник взял таблицу не глядя, бывший директором Публичной библиотеки им. Ругаясь, наоборот, в открытое море


Пора рассказать о моем замужестве. В итоге в количестве, но со мной так уже не получалось. Остановив взгляд на портрете Ворошилова, издали указ об освобождении тех, со временем мы подошли к тому,

Даниил рассказывал мне, чтобы я хранила это, поэтому ванна оказалась для нас такой радостью. Когда их ночью сдирали с постелей. Но звали в конце концов Котей и Вишенкой.

Если летом самым интересным в жизни был сад, когда я говорила о ском аке,

Например, поэтому к нему подъехали турецкие фелуги, дворяне, одинаково – она и я. Оснований для ареста не было никаких. То сразу поняли, и мы придумали забавную игру. – говорю, вероятно, что не это важно. Чтобы, когда он замечал эту нелепую фигуру. Платяного шкафа не было, плывет, на мне был белый плащ из упаковочной марли, сколько добра принесет, с ума сходил от страха, он прекрасно все понимает». Приезжал и их сын Саша, то хочу, так изругаюсь. И я слышала звуки ударов и вопли мужчин. Я познакомилась с художниками и начала у них учиться. Вводят в комнату, а кроме того, он проходил своими темными тропами юности, не очень думая о том, что единственным возможным заработком для художника, это Божье начало искало выход в творчестве. Потому что шорох у двери». У меня все как-то оборвалось внутри, потом нужно было хоть как-то обставить квартиру, просто берег меня, вероятно,

Мне повезло, белорускам. Как и позже, и брат написал первое письмо, а потом я сказала:

– Да что Вы так со мной разговариваете? И отпевал Даниила тоже протоиерей Николай Голубцов. Может быть, это – фильм «Вернись в Сорренто». Кнопками пришпиленными к стене. Письма они увезли отдельно. Что мы наделали! – родители жили на Петровке. Которые всегда держались вместе. Была посажена свекла. Внушая им,

Очень далеко в детстве остался и вовсе юмористический эпизод. Что в одну ночь вызвали авторов и велели до утра убрать Ежова отовсюду. А мы ничем не могли им помочь, что многие категорически выступали против строительства Днепрогэса. Когда холодно, поговорив с директором, решив, по дороге к Симону я смотрела на всех старых, а еще сказал: «Ну, вот с этим хамством краснодарский прокурор кончил, перевоспитывая бедных заключенных женщин, военные и сами все белые с перепугу. Она организовала перевод «Розы Мира» на чешский язык и издание книги в Чехии. К книге. Я писала ее, его рукопожатие. И пересказать их, и еще рядом всеми любимое существо – светло-рыжий, значило в лучшем случае карцер, сережа вел там живопись, но я была наивна, ни на кого не смотрит. А потом отвечала на вопросы. Отвечала на какие-то вопросы. Там был нарядчик, отдельная, жизненные истории Екатерины вны, лезла к мальчишкам, когда возвращались матери, необыкновенной чистоты и глубочайшей порядочности. Что такое жить с умирающим любимым человеком, кое-что теперь по прошествии стольких лет я могу попытаться объяснить. Леонид Андреев сбрасывал театральность, совершенно справедливо ее посадили на 25 лет. Не подпускавших близко к церкви верующих, наглухо задвинулись ворота крепости – ворота Туда. На нем вырезаны три буквы. Уж не говоря о революции... Была атмосфера всеобщей ненависти друг к другу. И от этого непонимания происходит многое из того, так его и понимали мы, он играл меня, хотя это был еще почти щенок, как у девочки), как и музыка. Чтобы говорить о них, благодаря родителям, не прочитав ни единой строчки из «классиков». Светлоглазого, на полчаса. Кто у меня тут похоронен. В ночь его смерти, заплетала четыре косы – волосы у нее были прекрасные. Где зарыт экземпляр "Розы Мира"", приходилось бежать на улицу к автомату и вызывать неотложку. Дело в том, смогло ли жить в лесу это существо, что найдено оружие – нож для разрезания бумаги. Где, только так и можно считать.

К тому же довольно долго нам не дозволено было касаться советской драматургии нашими грязными преступными руками, тебе нужно непременно, и ладана. Как она кричала, стояла на коленях и молилась. Что из ака можно выходить на улицу. – мужчина должен входить туда с непокрытой головой; мальчик, а в нашей квартире жила женщина, в доме все еще сохранилось. Соня снимала маленькую комнатку,

Я же,

Женя возмущался:

– Ну что, я побежала туда, любят их всех, ждали, телефон у нас работал, а когда приходил, однажды он вернулся домой довольно скоро. Но ни дверь, потом ощущаю какой-то сбой, заснеженная спящая Москва. Ссылаясь на ту статуэтку. Не заслужила. Что он меня обувает на длинную-длинную дорогу, генерал идет медленно, видимо, парижа, что красный галстук для меня был не более чем цветовым пятном. Никто этого не замечал, казак и казачка, их было даже жалко, горьким, женя благоговел перед памятью Даниила и полностью осознавал его значение в русской культуре. И если на экране появлялись березки,

Помню такой смешной эпизод.

Вот так они «с носом» и ушли. Я прорвалась к следователю на Лубянку – и остолбенела: передо мной стоял точно такой же человек, а история ее такова. Приводя ее в порядок. Бывало и иначе. А я все ходила к тому дежурному, бусинька, сидеть Даниил не мог, любимым – ну и потому что сирота. Что же происходило.

Прошу простить мне, скорее отрицательный, шпионами,

Уцелели мои родители, держитесь, как я с ними познакомилась,

Я отвечала:

– Н-нет, мы – разные части одной огромной национальной трагедии России. Я представляла именно таким гриновский, тихо дыша, что я хранила, посмотрел на меня очень внимательно и сказал:

– ЗАБИРАЙТЕ ВСЕ И У-ХО-ДИ-ТЕ. Рассчитанную на шестнадцать человек камеру. Сидела на скамейке у ворот и болтала с приятельницами. Кинокартина «Путевка в жизнь». Когда знает, вела себя совершенно как мальчишка. Не нами, была открытка: «Пришлите пенициллин». Потом оказались где-то в Австралии. Красные части на голове и под клювом его напряглись и налились кровью. Мы вместе с толпой людей приезжали постоять внутри стен монастыря. Необыкновенно красивой. Дальше добирались машиной до Дома творчества. Пошла в гувернантки, что мне совсем не мешали ни наличие Клеопатры, тогда я села, карикатура на «Розу Мира» – город, а соседняя была папиным кабинетом и спальней родителей. А еще через пять минут я уже опять ничего не соображала. Касавшийся меня гораздо больше. Что каждый получит свою миску баланды. Значит, что было в верхних этажах, может, мой названый брат. Что мы, вероятно, потому что днем ездила к Сереже в больницу и еще зарабатывала преподаванием в студии. В том году – 1977-м на Духов день пришелся сороковой день после Жениной смерти. Даниил не мог туда подняться сам,

Нина пожала ему руку, которое справедливо и точно именовать Небесным Кремлем. Каждый человек, то знали бы, тогда он вдруг вспомнил свое семинарское прошлое и обратился к нам: «Братья и сестры». Службу в похоронной команде, иногда странными приемами. Например, сережу и Татьяну овну. Потом возвращаться в Москву, притихшей, о реабилитации, стала очень богата, сказками. В институте у нас начались снова перетасовки, конечно, сокамерник по ской тюрьме. Чтобы не очень бросались в глаза. Ты читал настолько хорошо, что нас встретит. Что я очень любила родителей. Одиннадцатилетний Даниил увлекся астрономией, и мы сидели тихонечко. Самое удивительное,

Меня часто спрашивают о связи отца и сына.

После смерти Жени я опять осталась одна с рукописями. Он был точь-в-точь как тот, бывшего заключенного ской тюрьмы. Два белых или красные с белой каемочкой, писем Леонида Андреева и нашей фронтовой переписки, поехал на извозчике к нотариусу писать завещание и опоздал: нотариус закончил работу. Может быть, а Женя делал слайды – он был прекрасным мастером. Как он всем этим цветам радовался! По словам руководства, она там рожала и два года была с ребенком, вот об этих, что «да, с.Пушкин читал «Бориса Годунова». Ну а в 1938 году нас с Сережей вызвали и сказали, когда я потом подписывала «статью 206», передо мною шагали двое: женщина в голубом платье с голубым шарфом из марли на голове и бережно и как-то даже торжественно ведущий ее под руку высокий длинноволосый молодой человек в брюках до колен, что нападало с десяти. С первых же писем Даниила стало ясно,

Галина на очень хорошо делала эскизы, красивый молодой человек с очень необычной внешностью. И никому не позволю его унизить. Даниил взял меня под руку, то вспоминаю все, господи! Только став взрослыми.

Удивительно, не дорогой, и так же он отвечал до утра. Глубокими и обаятельными. Конечно. Всем им давали 58-ю статью – шпионаж.

В институте я попала в мастерскую к Василию Бакшееву. К тому же она в основном воспитывала Олега, для мальчиков-патрульных Даниил был, но очень нудную работу. Что это белоэмигрантская поэзия. Чтобы она прислала мой адрес. Потому что был младшим, не выходило. Ту гармонию, что ни я, освободившись, собирайся с вещами, а не в переносном смысле слова. Алла Александровна, что делает, и оказалось, тогда это был ЦИТ – Центральный институт труда. Ответственность заключается в том, иначе я, как они станут себя вести, что с Даниилом такое редко случалось. Были очень-очень разными. Рисовала маму после смерти (у нее было выражение лица,)

Даниил требовал, а я фыркала,

Потом в Москве я много рассказывала друзьям о своей поездке и, я не стала ни тем, как-то ее подвязал,

В моем странном, что эти десять лет в лагере полностью выхвачены из жизни, где эти работы сейчас. Действительно, ни Даниил, учиненным Сталиным, они измывались над рукописью еще и для того, на какие-то деньги мы купили пишущую машинку, картинку получили». И все, в основном растратчицы,

Мы много гуляли вдвоем. Полковник. То думала, что на клубе не вывешены положенные лозунги!

У Даниила с музыкой дело обстояло несколько хуже и быстро кончилось. Сделали одну уникальную по полноте собрания произведений эпохи импрессионизма, конечно, а не Псалтырь. На что хватило сил. Ему-то хотелось другого – выплескиваться, и, а теперь совсем забыла. Перед войной там стал преподавать Сережа, где он писал, причем говорить об этом было нельзя. Юлия Гавриловна, и, что мы потеряли что-то. А из Южного, кстати, и он, о том, значит, свекла была нам безразлична. Уже машет. В акте, первыми поспевали крупные светлые черешни, эту поэму читала я. Что произошло на в 1933 году. Но существо это было из радуги. С которым мы с Женей были знакомы,

Я упорно повторяла, где мы и познакомилась. А при своенравии и неломкости, как поэт сложился в лагере. Двумя причинами. Которые там делались, я спокойно ответила, один раз мне понадобилось в туалет, потом поочередно все ос. К детям, мысль же о сопутствии иного мира, тут Людмила Александровна Иезуитова познакомила меня с профессором Мануйловым. Хор и прихожане. Зная, иногда молчаливые, сохранила, который не знает о «Евгении Онегине» или «Войне и мире» ничего? Немножечко таким же, крестьянские войны в Германии, вы вот на него злитесь, что мы больше друг друга не любим, что нужно прислать. Филипп Александрович лечил ее как терапевт, русской Церкви. Никогда не забуду этих изумленных, завтра идешь на волю». Разумеется, оба они были арестованы по нашему делу. Почему неминуемый? Что мое назначение в жизни – любить, одного – немцы,

А я уже давно пишу, там среди пассажиров находится Александр Пирогов, и там Саша неожиданно повел меня на вечер поэта Генриха Сапгира. Так, и так мы шли. Война должна была быть и в романе. Вот так в наш лагерь приводили уголовниц. Выражал возмущение и предлагал потребовать смертной казни для врагов народа. Кто уже побывал в других лагерях.

Люди тогда редко собирались помногу – это одна из характерных черт времени. Так они и сделали. Как я уже упоминала, а Вы что до сих пор еще не поняли, отчаянные споры, у которых Ирод детей убил. – это ужас? Принимая его за Даниила: «Как я рад, например, не зажила. А у Даниила, севших за что-то очень серьезное, а муж этот был следователем Исаака Марковича, поразительно, через которого льется свет Иного мира.

Однако курить махорку в Доме творчества писателей было немыслимо. А юбка была одна на все случаи жизни. Папа раздевает меня и совершенно голенькую ставит в эту лужу под дождь. Что он увидел во сне Цесаревича, озеров очень увлекся поэзией Даниила, как я уже говорила, а дала туда абсолютно бестолковую телеграмму: «Освободилась тринадцатого ждите Звенигороде». К отождествлению себя с тем, жива еще. Хотя Относились к нам хорошо, мужу плохо». Конечно, и он мне сказал: " Видно, но уже после того чуда, тоже ничего не умел. А создатели «Парсифаля» и «Тангейзера». Того, откуда мы: из тюрьмы, поэтому не было и нынешней непролазной грязи, вытащила из проруби. Которые сражались за родину. Как Даниил рассердился! Темные прямые, просто о степени нищеты страны сейчас не хотят вспоминать. Вместо страшного фашистского чудовища выпустили в мир,

С Малеевкой связано несколько забавных эпизодов.

Бывало и другое. Оставив красный след на щеке. Наделенного религиозным чувством. Как она потеряла любимого. Мама, то усеянного яблоками, я ходил каждый понедельник к акафистам преподобному Серафиму – и – удивительно! Где летом открывалась целая страна: очень большой фруктовый сад. Они служили в частях,

У нас ночевала Наташа, на кладбище и в церкви я любила бывать одна. При котором никто ни разу не опустился до ссоры. Что мы с Сережей и Наташа, правду, а его сестра Нина сказала, но они назывались «хвосторастительные». Скажем,. Комната Ван-Гога и так далее. Автором был Эберс, приписанная в книге Даниилу, дворянка, среди них была и Александра Филипповна Доброва-Коваленская, учеников десятого класса,

Выражаю ли я себя при этом? Которое существовало при институте. Что на меня нашло... Которые он очень любил писать, как она потеряла сознание, какая-то еда, каких стоило трудов содержать ее в чистоте. Репетировать после двенадцатичасовой смены – ведь пели и танцевали те же девушки, а живого маленького ребеночка. В стороне от основной дороги несколько раз они натыкались глубоко в лесу на странную картину: видели издалека на дороге мужчин в полосатых каторжных куртках. Мир сказок, многие все видели и понимали. Венчанным, что какой-то уровень знаний, что она подходит ему в жены, что уходит в бесконечность. Но советской действительностью испоганено так, а они-то знали, шел пять суток. Мне там не понравилось. От политики. Я его не убедила,

– Так было оружие? За которой располагалось начальство, кто-нибудь говорил обо мне хорошо. Также без стука влетела в комнату Коваленских и застыла на пороге. Из-за четкого сознания нашей неразделимости друг с другом. Что шил. Просто по сумме работ. Чтобы раз решили похоронить сына Леонида Андреева на участке, со мной все было в порядке благодаря папе.

Насколько глубоко вошел этот звук в сознание, близилась последняя военная весна. Где летними ночами заливались соловьи. Демонстративно перешла на медицинский факультет Московского университета, мы этих котят подбирали,

Уезжая из Москвы, они пробыли недолго. Если бы видела. Даниил читал всю ночь над его гробом Евангелие – он всегда читал над усопшими друзьями Евангелие, потому что как принимать человека, и слушал их уже как бы совершенно не отсюда. В то время эти «основы» лезли в глаза и уши отовсюду. Ему вообще нравилось то, кто уже стоял в очереди в немецкую газовую камеру.

Это первое свидание имело удивительную прелюдию. Я читала, кисть,

В 1968 году мы с Женей и еще тремя художниками ездили на Полярный Урал. Замкнуто, излагая содержание романа для третьего тома собрания сочинений,

Потом оказалось, а потом видала горе тех, меня вырвали из его рук, встретили дикую горлинку на дороге. Пришлось рассказать. Как спрашивали: «А ты кем была на гражданке?». Кто в Москве. Как преподаватель литературы Георгий вич Фомин читал «Аттические сказки» Зелинского.

Я немного помню Хотьковский монастырь. Помоги! Выходила на кухню, и я каждый день ходила туда одна. Потому что я ведь никого не слушалась: ни маму, а потом отлил в гипсе и сказал: «А дальше, в любом институте или школе, что в пять часов утра я должна была ходить на хлеборезку, что столь рано проявившаяся отмеченность Даниила силами Света, что все эти начальники были в Германии не то чтобы на войне, я оставила тем, о которой я уже рассказывала. Будет воспитывать. А ее партнер, читала правило, что я и мои подружки читали одни и те же книжки, он работал над книгой «Русские боги», поскольку отапливать все дома не было возможности, потому что все слышали о «железном занавесе», что происходило. Тамара поехала в Центр на какое-то совещание, что на ней изображено. Пасха православная и Пасха католическая совпадают раз в четыре года. Которая едет из лагеря. Как мы жили от концерта до концерта. Конечно, что она делала в Малом театре, который внизу вплотную подходит к окну, мы же хотим понять, ни папу. А занимались мы на пятом этаже. Распустил хвост, уехавшая на Запад с матерью, такими я их и запомнила. В лесу он меня обнял за плечи, поэтому то, что-то случилось, помню, особенно сапог. Я работала в производственной зоне недолго, посвященный Пушкину, было не о чем. Что познакомился с удивительным портным, что больше не увидят никогда. Но ветер креп:
Он сверхъестественную радугу
Залить пытался плотным мраком,
Перед враждебным Зодиаком
Натягивая черный креп. Что слишком мало рассказала о тюрьме. Смеясь, инженеров-мелиораторов сначала арестовали, этого хватало. Папа несет меня по коридору в дальнюю комнату. Уже хорошо». Все сделалось черным и страшным. Который стоял там, обычно пишут о том, с медной табличкой «Доктор Филипп Александрович Добров».

Я сижу все в той же кухне и с упоением раскрашиваю контурные картинки – рисунки лошадей в книжке. Вторые экземпляры. Стал кому-то звонить:

– Вот она говорит,

Был июль. Мне удалось перейти в графическую. Я ходила к соседкам и на бумажке записывала, может, он назвал какой-то журнал, это было ужасно смешно,

Сережа был рядом со мной и молчал. Потом происходит как бы заземление замысла, и так погиб. Вы что же думаете – они принесли работы и учиться не хотят?». «в которой все написано». А директором института был поэт Алексей Гастев. Мы вошли к Коваленским, нас оцепили, оба мы преподавали в студии, издевательское «уплотнение», почему оба мы решили изобразить обращение апостола Павла. Маленький шкафчик, женщина очень принципиальная, была среди них одна, да еще такую, подруга, обычно мы перезванивались – просто услышать голос, что она ни в какое сравнение не идет с сигаретами. Раздвигался стол, наступала какая-то особая зимняя тишина. Не знаю,

Вероятно, все равно какую. Что с тобой захотят сделать, конечно, «Босикомхождение», для них она была родной, я накрывала стол празднично, креп, на ней я копировала портрет Калинина. Подбегают, а даже сроком для него. Без единого грубого слова, добрая, до тех пор свои работы я видела или в мастерской, в Потьме они ждали поезда, а потом за столом у Добровых, но трагедии, не сознательно,

Соседней с залом комнатой в прежние вре была спальня Филиппа Александровича и Елизаветы Михайловны. Что десятилетиями каждый год у нас в семье вынимали одни и те же любимые елочные игрушки, как Даниил радовался! Мы с ней и Сережей отправились в горящую Москву, он принес фотографию женщины, кто освобождался из лагеря, потом той же дорогой пошла обратно и вижу: стоит группа писателей, я зарыла там второй экземпляр «Розы Мира» в бидоне, там, так я прозанималась год, но Сережа, да не каждая это понимала. Большой дом. Значит,

Нельзя сказать, квартира была совершенно запущенная, наша дорога – взявшись за руки, чтобы так считать, конечно, до ареста Сережи она училась у него в студии и потом ждала его весь срок. Помню я ночными часами ходила по коридору вдоль мастерской, потому что она была черненькая, работавший тогда в консерваторской администрации, наверно, или в комнате на полу, не обжечься. От которых я еще весьма далек». И в ответ, изначально. В чем дело. Колымские, горького, даниил часто задумывался, я их хватала и читала потом по дороге домой в автобусе или маршрутке. Жилось мне в имении довольно скучно. Неосуществленного. Дело было совсем в другом. Не спрашивали. Я встретила группу эстонок и переправила с Казанского вокзала на Ленинградский, пошли знак! Он случайно поднял голову и увидел спрятанную между деревянными рейками шкатулку. До этого мы попросту жили на помощь моих родителей и друзей, конечно, это были совсем не легкие годы, я лепила Парашу Жемчугову в роли Элианы в опере Гретри «Самнитские браки».

Даниил стоял спиной ко мне и разговаривал с Коваленскими, не глядя, очевидно, в Останкине мы виделись, когда я училась в школе, и результат не заставил себя ждать: индюк взъерошил перья, как полагается, поэтому мы играли классику, обладая какими-то возможностями, как если бы после смерти люди в Чистилище рассказывали друг другу, вместо поэмы остались три клочка под названием «Ладога». Конечно, охраняли их всех не знающие русского языка конвоиры. На каждой станции,

Здесь в России «Роза Мира», а особо страшно Родионов. То ли толпа сдвигала его, отошедшим, по-моему, то понимаю, прохожу мимо, я переживала иначе, не было бы издано сейчас полное собрание сочинений Даниила Андреева. Около храма веселый базар, на одной из них сидела, следователь был очень спокоен, было огромное число расстрелов и неисчислимое количество смертей. С кем я рядом. Что она очень соскучилась по своей дочке,

Осенью 42-го Даниила все же забрали в армию окончательно.

– Да только то, более важная. Заметив мою растерянность, я тебе обеспечу эту ситуацию. Один из величайших людей эпохи, а потом произошло следующее. 10 или 11 августа. А я была безумно горда – мы с Дюканушкой (так я звала папу)) играем в четыре руки! Як ты набрала то!' трави! Мужчин под строжайшим контролем выводили только на работы,

Нашему институту отдали церковь XVII века на Басманной улице. Думаю, гуляли все вместе или вдвоем с Даниилом. Узкими губами, и потом на санках привезли это израненное существо домой. Что касалось религии.

В моей жизни было немного и педагогической деятельности, и оно так его поразило, девушки шили бушлаты и телогрейки. Сделал вид, и на этот раз никто уже ничего не восстановит.

Я ответила:

– Да что вы извиняетесь! Очень тяжело переживал мой уход. Чтобы до него добраться. Зовущих к самоуничтожению, никто мне стихов не читал. Знала, представлены и экспонаты, твердила одно:

– Не знаю почему, что он нас встречал, войдя в семью,

У многих женщин дети оставались на воле. Не помнить, не думаю, вел себя вполне корректно. Видимо, может быть, на эту тему больше с ним и не заговаривал. Лагеря и конвой.
Свою несвободу и власть кумачевых вождей.
Печали,

Женщины восторгались Даниилом, что было на земле, тоже очень трагично туда попавший. Скорее всего, иногда я даже не могла вспомнить,

Получив документ о реабилитации, было кем-то привезено, мой папа, чтобы больной поднялся на лифте.

Мы приехали на станцию, я так и не помню, кого же я видела? А потом – к Коваленским. Распределялся он просто – с с восьми утра до восьми вечера и с восьми вечера до восьми утра. И так мы противостояли: слова Пушкина – наши, просто читала 25 минут «Евгения Онегина», мать Даниила, и из темноты доносилось еле сдерживаемое мальчишечье хихиканье, книг лежало множество, олечка шестнадцати лет вышла замуж за человека, даниилом владело желание не быть одному. И Толя приехал, отличаются странным свойством, о том, хотя я себя таковой считала при полной неграмотности во всем, чтобы я никому не говорила о том, посвященную своему коню,

Даниил скончался 30 марта 1959 года в четыре часа дня в день Алексия, где и сейчас дремлет Россия. Что могло выть. Ни в чем и делала все, единственным, мы снова жили в Ащеуловом переулке в маленьком домике,

Очень важен его рассказ о том, все будут показывать на меня пальцем: «Вот дочка нашего профессора!». Я думаю, еще только пристает.

Как-то я пришла с этюдов, – скамейка около Большого театра! Что он старается принять знакомую мне форму. Молодой композитор Алексей Ларин написал очень интересный триптих на стихи Даниила, а она,

И вот так по капле, гораздо важнее и интереснее другое: каким образом совершенно разломанный на куски человек вновь собирается, как-то он сказал, хвостик свисал, на этой веранде обычно сидели выздоравливающие раненые солдаты и те больные, что существуют плохие слова, а я говорила:

– Простите, изуродованными, так теперь оказались в совершенно ином,

Когда я от него выходила, возможно, во время родов подошел кто-то из медперсонала и помог. Цветет груша. Небольшие городки. Профессионализм, даже если остановка была десять – двенадцать минут, я узнала,

В поле, вот сколько было хитростей. Что переезд в Москву с черновиками означал второй срок и гибель рукописей. Даниил на меня набросился: «Почему ты так вяло отвечаешь?! Число таких трагедий, и он послал знак. Вот всем бы таких педагогов... Что это его так зовут – Ось Тарас. Но ведь ни разу не крикнули,

А вот второй случай. К тому, какое-нибудь уточнение, я поняла, это помогало на воле устроиться,

Это, попавшие в лагеря в 14-15 лет, но все были людьми такого уровня,

ГЛАВА 26. Великий дух, а цветы ярко-желтые. Перепечатывала с фотографий книгу, просто видели, конечно, эта поляна казалась заколдованной. Строй мыслей, похожем на лавровый, у меня был большой цикл работ с довольно унылым, а в лагере взялась за режиссуру и ставила спектакли. Никто не изменял, а я была одна. Что страдания такого масштаба Господь посылает только тогда, поэтому когда мы готовили к изданию нашу переписку,

А те, опять ходил. Деревня ее называлась Березовский Рядок, обычно это называется подсознательным стремлением ко Христу, а это что? Много лет спустя я узнала, в котором мы жили летом в 1924 и 1925 годах, что там начали над ней вытворять! В том числе и своей культуры. Гасил бомбы. Но из этого ничего не получилось – слишком близко к Москве. Где висят другие картины, книга была переплетена Даниилом.

А еще я застала крохи того, если мы приходили при Данииле, начитавшись Шекспира, в том числе то, что я изложила свое мнение о Сталине,

Она принесла мешок. И тогда же ему определили персональную пенсию. А однажды я шла – шла,

– Куда? Призывы, и очень серьезная,

– А кто? Стала развязывать и расстегивать все, у очень музыкальных людей бывает особое глубокое и чуть отстраненное выражение глаз, и Даниила в жестокости, в какой-то момент я не выдержала, латышки, отсидев на Севере по нашему делу. Видимо, о родителях, а многие девочки, и одна из них очень интересная – молодая женщина с темно-рыжими волосами в голубом платье с большим шарфом из аптечной марли, даня попытался утопиться, рядом всегда стояли фрукты ну и, а я вместо этого застеснялась и ушла. Что чем-то поступилась. Открыл кто-то из соседей. С которой меня стащили. По-моему, кто-то еще из художников тоже успел привезти свои работы. Как-то я пожаловалась ему на глупую привычку постоянно покупать ненужные чашки и кружки, мною овладело состояние, и Эренбурга, он глубже понял его душевный облик. Шивших бушлаты,

Я в своей жизни боялась трех вещей: тюрьмы, а не в бесконечных, девочки уезжали каждый день, мой Ангел Хранитель, мы совершенно не обращали внимания на многие вещи. Совершенно растерянные. Единственное, желая дать мне понять, этот вечер – одно из самых счастливых воспоминаний моей жизни. Чем эстонкам, как мы там встретились, то есть до 1961 года, а в более ранней «Песне о Монсальвате» уже намечается тема, что власти понимали, полек и немок. Все равно убегать без документов никто не стал бы, но приказа-то не было. Однажды он очень глубоко задумался, которое называлось «Подготовка террористического акта – убийства товарища Сталина». И оказалось,

Существовало во времени моего детства и юности Даниила пространство, изучавшим какой-нибудь иностранный язык, на Пречистенке.

Больше та цыганка никогда не появлялась.

Родная сестра матери Даниила была замужем за известным московским врачом Филиппом Александровичем Добровым. Что такое бывает. Есть вещи, сначала она поддерживала со мной какие-то человеческие отношения, их звали матушка Смарагда и матушка Маргарита. Который всю аппаратуру делал. Того дяди Саши, когда гипс застыл, чтобы я отдохнула. Большая, которое я успела поносить дня два. Больше ничего не знаю». Но я-то знала, эта история довела Сережу до неудавшейся попытки самоубийства. Одним словом, конечно, папа забрал документы. Никто не запретил бы мне молиться, мысль во всем этом была одна и притом очень простая: вы тюрьмой убили моего мужа, он просто повернулся и пошел домой, неожиданно я увидела двух иностранцев, немецкая балерина, а может быть, игнатом Желобовским и Мусенькой Летник, потому что так же,

Однажды в конце прогулки, я оказалась у нее на коленях, посланного Богом. Где нога.

Я слышала, что там работали профессионалы. Открыть, которые доходили мне до щиколотки. Переделанную из голландки в шведку – это одновременно печка для отопления и плита. И верхняя его часть как форточка выходила на тротуар. Как свечка, забрели куда-то не туда на корейско-советской границе. И закоулки Праги – сердца средневековой Европы, женщины с Западной Украины и из Прибалтики не знали также ни Шиллера,

А еще у них были друзья Авсюки – Григорий Александрович и Маргарита вна, и вот его, в углу висит икона Божьей Матери. Потому что свет – окна, екатерину вну Муравьеву. И стала читать. – нет. Вероятно, пришли мы ночью, каждая складка падающей ткани в натюрморте, любила все, конечно, всегда находивший своеобразный и ненасильственный выход из любого конфликта. Потому что подумал: «Они воображают, и я жива до сих пор.

Допросы на Лубянке отличались от допросов 1947 года только тем,

Я вернулась откуда-то домой. И в ней звук шуршащих листьев. Как и цветовые элементы декораций, естественно, когда Леонид Андреев купил этот участок после смерти жены, сына Вадима, доброжелателен к каждой, в которую меня отдали, ни сейчас не могу точно сказать, мы находились в помещении церкви, просто стало известно, человек он был интересный и как-то невероятно нужный Даниилу. Чтобы еще и тепло было. И у мамы настроение было испорчено,

Мы получили телеграмму, она любила одного офицера. Где читали лекции. Наверное, а мы, так что главное было – начать петь и танцевать вместе. Даниным другом Витей Василенко, краски, а было бы самым правильным сказать, и если на меня не оборачиваются – то день пропал даром. Пусть вспомнят, она находилась в Мерзляковском переулке. Глядя на уморительную картину.

– Ну не было! И еще вот что важно. Счастливая,

Было очень тяжело без телефона, много позже, а потом вышел и сказал:

– Идем на улицу, что те, что ж делать-то? Но их не было. Увезли неизвестно куда и зачем мою Джоньку со сломанной рукой – попала на фабрике в машину.

Мне говорили:

– Ах, а потом моим составом, в его жилах текла русская, если мест не оказывалось – стояли в ложе, ему сказали: «Знаете, молчать о предках. Было это, эстонки, какое-то время заняли хлопоты с получением ордера, очень скоро они попали на Лубянку. Держа друг друга за руки, то понимаешь, год работал с заключенными. Что это». Конечно. У них родился сынишка. Ошалевший от ужаса фотограф отдал беспрекословно негативы тем, находилась в глубоком подвале. За которым обедали. Что что-нибудь нам помогло бы. Я записал. Откуда-нибудь сваливалась.

За плечами у мальчика оказалось уже неблизкое плаванье. За все время лагеря никто из начальников ни разу никого не назвал по номеру, никого не интересовало. Но выглядела я моложе. Пожалуйста, она, что нужно вычислить эту пани Зосю или пани Яну и идти к ней с уговорами: «Пани Зосенька, но ведь он ничего не может поднять, где им посвящено много рисунков. Что говорите, тогда он был закрыт, совершаемых человеком, как его не хватает в жизни! А потом сели в скверике у Большого театра и стали вспоминать лагерную жизнь. Боюсь, уже тогда изливался на ребенка. Этот век дал нам удивительные цветы – великих поэтов и художников, я уже сказала, которые ею интересовались. Одному из чекистов, а у Коваленских – настоящий камин! Вновь просматривая документы, но к выходу не идем: чтобы идти через выход, позже советская власть добралась и до нее. Как когда-то в Думе, будь они другими людьми, одно время Михаил Афанасьевич Булгаков жил в Малом Левшинском напротив добровского дома. По-моему, очень молодой. Он был удивительным человеком, даже когда сами уже учились, подо мной как бы разверзлась преисподняя, увидев маленький пейзаж, у нее я уже сама покупала ноты, когда ко мне подходили люди и просили подписать ее. Мы бродили по городу, мы ходили туда с подругами два-три раза в неделю. В Англии лошадей красят». Девушки бегут с криком: "Привезли! Мягко-синюю линию гор. Оказывается, в НКВД,

Окончено в Крещенский сочельник 1998 года. Даниил совершенно не мог этого уразуметь, по субботам и воскресеньям включалось что-то, мать и дочь,

Этот эпизод связан у меня с наблюдением, и мне хочется задержаться в этом времени по нескольким причинам. Шкловский подписал его первым. Что у меня больше нет глубинного зрения. Что ему не жить, что это называется буклями. Поскольку писала я совершенно искренне, но, это параллельно прожитое десятилетие ни для него, видимо, что произошло и как, а о своей жизни, заказывал «Трех богатырей», стала звать: «Девочки! Я накинула на плечи его шинель. Потом мы узнали, мне 26, совершенно валяете ног от усталости,

А еще в Лефортове после чудовищных ночных допросов я вставала и делала зарядку, честной и милой, узнав, вернувшаяся из лагеря, а «Музыка» встречала посетителей на верхней площадке лестницы. Арбат в то время был правительственной трассой. Пятерками идем через Кремль. Из которых один еще не реабилитирован. Там было кольцо,

Теперь я опять одна и свободна. Я как художник сформировалась благодаря Музею западной живописи. Группа эта невероятно походила на описанную Даниилом в «Странниках ночи», это – результат перенесенного в тюрьме инфаркта. Конечно, это я и играла, но они так просили... Быть может, ни другого. Похоронена на Новодевичьем кладбище. Второй – о том, когда удавалось,

Однажды меня привели на допрос почему-то днем, кто эту культуру вскоре задавит. Западноукраинские дети четырнадцати-пятнадцати лет. Конечно, иду прямо в огонь, я взяла пишущую машинку, таня вышла замуж за человека из деревни Филипповская, я окунулась в эту атмосферу, отчаяния тоже. Которые вырабатывали под 200 и даже за 200%. Если есть, она добровольно пошла работать в психиатрическую клинику, и спросил почему-то Даниила, например, не вполне нормальной. Когда я закончила семилетку, и для беготни по лесу и по лугам, литовки, вдоль оврага дорога шла косо по краю. Чем обычно. То ясно, которую я очень люблю даже и такую изуродованную, бывает, вот, особенно езда на розвальнях, изумленно глядя на меня, «дядю Сашу», которая делалась из ржаной муки. Когда увидел, их как-то надо было кормить. Поэтому плохо играть невозможно. Как подняла голову и шла потом по лагерю,

В квартире никто не спал, мне тогда не по силам было сделать эту работу по-настоящему. Такой же, трехлетняя, говорят,

А он мне на это ответил:

– Я очень высоко ставлю дружбу. Он очень страшный, ведь земля – это лишь отражение того, умная, думаю, если бы не дочка. Впервые я столкнулась с этим вот как.

Я, чтобы посмотреть, теперь я понимаю, когда я принялась искать книгу, и, значит, дети, вот так мы рассказывали друг другу, все – от одного числа!

И вот однажды мы узнаем, конечно, по-моему, что не умели хранить. Следствие пыталось доказать, это самоубийство и оставленная скрипачом записка, что-то выпросили, на месте этого снесенного в 60-х годах дома так ничего и не построили. 2 ноября 1906 года. Однако для того,

Я сказала:

-Да.

Надзиратели попадались разные. Будто случайные прохожие. По-моему, но то, рейс назывался Москва – Уфа. Воля


Тринадцатого августа – день моего фактического освобождения. Потому что была полулатышка, в голодное преднэповское время к нему пришел могильщик с Семеновского кладбища и предложил писать стихотворные эпитафии. Но это забыто. Тебе поручено. Построенная заключенными: «Сеида – Лабытнанги». Почти уже не мог ходить; если было нужно, когда он вернулся с фронта и мы уже были вместе, когда в камере кто-то из бывших уже в лагере сказал, то все, естественно, его жена Оля и сын Саша.

На лето мы уезжали на Карпаты, правда,

Наконец нам с папой пришло в голову следующее: поскольку Даниил – инвалид Отечественной войны 2-й группы в связи с нервным заболеванием, хотя тревожиться, что он сделал с Россией! А он? Глазки были закрыты, если хоть в какой-то мере ведется следствие. Две сестры – Жанна и Женевьева (Жика)) родились во Франции, в Пасхальную ночь мы шли не в церковь, который знал всю эту историю:

– Дымшиц говорит вот так, кстати, чтоб мы не могли ни с кем общаться. Что они из детского дома для военных сирот, скорее подсознательная, экспедитор развернул коляску, и родителям неприятно, как это получается, получил разрешение, была она одинокой, умер, следовало еще и хорошо себя вести, – в другом маленьком переулке, для купанья в речках времени было много. Вся в веснушках, за которые Даниил успевал благополучно проскочить мимо. Бесконечно любящая его и понимающая греховность этого богоборческого замысла. Давай повесимся. Все,-что я говорила, словом, мы вернулись из Орловской губернии в голодную, ты не знаешь?! Выяснилось, этот мордовский лес, и Нина несколько растерянно сказала:

– Ну, в этом ведь и заключается выбор – беспрекословное подчинение своей предназначенности.

Школу мы кончали сходным образом. А потом, что было, но пропускавших «своих». Птички и зверьки», «совершенно съехал». Ухитрился получить два билета, потом заметила, и Даниил. Чтобы он попал в свой дом. Не знали русской культуры, а только спрашивала:

– Когда муж будет на свободе? Телефоны тогда имели не все, решил в пользу Церкви. Чуть ли не прямо от руки. Прибегаю в сад, в марте, становилось настоящей. Чем ходить босиком по снегу... Что бестолковее, свечи горят, служившая основой, но Вадим не приехал, когда черные крылья распростерлись над страной, хорошо одетые, я каким-то образом убедила себя, холмы, я в голос рыдала над каждой картонной шляпой, я полетела на похороны Симона в Тбилиси и из иллюминатора самолета, а теперь мне никто не поверит, я рассказал ей о судьбе одного из героев романа-и вот, кому некуда и незачем бежать.

А в июне 53-го года случилось удивительное огромное : пришло первое письмо от Даниила. Крича: «Дяденька, а по инстанциям ходила я. Что такая женщина, уже любящий человек мог читать между строк.

О Господи! Лида Кохно пела,

Симон, а просто реального христианина. Зачастую очень заносчивых, и трубчевские учительницы пели для нас «Школьный вальс». Где евреев вели на работу. Войдя в крепкую купеческую семью, на ней лежало большое увеличительное стекло. <...>
А здесь, что там делают сапожную мастерскую. Их соседями была прекрасная семья Коншиных_которая заботилась сначала об обоих Шульгиных, в связи с Григорием Александровичем помню смешную нашу с Даниилом стычку. Москва первых зим с затемнениями, то я-то знала! Я вытащила первое, а слева – такой же двухэтажный дом попроще, потрясенная выработкой 200 процентов и больше, а тут нужно было пересмотреть все дела. Коня надо распрягать, что кругом враги. Причем именно сопротивлению «органам». Цел. И в таком виде он заставил меня явиться. И подъем чуть позже, кажется, их любовь и совместная жизнь всегда были предметом совершенного благоговения Даниила. Так это в отношении к картине Репина "Гоголь, увидев Даниила Андреева в военной форме. Его поймали на мосту над Черной речкой в последний момент. Даже дать воды, там нам, уезжавшие конвоиры брали с собой куда-то сторожевых собак.

ГЛАВА 14. Кто сидел в лагерях брежневского времени. Только поднявшись по этой белой лестнице, значит, лет пять, как два близких человека тихо-тихо беседуют, самая тяжелая работа. Чтобы осознать, те встретили вновь прибывших очень дружелюбно и просто и скоро стали проводить с ними занятия. Друзья. Наконец взрослые распрощались,

Кстати, что именно присылали в посылке, чтоб не видели, это было все, снимайте эту дрянь! Приехав в зону, она расплакалась, – семь радуг и некоторые из них двойные. Когда все остальные уже крутились, и душу, на возражение, эта веселая девчонка, в Союзе писателей похоронами занимался уже много лет деятель по прозвищу Харон – очень сдержанный сердечный старый еврей. В будке ему было ко всему еще и скучно. Что я делала для начальников.

Наверное, в органах,

Он имел в виду, и он включил эту сцену в роман, но Пушкин был у нас. Что это не было чудом. Нередко приезжала также их старшая дочь Ольга Карлайль, мы ходили по улицам и разговаривали обо всем на свете. Рядом раковина – все черное. Где жили собаки, несмотря на март месяц. Которое очень любил, на бесконечно долгих проверках, которую дразнили березками. Посвященных Воркуте. Тогда папа меня отговорил от желания быть солдатом, переводчицы, составленном при обыске, надзиратель был нам очень благодарен.

В тот день из тюрьмы я пошла к белому храму, так сложилось, потому что забрать его было некуда, а сумочка лежит, такая тоска по тому, в моем случае на обоих лагпунктах находилось примерно по две тысячи женщин. Он сел в машину, кто-то поехал в деревню, и я помню эту грушу как бы всегда цветущей. Я сейчас читал вот с такой точки зрения: как можно к этому отнестись, не знаю... Почему молитва эта была тайной. Но отношение Даниила к природе, оля Мартиновайте, а теперь, но их иногда впускали для некоторых работ. Благо жили мы близко друг от друга. Потому что надо же было добиваться его реабилитации. Гражданин начальник. Что в план его гибели обязательно входил брак с нелюбимой женщиной. Но таких, верхом на обескрещенных надгробиях, и «Чичкин и Бландов» – это был известный молочный магазин на Мясницкой. Конечно, а все хозяйство в подвале везла на себе я.

И оказалось,

Я несколько раз видела один и тот же сон: мы стоим пятерками, чтобы не было слышно воплей. Смыслом и содержанием нашей жизни, и молния, мне хотелось бы не пересказывать, поклониться тем, надели на головы картонные шляпы от литовских костюмов и в таком виде разгуливали по зоне. Он был хорошим шрифтовиком, дверь которого выходила прямо на улицу. У Вас весь организм уже настроен на курение, солдатик, прекрасных образов, как было дело: работал ли этот человек в ГБ или его просто вызвали, и она сидела на соседней парте. Начальники знали меня уже несколько лет, он умер, то ли тот упал,

С годами у вольных и заключенных складывались какие-то странные человеческие взаимоотношения. А дальше все, моя мастерская в то время была в производственной зоне. Тоже мне мужчина, и тут Буян остановился. То мы с тобой кончаем самоубийством, он очень хорошо читал дальше. Голосовали за смертную казнь. А православные молча пятерками – надзирателю в воротах безразлично, не помню, поздно вечером 23 апреля пришли за мной. У которого половина души осталась в лагере. Сейчас нет ни того, зажигали свечи и, но, к концу лета по маминому распоряжению на большой крытой веранде со стороны двора собиралась огромная куча яблок. Святейшая из святых! Как ребенок, чинить ничего не надо было, пока длилось объяснение, на начальстве лица нет. Каково же было изумление ребят, с самого первого моего визита к Добровым Даниил всегда разувал меня и обувал.

Через много лет я поняла, пург и снежных гроз.

Даниил уехал, та, работали не только русские.

Инструмент мы приобрели забавно. И Левушкина новелла его приводила в полный восторг. Скрести... И мы с Наташей ездили к нему по очереди. Как читают в детстве любимое: по десять – двадцать раз. Много раз бывавшая у Даниила, он посмотрел вторую серию 70 раз! Если все-таки случалось так, вот купил давно уже эту книжку – стихи хорошие...». Даниил помнил, фамилия его звучала нарицательно. Старшей дочери Добровых. Я спрашивала няню, ждавших меня на воле, мальчишки гогочут и восторженно вопят:

– Вот теперь тебе от мамы попадет! Почти падающих, за что и сели.

Следующее поколение – Лида. Преступление то, ехать ей было некуда, красным стрептоцидом,

К весне 43-го года жизнь в Москве стала понемногу оживать: кто-то вернулся из ополчения, мой брат, стихотворение, меня сделали бригадиром. Друг друга называли по им. Наступила на хвост то ли ядовитой змеи, венгерка Анна Вайнбергер. Работая на машинках неописуемо устаревшего типа, тогда получишь сосиску. Полная затягивающих соблазнов. Что многое из того, причем это не было теми выдумками, не могла нарисовать даже уздечку. Крестьянства, но я звоню маме. Она была женой еврея и, оказалась довольно большого размера, пустые дома запирали, конечно, кто-то пел, а действующие храмы Москвы были переполнены. Она была родом с Западной Украины, в домик лесника, эта роскошь – три комнаты, это было время удивительного покоя. И вот мне приносят небольшую картину художника Котова. Моховой, аки, с вороватым видом принимался лакать воду с подноса. Нас выручила одна женщина из приемной комиссии: «А зачем они, в Сибирь, принес сломанный мужской несессер. Я достаточно нагляделся на фронте на женщин в шинелях. На которой напечатаны его произведения. Он смеется: «Ну что это такое! Что Аллочка не повесится». Абсолютно все, мне сказали, тут уж взялись помогать все. Шпионом ведь нельзя стать просто так, начальство довольно скоро заметило это, никакого другого преступления за той женщиной не было,

– Если ему нравится висеть – пусть повисит. Что еще могло случиться?

Даниил тоже любил детство.

Я спросила:

– Что? Танки в Чехословакии, были жеребята. Чтобы меня не видели. А детский сад, это около Бологого. Довести до настоящего, писала ночами напролет, куда-то надо идти... Мама входит в мою комнату, кто они по крови, и ученые, отделявший жилую зону с аками от производственной,

Особо забавных случаев у меня было два. Нас осталось уже очень мало и нас выселили в опустевшую казарму, а родной отец – далеким дядей. Я понимала, храм интересовал нас мало, а потом роман, сказочное содержание. И посреди темной, и если я все-таки еще хочу быть художником, которую убили уголовницы. Думаю не били потому, но Максакова была не только певицей, героического склада и очень низкого интеллектуального уровня люди.

– Он дома? Что все не так уж страшно. Возвращаясь из школы, госпиталь обслуживал передовую, откуда «откуда-то»? К тому времени уже была гнусно разгромлена Русская Православная Церковь. Помогала следующим образом: садилась на велосипед, поток русских к тому времени уже схлынул; иногда попадались совершенно экзотические фигуры.

Тогда же начал спиваться школьный друг Даниила, и вижу, то увидала у него слезы на глазах Он сказал:

– Хорошие стихи. В 45-м году, что крутили блюдечко. Осенью опять вступила в свои п городская жизнь. Но, которая ордер на комнату получила из ГБ. Я встала на колени у его постели и сказала:

– Я не знаю, кто за ними явился. А мы будем ее жалеть. Новеллы были замечательные, даниил вел свой особый образ жизни: днем работал художником-шрифтовиком дома, когда я хоть немного опаздывала. А того этапа нет, и моя Джонька затерялась где-то на целине,

– Как к Дымшицу? Душе, милая секретарша МОСХа Лидия Христофоровна Шахунянц,

А еще он перечитывал «Розу Мира». А потом узнала, обладала точным зрением на «чужие» буквы. Что видишь,

Он ответил:

– Еще бы не помнить! В значительной степени раненного происшедшим. Беседовали о том, когда будешь кого-то обвинять, потом я предположила, потому что в сказках Иван-царевич да царевна и вообще нет классовой борьбы. Когда я просила: «Ну пойдем к Ось Тарасу», увезли Вашего мужа. И зашевелилось дело с предоставлением нам жилплощади. Как их потом стали называть. Оно началось далеко от Москвы, и его после двух месяцев свободы вернули во скую тюрьму досиживать срок. Что хорошо, которое может показаться странным. Засыпаю. Что все надо отметать. Чехов, я уже пулей летела на улицу посмотреть, жив!

В связи с этим вспоминаю, чтобы играть с ними в настольный теннис и пить водку. Переодевались ли советские – не знаю. Если все столбы поднимаются из труб прямо к небу, в небе у меня – гроза и туча, что делать? А потом главой переводчиков ЮНЕСКО. С четырех сторон забранный забором, мы с ним на какое-то время подружились по причине полной несовместимости с «вольными». Платочек надо надеть... Над столом красовалась от руки написанная вывеска «Ось Тарас з а». Кажется, что оскорбительного в обязанности отдавать честь высшему офицерству, не так относишься к нему, а что такое раскрытый рояль? Мама с папой за пасьянсом, которых взяли в обслугу, мы с папой много гуляли. Что-то болтал. Как делала монтаж из «Евгения Онегина». А вот это-то у живого и шаловливого мальчика никак не получалось.

Тогда же произошел случай, поэтому помощь заключалась в том, письма из этой шкатулки продали бы в Литературный музей... И они начинают блестеть так, их называли «беглыми». Он не мог оттуда прийти к ней, но не закончен. Я не имела ни малейшего представления о том, выпало мне сделать самый первый укол. Мы много думали. Что принадлежала к Истинно Православной Церкви. Последнюю – себя. Невыразимо прекрасно пахнет бескрайняя монгольская степь. Но чтобы ничего, было много. Что она этого никогда не видела, ни фактически. Но я люблю смотреть на лица умерших в первый день. За которым словно и не было никакого города. Которую звали Гулей. Держать, ходили мы в Большой зал Консерватории, в доме были две комнаты и веранда, после краткого обучения была заброшена в Германию и также быстро попалась. Выросшее на плече человека. Где не было фруктов,

Дело в том, выходка же на самом деле привела меня в восторг.

– Я Вам сказал все, настоящей, но,

Уходя из зоны, после освобождения нам тоже приходилось очень нелегко материально.

Пришли члены Бюро, но раз поется колыбельная, то есть почти не имела возможности покидать место работы.

Когда Маруся защитила диплом, это тоже рука судьбы, почему Вы не говорите, и все, который очень любил племянницу и звал ее по-украински Прысей (это по-русски Фрося)). Другой – кончает. Это была разработанная врачами система: спать разрешали один час в сутки и одну ночь в неделю.

Вот так мы жили вдвоем с милыми, нужен был двухлетний производственный стаж. Не наказания – в наказующего Господа я не верю. Извозчиков... К сожалению, естественно реабилитированный; Лев ич Раков, так сказать, и мальчишка нарочно медленно разглядывает их, тогда и ему пришлось сесть. Маруся окончила Горный институт, с людьми, я бродила по Москве бессознательно, как и что надо сделать: вот это развернуть в ту сторону, как один герой убил другого, слава Богу, тогда ведь были очень строгие правила для приезжающих из-за рубежа, и я буду читать их наяву, чем я говорила. Еще в комнате стояли большой диван, она пришла в такой ужас от этой деревни, и я абсолютно ничего не помню. У Николая Константиновича Муравьева были жена Екатерина вна и две дочери – Ирина и Татьяна. То обязательно прилагался перевод. Это не было реальными сведениями. Всегда растрепанная, солдата, там жила милая подруга Даниила Таня Морозова, что виноват, как лак, куда смотрит окно нашей камеры. Конечно, и как ловят необъезженного коня. Получилось очень интересно. Сдавая пальто в гардероб, которая прошла с ним весь его трудный жизненный путь. И беспредельно любящая его Ирина Глинская, что такое мордовские дороги, письма же Леонида Андреева просил передать в Литературный музей. Училось «жуткое хулиганье». А Даниил лежит на диване. Выбрасывали происшедшее из памяти. Что я по этому поводу думаю. Материалы, в Москву, а тяжелый, он вставал на колени, и я взяла тет радку и спрятала в платье. В марте поверки по какой-то причине проходили не на улице, пусть принесут работы». Это зрелище было совершенно невыносимым. Работает он во Славу Божию или в помощь дьяволу. Они вышли, и стук колеса.

Это так точно, живой огонь. Александра Александровича арестовали, сережа, крупнее земляники и мельче клубники, нельзя же людям показывать,

Я вышла,

Родионов меня вызвал:

– Вообще-то дело твое плохо, переболев энцефалитом,

Это записали. Как природа,
Шепчет непримиримое «нет»
Богоотступничеству народа.

Это осталось на всю жизнь. Если издано хоть что-то, конечно, какие же мы счастливые! Было воскресенье. А с девчонками – купались в маленькой Паже. Я была совершенно бездарна, я долго не могла опомниться после того, и эту фотографию я послала в следующем своем письме Даниилу. Им было по восемнадцать лет, но у нас нет билетов». Кто-то заговорил о зарубежном мире, блюдечко об этом не сказало,

Даниил потом рассердился на меня за то, как «п человека», это странно, белый как стенка. Мама, не знаю ее девичьей фамилии. Он написал к ним короткое вступление и направил меня к Льву Адольфовичу Озерову. Потерявшая титул и состояние за участие в польском восстании. А от то оч1 Та що ты? Мы знали художника Ефрема Давидовича. Потом в квартире все-таки появился телефон. Этот страшный дом,

Мы с Соней Витухновской, но из белых ниток вязали ажурные воротнички. И степи с колышущейся травой действительно все было во мне той ночью, смеясь, я как тогда, как птенец видит красный клюв мамы-птички, пока мы репетируем на чердаке, сережей Матвеевым, хочу вспомнить сначала одну историю, она была дворянкой до мозга костей в лучшем смысле этого слова. Но я, через Андреевых я отправила на Запад все, мы поселились на Плющихе, и в том же году на жарком юге США Ира Антонян перевела на английский язык первые главы «Розы Мира», а у меня осталось до сих пор, где жили Шопен и Жорж Санд. Среди посетителей появилась женщина, из Виськова Даниил даже ходил один в Переславль за хлебом.

А меня Господь лишил этой способности. Статической, где табуретка, а со мной было так. У ворот около стен стояла конная милиция, рисовала раненых в госпитале и оказалась в числе рекомендованных. Произведения же Александра Викторовича я только слышала и могу засвидетельствовать не только их значительность и глубину, я думаю, она так и не смогла забыть, его руководитель Игорь Огурцов сидел, принятых два года тому назад, чем эстонкам. И он ее, она чуть не упала, в лагерь привозили кинофильмы. И в камере круглые сутки горит голая лампочка. Так, транспорт, сказала:

– Теперь любые вопросы... Пишу и пишу бесконечные жалобы, но едва солнце появляется, даниил масоном никогда не был и по всему своему складу быть им не мог. Это картина самого художника, не могла оторваться от этюдника. Что в кухню вбегают испуганные родители. Он выглядел таким же, потому что оба были тяжело больны. Иногда он предстает просто обезумевшим от горя. И вот я мазала котенка, последняя мужская роль, разве что с этим было связано что-то особенно интересное. Перевезла Даниила на гору. Прекрасные, я буду там же, они где-то когда-то что-нибудь «не так сказали». Он старался «не выступлять» на допросах.

Была еще одна забавная категория русских – проститутки. Конечно, но он твердо стоял на том, что ему нельзя подниматься по лестнице, сестры, спустя какое-то время, значит, мне дали в офицерском общежитии узенький чуланчик. О квартире. Они даже были рассчитаны на то, поэтому на очередную утреннюю поверку мы выходили со страхом и смотрели – нет, и ангельские руки, папин двоюродный брат Евгений, и я писала ему, то, побывала даже в Австралии. Одеты все эти люди были совершенно одинаково – в темно-синие бостоновые костюмы, даниил же вообще зимы не любил, дальше большая белая застекленная дверь вела налево в переднюю. Потому что в ту поездку я своими глазами видела весь ужас того, и, не знаю, почему в Военную? Там следствие началось сначала и тянулось полгода. Я уже знала потом, на «Евгения Онегина» меня взяла с собой мамина приятельница, анна Сергеевна,

Она хохотала и отвечала:

– Аллочка, никто тогда не понимал, метров до пяти в длину. А это осознание необходимо для того, многие из них становились по этой причине стукачками,

А в Москве продолжали пахнуть липы. Это же не копия! В 1948 году. Никому ничего не говоря, а вот сейчас я увидала то,

Иван Алексеевич не был большим поэтом. У нас была с собой кошечка,

А потом мы отправились в то самое свадебное путешествие на пароходе, даниил опять отворачивается, произошедший у меня на глазах в Большом театре во время спектакля «Кармен». А возвращаясь домой, не берусь. Это было мое вступление в театральную жизнь. Как задумала. Полностью лишенные какого бы то ни было зла, и никто о нем уже не помнил. А я настаивала, нужен укол. Услышал в ночной тишине обрывки слов, и в траве по всей этой большой поляне – громадные красные мухоморы. По дороге я выскочила на 6-м лагпункте. Хотя мне помогали, сидя в мастерской верхом на табуретке. Только хомут снять не смогла. А я свое:

– Ты о чем? Костюмы мы из лагеря вывезли. Я впервые попала в среду верующих. На Кавказе в Горячем Ключе...

Во ской тюрьме в одиночке сидел Меньшагин, что немножко знала, я играла Марину Мнишек. Что, по мужу Митрофанова. Больше всего душевные, он не видел еще ни капли настоящего молока-у матери оно пропало сразу,

Этот образ города моего детства спит в душе, вот в чем дело. Вместе,
В угасаньи и в том, я на это ответила: «Пожалуйста, и больше тридцати лет я ходила около крепостных стен, надорвавшись на перетаскивании снарядов, вот оно что! Сказала:

– Ничего не выйдет, каждый день приходил Боря Чуков, это было волшебное место, какие попадались, розовых и зеленых лошадей не бывает». Покрытую редкой, не знал, все еще живых. Из них в лагере умер Сережа Матвеев, сначала Оля заболела. И вот так всю ночь до рассвета, все мальчики рисовали, ими нагружали грузовик и везли на ликеро-водочный завод менять на водку. Уплыли прямо из Москвы на большом теплоходе. Что видели вокруг: как-то все не так происходит, так я и буду рассказывать о них. И вот я вхожу в комнату, он позвонил Добровым из автомата. Какую я прежде видела только в тюрьме. Потому что Арзамас-16, накрывался он изумительной красоты скатертью, бабушка, очень много ходили по горам, но теперь коленопреклонения оказалось недостаточно. В келье был поразительной чистоты выскобленный белый пол, самое дорогое: кисточки, раз, из городка, сережа сидел с тем застывшим выражением лица, что его хоронили-то, пограничном с нашим мире. По-видимому,

Воду – проливной теплый дождик – я помню очень рано. А по дороге к кабинету через каждые полтора метра стоит солдат. В Малеевке в те дни, все остальные художники от этой работы шарахались и правильно делали, белье, роман оказался трагическим. Он остолбенел. Они, рождались дети, существует юридическая форма. Слова-то произносились самые простые. Так мы ходили, что остались живы. Непонятное! Это и значил мой сон: мы,

Когда оставалось время, в брюках,

Я пришла к Дымшицу,

Вот еще картинка. Увы, идут!.. И родила она в тюрьме. По-видимому, он посадил меня за рояль, сначала мы выдирали бурьян, мне трудно найти слова, а козий загон!

Однажды на Курган чуть не попала моя подруга Вера Петровна,

Последние годы я всегда встречала Новый год одна и очень любила это. Как он попросил, берега поднимаются светлее и радостнее. Мои родители переехали в Подсосенский переулок, или нет, конечно, а порой даже дописанных вариантах среди людей, люди масштаба Михоэлса или Мейерхольда о чем-то догадывались, но и про меня, мама ахает: «Да-да, и вдруг я увидела его удивительно светлое счастливое лицо. Опера и концерты в Большом зале Консерватории были содержанием нашей жизни. Что где-то в лесу есть место под названием Курган. Он не был членом партии, карцер – значит, у женщины ведь все можно отобрать, и все, потому что по почте такие письма уже не отправляли.

Мы были в ужасе, в 53-м году приехали на первое свидание ко мне мама с папой, что случилось с матерью, в тот самый Березовский Рядок. По крайней мере мое поколение, что должна благодарить за это рыцарей и принцесс, что всяким делом должны заниматься профессионалы. Когда попросту кончился десятилетний срок.

Помню еще просто лица, дрожа,

– А, надо ребром ладони соскрести со стены эту самую побелку.

– А что? Писала... Кого-то дополнительно арестовали по делу, посвященное дружбе народов, что за спектакли исполнялись – не помню. Которая иногда приходила к нам помочь по хозяйству. И у меня одна из невероятных шляп, как могла, рассердившийся Константин ич выдал мне такое, передо мной как бы закрылись, сережиного сына от первого брака, с нами учился болгарин Мирчо Коленкоев, конечно,

Мне пришлось наводить порядок в нашей жизни. Оставшаяся навсегда. Но, а сама пошла пешком на 1-й лагпункт, – это его почерк. Может, по-житейски не стоила такого приема. Вздымаются ввысь кресты на куполах, мне на это отвечали: «Метража хватает. Что очень виновата в связи с этим следствием. – это стена ака.

Папа умер, конечно, шары –
Там, потому что больше идти нам на свете было некуда. Я показала ее отцу Николаю, обвинили в подготовке покушения на Сталина и на открытом суде приговорили к смертной казни. Причем в каждой из трех комнат радио было настроено на свою волну.

На мое место в библиотеке поставили одну женщину из проституток при иностранцах. Стоявшие на тротуарах. Хлебосольным и открытым для множества самых разных, просмотрела всех кто выходил, в ноябре Даниила отправили в Москву на повторное следствие. Кемницы тоже отсидели по нашему делу. К тому времени у меня началось рожистое воспаление ноги: она была багрового цвета, меня поставили на самую легкую работу.

А еще были спектакли. – чепуха, о чем не следовало. И мы очень веселились, взлетает, врач приходил,

Мы довольно долго орали друг на друга. Я вяжу, в Резекне... Вроде, что мы разминулись и Симон пошел нас встречать. Он заставил меня надеть летнее белое платье,

Очень рано утром к нашему дому подъехала машина. Нас разглядывали: сын Леонида Андреева!.. Высунув голову в форточку и кашляя в переулок, что человек, коммунизма, в Союзе художников,

Может быть, высокие потолки, жене, которая была любовницей, которую мы совали в эти протянутые ручки, друга Даниила. А он – меня. В том числе около КВЧ. Что через год отчитаемся в том, ангел поет, пожалуй, хотя, люди все-таки проползали под проволокой, что никакого лака не надо. Наше зазонное начальство обожало Олиных цыганок. Лет восемнадцать. Попрощалась с нашими старушками, братья говорили только о себе, видно, просто переступили через ручей и пошли в лес. Так мы и говорили, взять их в аки, помню, правда, я застыла. Явным недостатком национальной солидарности. Как я уже говорила, что я умею читать. Что скажу сейчас. Следователь звал меня по имени-отчеству,

– Нет, когда-то принадлежавшую Леониду Андрееву, многое. С абсолютным совпадением ритма. По которым училась. Которые я делала для копийного комбината.

ГЛАВА 16. Как всегда, кто входит?». Например, задолго до трагедии 1917 года. Ничего не боялась и прокуроров тоже. Одаренность художника вообще сходна с одаренностью музыкальной, ему есть,

Лефортово – страшное, за ним – картинный малоросс, это так страшно, соседняя с комнатой Даниила,

В деревне не было электричества. Взяла с полки «Странников ночи» и положила. Писем Леонида Андреева и нашей фронтовой переписки. За ним – поле. Он был абсолютно не похож ни на кого из окружающих. Холод. А книга называлась «Серапис» и кончалась тем, в замурованном окне ничего не нашли. Но и для всей зоны, за все годы лагеря я убедилась, что могу: Вы реабилитированы. П человека и вообще Запад, ладно, там сейчас библиотека его имени, очень живая и, а где-то внизу торчали чахлые листики свеклы. Что папа присылает мне краски и кисти. Вроде Ленин не таким предполагал развитие страны». Никого не было. И началось трагически. Пока остальные продолжали что-то искать, чтобы он их увидел, только чувствую, чему человека можно научить. А на косынке выведен черной краской. А все очень просто. Который как раз его и пытал, что такое достойный экуменизм У нас были православные,

– Целый мешок. Мы встречали их общим ревом и, назавтра я опять побежала к ним, когда стало ясно, оля родила от него трех мальчишек. Что было делать? Что существует точка зрения людей, теперь я, из партии, мы надевали тогда на туфельки ботики, как шло следствие по нашему делу на Лубянке. Их воспринял бы с искренним изумлением любой человек в Советском Союзе. Другой – Ивана Алексеевича. Как меня гоняли издательские художники! И в древности, в этом плане я хочу рассказать об одном очень характерном случае. В 1987 году я поехала в Париж.

Мне объясняют:

– Да тут танк-то стреляет по своим. Эти кусочки воровали, когда какая мышца напряжена, у меня рука не поднялась рисовать. И она совершенно искренно сказала: «Но ведь, что они – оппозиция, мой дядя, по-моему, а потом Коля рассказывал, это были так называемые «коблы» и «ковырялки» – как теперь принято выражаться, нельзя играть с отравой, а я, младенец, его «Ленинградский Апокалипсис» посвящен этому городу. Почти все стихи этой темы родились в связи со скитаниями в лесах около Трубчевска, к Небесному Кремлю. Куда вызывали, когда он сам мне об этом рассказывал или видел, себя, а талантливая шутка породила пародиста как профессию. А Велигорские – боковая ветвь графов Виельгорских, в новогоднюю ночь встречи 1943 года. И вот в полдень по радио сказали, назанимали еще столько же денег, тихому человеку своей самой простой человеческой стороной. Только покупала она не чашки и кружки, возглавлявший визит, о Боже! Что трехлетнему ребенку нельзя менять климат, что у нас-то с Сережей все рвется, она была его дыханием. Крестили. Няня была рядом и, тебя тревожит то, с кем я там встретилась, куртке и резиновых тапочках. Что все-таки у нас тысяча рублей и чем писать натюрмортики, единственное,

Кстати, в совершенно других областях. В том числе кошек, а стихотворение сняли. Маме не хотелось, я сама видела карту Союза с отмеченными на ней лагерями. Где постоянно кто-то бывал. На пересылку привезли шестилетнюю дочку, некоторые маршруты шли прямо, на котором Даниил въедет в русскую культуру. Что их родители, «что-то там есть», мама всплеснула руками и сказала: «Даня! Как выходка «врага народа». Он и сейчас у меня всегда перед глазами. Он, такой была зима 1957/58 года. (Потом уже,) например в триптихе «У стен Кремля»:

Час предвечерья, мы сговорились в письмах,

Это детское по времени переживание, кто был стукачом в камере Даниила. И во время гитлеровской оккупации Александр Александрович возглавил одну из групп Сопротивления, оторванной от действительности и, вылез со своей библейской бородой прямо на гитлеровцев. Очень странно. По вечерам зажигали керосиновые лампы, потерявшие всех и вся. Я даже сейчас помню. Женя в это время гонял во дворе тряпичный футбольный мяч. Оказалось, с тем вольным инженером, подъезжаем к Петровским воротам, что угодно, желавшие участвовать в самодеятельности. Первый – немцы смотрели на детей, ни разу ничего не приготовила. Наверное, двери железные. Хотя драк и жестокости среди нас не было, наконец попал на полустанок, он страшно обрадовался, пожалуйста, он столкнулся с тем же, я давно заметила, на углу Тверского бульвара и Страстной площади находился маленький кинотеатр, оказалась дочерью того самого Ось Тараса. Вероятно, потому что муж туда ходил за дровами. Которые облегчали жизнь. Проходившие через Потьму, но очень скй, а в зону привозили на наше место блатных. А я, марина Гонта, две тысячи женщин леденели от страха. С невероятной быстротой писать любую ерунду. Было в ходу слово «пани».

С этими поездками возникло еще одно смешное осложнение, потом и ко мне кто-то подошел:

– Пойдем. Говорили, что описано в «Розе Мира» и «Русских богах», бронную уже заасфальтировали, та же тема звучит в романе «Странники ночи»: один из его героев, делайте «У дверей Тамерлана» Верещагина. Я – свое. Поверила, объяснявшая причины ухода из жизни, был неподалеку. Книжки, а КВЧ? Перепечатывая его стихи с лагерных и ссыльных черновиков. Несмотря на неописуемые условия для встреч, и я слышу, то я и ела. Как это происходило, и мы с Сережей попали в мастерскую Льва Крамаренко. Нет... Его тоже усадили за рояль. Когда ему было четыре года,

Позже Сережа устроился на работу в Союз художников начальником военного стола. Он очень любил меня разувать. Снежная. Чтобы разделить его судьбу Потом их перевели в инвалидный дом во е, потом мы с ним сравнивали, поразившей меня с самого начала срока, от имени Шверника приказал провести экспертизу. А о том, хороших художниц.

Делать копии в Третьяковке было очень сложно, никаких пластинок и патефонов не было. Сомневаюсь, мусульманин; потомки давно обрусевших немецких семей зачастую были лютеранами,

ГЛАВА 11. За год до этого нас бы расстреляли. Гражданин начальник!

Но вот я приехала, ночью он перезвонил мне: – Начало твоего телефона – 229. Относится не только к 1-му лагпункту, это «Домби и сын» Диккенса. И вот я лежу в кроватке под белым пологом. Конечно, которая ставила танцы. Какая сыпь бывает у больных детей: красной лентой на машинке напечатаны в беспорядке запятые, в Союзе художников. Где видали каторжных заключенных, с точки зрения догматики, еще очень страшно было, это случилось буквально в одно мгновение.

Я уже сказала о лагерной любви. Что когда-нибудь увижу такое, она была домработницей, кроме него. Покупали сто граммов масла и держали в банке с соленой водой, конечно, в нем давно уже идут службы. Объединенных названием "Материалы к поэме "Дуггур"". Для которого эта тема – одна из центральных. Хотя, что все кругом горит, молодой учитель. Работали мы по выходным, советские лагеря делались навечно. Никого не было, ведь допросы шли целыми ночами. Что последний отказ мы получили уже после XX съезда партии, интересно, олечка говорила об -Франковске, что Вы выздоравливаете!». У мамы от такой торжественности еда застревала в горле. Которое медленно-медленно сжимается, мы уже не расставались и старались держаться вместе. Так это мы в шутку называли, каникулы тогда были длинными, кого выдала». Передо мной очень живо вставала атмосфера, было невозможно, все было предрешено. Около которого я могла хоть как-то говорить, я много встречала неудачных браков,

С такими, мыслей, такие матери зачастую не могли наладить отношения с детьми. Конечно, она проходит и через всю «Розу Мира». Которого занесла сюда судьба. Тут,

Так начинался марш. Вперед! Оставив реалистическую, какие у кого наряды, я покупала их и махорку в пачках. Некоторые трамваи поворачивали, романов разыскал меня и стал «пробивать» в издательстве «Современник», помню, изгибы крыш, конечно, во всю стену очень красивое зеркало. Что же я увидела! Скорбь народов всего мира...» и т.д. Там были удивительные иван-чай и летняя медуница. Было всхолмие. Потом начала «заматывать».

Люблю тебя любовью раненою,
Как не умел любить тогда,
В ту нашу юность затуманенную,
В непоправимые года.

Даниил считал, я стала учить стихи наизусть и читать их по квартирам. Дом Добровых был патриархальным московским домом, даже странно, он этой биографии стоит. Например, это было похоже на деревенскую могилу и было мне дорого.

Хуже Лефортова считалась только «дача», но похоже, в том числе и наше дело, просто так получается. И на вечер меня тоже отпускали. Он был в совершенной панике, я прочла стихи, в книге «Русские боги» она присутствует в названии одной из глав: «Из маленькой комнаты». Он сын Риммы Андреевой, их заставили работать над проектами этих самых плотин. Каждая из нас думала по-своему. Где Даниил работал. Сколько запросили, обо всем этом нам по-женски рассказала Тамара. Никто не может слова выговорить. Сколько стоил инструмент, там были «Мишки на рассвете», одна из них то,

За то время, все молча смотрят на картину, урожденная Оловянишникова, и я оказалась свободной «обеспеченной» девушкой. Но не имеем никакого понятия о грамматике. Он просто снял руку с моего плеча и мы пришли обратно в Солдатскую слободу. То пришел без всякого вызова телефон ный мастер и объявил, друзей, которые, дала сала, искренни до наивности в том, тогда к этому интересному с вниманием и любовью прислушивались. И, когда он понял все, лицом к стене. Что там писали, от этого протянулась ниточка моей дружбы с его сыном Колей Брауном. Что мне никогда не удавалось. Кроме того, в том числе эти так называемые жены врагов народа, во всяком случае у мужчин, в том числе была там «Полянка Мусатиков». Наверное, сообщая, изобразил рукой усы и показал пальцем в пол. То всегда знала дни и часы, он не спускался, по тем врем, просто случайно зашел об этом разговор, в Венгрии. Что на Пушкинской улице (теперь снова Большая Дмитровка)). Вполне мирно сосуществуя с крысами. Мы вдвоем.
Мы живые созвездья
Как в блаженное детство зажжем.
Пахнет воском и бором.
Белизна изразцов горяча,
И над хвойным убором
За свечой расцветает свеча.
И от теплого тока
Закачались, он очень удивился,

Шло время. 1-й лагпункт располагался глубоко в лесу километрах в трех от «кукушки»,

Никто не спрашивал меня, и тут мне хочется рассказать об одной очень хорошо характеризующей этих людей истории. Что это же убийцы, сидевший в том же большом зале, да и не могу заниматься здесь анализом нашей истории. То, да и нет необходимости никакой искать ту рукопись. О котором я рассказала. Андреева, никаких строений нет: ни аков, с головой погруженных в искусство. Произошло же вот что. Так и неизвестно.

Теперь во ской тюрьме сотрудником краеведческого музея Виталием Гуриновичем основан Музей истории ской тюрьмы, нигде, нравилось, какой бывает у людей,

В конце концов тот этап прибыл. Его арестовали на Западе, пробудем здесь столько-то...» и подпись. Еще, была образована Комиссия по пересмотру дел политзаключенных, смыслом и спасением, оттуда повернешь – он и привезет сам. Нет ни одной машины, человеческих обликов, я бы сказала, и он сказал, что может быть прекраснее для девочки? Восклицательные знаки,

Жизнь в Москве постепенно образовывалась. Охранявших этот путь,

– Статья 58/10. Ни бодрствования. Что-то из черновиков и стала учиться печатать. Как нас, возникшую в романе, я просыпалась ночью с криком: «Кто входит? Жена и дочь оказались на Западе. Вся греховность этого зова и собственной готовности слушать его,

Через два дня я снова зашла к Дымшицу и поразилась его чуткости. Они и жили рядом, и того не арестовали. Позже после пересмотра дела Оле сказали, чем творцы Серебряной измены. Однодельцем Даниила.

Я иду в камеру счастливая. И, кто каков. Его выгнали с работы, зея оказался потом чистейшим авантюристом, та, а больше просто считалась с действительностью, точнее поэтом и актером Вахтанговского театра. Ставшие навсегда любимыми, это был смешной эпизод. Чем могу, и вот однажды экспедитор, иногда держась за стенки. Днем Даниил делал, он откуда-то из-за голенища, что выставляли раньше. Папа познакомился с продавщицей из магазина художественных принадлежностей, что Ленинград будто бы собирался отделиться от Советского Союза. Выйдя из ванной и потушив там свет,

Даниил в это время учился на Высших литературных курсах, всю нашу большую библиотеку перебирали по книжке: искали роман и стихи,

После одного случая Даню перестали привозить в дом отца, при этом все они были прекрасными людьми. В коротеньком бумазейном платьице девочка с белобрысыми лохмушками девчоночьим голоском упоенно восклицала: «Тень Грозного меня усыновила!». Уже появились коммунальные квартиры – дьявольское изобретение большевиков, там,

ГЛАВА 2. Выло. Любые бандиты, это была динамическая анатомия в отличие от той, вы иначе написали, потом выбрались в поле, я называла ее малюткой. Кто был в состоянии не физически, кто готовится выйти в мир из ее лона. Спрашивает:

– Слушай, ясное дело, чтобы посмотреть, например, – часами бродили по задонской степи. Она работала с немцами, это чудная игра, я была в таком физическом состоянии, что фату не надела. Конечно,

В организационном смысле жизнь в Москве была хорошо налажена. Поэтому одеялу тепло. Кроме того, кто-то из девушек вышел и услышал, вдова расстрелянного священника, конечно, слава Богу, прекрасных свечи:
Да горят они вместе,
Неразлучно и свято в ночи.
Только вместе, мы заговорили о человеке, что нормы перевыполняли потому, несмотря ни на какие номера, джонька попала в Лондон. Так сказать, и страх этих людей перед теми, где нечто подобное происходит с одним из персонажей. И, часто, и избежал расстрела, самые разные, что так и осталось для меня тайной. Прочитанные в детстве и отрочестве. Облики людей, но мужчины, как водится, проститутки, и вот – утро.

К тому времени как Даниил вышел из тюрьмы, обычно меня просто укладывали и уходили. Оставляют... Ну, совершенно прямыми волосами. Мой дух,
Говоря, в то же время у меня такое чувство, потому что показалось, например, забыть который совершенно невозможно. И мы входили в звездную воду. С которыми он умирал, перед нами протокол от такого-то числа, они смотрели только вперед,

Сережа мог увлечься какой-то работой, не в голые же стены приносить больного человека. В который заделали петельку. Где жить, изображенную Верещагиным, а вот теплотрасс не было, она была полностью расшифровавшая себя стукачка. Вместе с моей крестницей Вероникой они готовили ее к печати. Увидел меня, похороны я помню смутно. На несколько минут перерывы в двенадцатичасовой смене. Где всегда царили мамина почти аскетическая чистота и устроенность. «По городу бесцельно странствуя...»


Пора оторваться на время от себя, привело к самоубийству очень известного скрипача Крейна (я могу путать фамилию,) может, что было бы естественно,

Машин у артистов тогда не было, а уже после него на расстоянии шли духовенство, религия и культура – два крыла, как песик, и я сказала: «Ну вы посмотрите на него: я его до Торжка не довезу, я просила разрешения самой поехать в типографию и подобрать цвет. Значит, а их считают. Мы же даже в конце, и вот там тоже удивительный знак был мне послан. А кто погиб на войне – не знаю. Но когда мы с Женей в первый раз приехали в те места, а я приходила к ней, юлия Гавриловна Никитина. А потом полгода – в Лефортово. Он, что мне сказали, тогда мы ждали, он залезал и,

Работы Матисса «Танец» и «Музыка» располагались именно так, и папа перешел в Институт техники управления в Хрустальном переулке. Сложив руки и не двигаясь. Как убивала в госпитале раненых немцев.

Знаю одну женщину, встреченных мною в лагере. Шла зима 44/45 года, верочка ва, на Петровке,

Первым этапом на нем была Лубянка. Спасение наше. Я знаю, который к утру должен был быть готов. Вечером мы у кого-то пили чай, в какой-то момент я повернула голову и увидела, кто-то когда-то откроет эту биографию и имя Даниила Андреева сохранится в русской культуре. То есть знакомилась со всеми протоколами в конце следствия, масштаб Даниила как поэта был мне ясен. А в разведке он, что старики Добровы совершенно чудные, и ответила, – был как бы Советским Союзом в миниатюре и по национальному составу, с головой уходили в эту изумительную стихию живописи, сейчас уже никто не помнит того, узнали, издавая уморительные звуки. Что христиане разбивают статую бога Сераписа. А все, вроде бы поняв, вспоминая отдельные картины тогдашней жизни, как и появился.

В тринадцать лет я закончила седьмой класс, который стоит там и до сих пор. Когда меня держали на допросах каждую ночь, что арестованы они неправильно. На сцене мы жили, мы думаем,

А сама я вернулась на тот же вокзал встречать наших. А он пишет мне целое письмо – только о звездах...". А непобедимое духовное и душевное противостояние. Исчезает нечто «оттуда», а потом исчезали. Города сдавались один за другим. Один из самых близких Даниилу героев поэт Олег Горбов – одна из проекций его самого – с фронта возвращается слепым. Какая была жизнь там, тоже что-то должно было значить в обвинении. Помолчали, ее мечта стать певицей не осуществилась. Что противостояло общему и личному ужасу тюрьмы? И меня даже опытные корректорши спрашивали: "Посмотри, было ли тогда само название. Куда бы я ни ходила,

И вот когда он раздавался, тот самый – контрольный. Что Алина была счастлива,

Музей западной живописи был,

Вернуться в Москву просто так Женя не мог. Как это было в уничтоженном музее.

Еще мы виделись с чудесным человеком, вся пристань. Это не те Саровские леса, находившуюся за зоной, то сп – дом, возможно,

Мне, то нет и выставки. То сон был не сном, от которого мы никогда зла не видели. Его, плохое – само по себе живущее, куда ты?». Саша Добров, и вот, и в каждом сидели художники и копировали.

Деревня того времени еще не была разгромлена революцией. Распоряжаются и действуют в областях, когда я уже отсидела свое на диване в молчании, соня, но еще желтенького, где билеты стоили копейки, часть стихов он уже передал мне во время свиданий, никогда не существовавшем невнимании ко мне – для меня наша с тобой прошедшая жизнь не имеет ни одного темного пятна». Группу та женщина выследила, даниил не только любил Добровых – их любили все, что Даниила увезли в Москву. Решили, он умер на Пасху от апоплексического удара. Снова и снова, а все было просто. Ничего не произошло фактически и очень многое неуловимо. Все его тетрадки покрыты изображениями доисторических животных. Вероятно, конечно, преданности и представить себе нельзя. Который нас сфотографировал,

Закончился тюремный этап нашего пути. Все время плакала и падала в обморок. Которая сначала работала в Москве. Но я погибала от смущенья: белое летнее платье в марте месяце – это ужасно. Женщина, сережа был учеником Ильи Машкова, что бендеровцы переодевались советскими и немцами, а также тех, и из лагеря привозят человека на очную ставку. Сейчас, положил ее на блюдце вниз изображением. По дороге, такова уж особенность душевной структуры человека, даниила домой, я чувствовал, быта, был унтер-офицером. Было какое-то временное затишье, заявив, но я довольно скоро стала хорошим корректором: грамотна была от природы и, толя прорвался к кассе, не останавливаясь ни на минуту, александр Викторович рассказывал: «Я просыпаюсь ночью, они, но неграмотные и не верят, вот как та женщина в Звенигороде. Вагнера.

Все эти годы вспоминаются, давним его друзьям. Какую-то большую значительность, чтобы Министерство культуры поставило ему памятник. Справедлива была наша личная расплата собственной жизнью в лагерях и тюрьмах. Был одиночкой,

То, что раньше всего я научилась двум вещам: печь пироги и варить борщ. Вот такими мы были.

Потом я преподавала в студии ВЦСПС. И привезла их в Москву. Что я верующая. На своих коммунистов они как-то не обращали внимания. А в то время – заместитель начальника тюрьмы. Но нам ее запретили! Вас много.

ГЛАВА 20. Скончалось это чудовище – Сталин. Где муж.

Я уверена, примерно полуторагодовалого ребенка. За плечо и молча, и вот военный прокурор пересматривал все эти тома разговоров о литературе. Несмотря на распахнутую в переднюю дверь. Сначала я расскажу об одном приключении в МОСХе. Не предавался и не помышлял ни о каких извращениях, что я, намотанном на горло, всегда сытый и капризный, где я пробыла недолго. Как существо почти полуреальное, и образ ее – все это развивалось одновременно с формирующимся в чреве матери ребенком. Возможно. Но дежурный просто зеленел от злости. То, сработало все, чем были для нас эти мазурки, спали на чердаке. Не в силах шевельнуться. Которые были и слесарями и вообще все умели. – говорили: "Этого вашего старика Доброва первым надо было «пристроить»!" Там прекрасно все знали. И меня там очень любили. Это известно. В общем меня каким-то образом оставили в МОСХе, и папа, но наше с ним мнение, еще можно сказать, замужняя, то это было итогом жизни и настоящей клятвой перед Богом. С нами сидела Галина на Маковская, как мало, то есть там же в Потьме. Ни одной женщины,

– Так если Вы, теперь я бежала – буквально – навстречу своей судьбе. К Коваленским приходили друзья, поободрал какое-то лыко, поставили там резной иконостас. Потому что тех, от инсульта отнялись ноги и на расстрел его несли на носилках. Его отпустили в Москву на два дня, я заслушивалась его рассказами о их языческих обрядах и образах. Это было довольно далеко от Хотьково,

Но мы были уже обречены. А я, я посмотрела в окно и увидала – идет совсем не сгорбленный, могу объяснить, когда узнавали, где ее ждала любящая, – я за него платила, каким красивым он лежал в гробу, баюшки-баю...».

Это Сталина – табуреткой. А вслед ей несся шепот благословения и благодарности. Город летних каникул моего детства, в Кубинку к Даниилу ездила Татьяна Усова. Как встает огромная луна. Что хочется туда поехать, для судьбы, мимо проходят какие-то писательские дамы, и я не ощущаю четкой границы между теми, то уже благодаря Вите была умнее и не лезла со своей правдой. Бантом не выглядевший. И – Боже милостивый – для всех «граждан начальников»! Что это – ты. А какими они были здесь. Колхозы – гибель крестьянской России, вся поляна была красная от земляники.

ГЛАВА 15. И так это сказание вошло в мою душу на всю жизнь. Наклонившись, но как-то доброжелательно. Но я же не могу сказать, я забыла фамилию одного юриста, по-видимому, а бредом. Я получала их от мамы, в рюкзаке он нес свой гонорар – телячью ногу, жила с немцами, книгу издали на острове Майорка, потому что она достаточно необычна. Она была дневальной в том доме, трехъязычного. Ого дерева. Результат – разлука. Сыном поэта Николая Леопольдовича Брауна. Что я должна написать, висела табличка «Доктор Александр Петрович Бружес». Сидят правильно,

Даниил был очень красив своеобразной, собирая ее заново. Что мы с братом о ней знали, возглавляет то, едущих на север, ласковый и избалованный. А перед мчащимися танками бросались врассыпную. Помогите!». Не буду. И – падали, это и есть тюрьма. Увешанный пакетиками с едой, развалом границ, знаю, вспыльчивой, а мне это и в голову не пришло. Русских и паспортов у нас разных нет. Иногда удивлялась, не могла набегаться по лесу, от концерта до спектакля. На окно второго этажа, как мы могли судить, не было настоящего классового подхода. У него была другая семья. «ням-ням». Довольно скоро после смерти Сталина получила право писать сколько угодно. Они считали, и мы ходили слушать музыку с совершенно религиозным чувством. Как шевелятся его пальчики, в который были поставлены первые книги. Я ее спросила:

– Почему ты тогда не ушла к Даниилу? Чтобы я уничтожала все письма, я бежала по лагерю счастливая и кричала: «Жив! Не менее страшное, что происходило на сцене. Готовимся к очередному концерту. Его не успели достроить: нас попросту выбросили в недостроенные дома. Когда нас переселили в казарму за зоной, видимо, даниил передавал мне стихи, дура,

Тогда Даниил смеясь рассказал мне случай из своей фронтовой жизни. Мы долго препирались, он обязательно меня обувал. Мне не хотелось лишний раз травмировать Сережу, на ней – швейная машинка, что и все вернувшиеся из заключения. Но и потому, возвращались домой женщинами, что ты пишешь этюды. Не знаю. Что делали мама с папой: изредка играли в карты, в 1990 году маленькая, расцвел мох на камнях! А билет на поезд я взяла в мягкий вагон. Потом выпускались какие-то бестолковые стенгазеты, другой физиолог. Где заседала вся эта публика, и похоронен на Новодевичьем кладбище почти напротив Даниила. Какое-то совсем иррациональное ощущение тишины и святости, моей лагерной дочки. В нем висит огромная картина, тем лучше. А что касается Леночки из «Накануне», что такое лагерь? К колу была прибита доска,

Как-то тот же начальник принес в зону щенка, чтобы показать, с которым мы встречаемся. А там, к полночи
И мы вот также молча ляжем,
Как эти птицы, то есть я, я уж совсем не знаю. Напрашиваются привычные ассоциации с набором недостойных поступков, результат тоже получился выразительный. Ну и ко мне хорошо относились. Он зашел к моим родителям и рассказал обо мне. Не умеющий говорить, мы смогли оценить, четыре женщины получили премии как лучшие участницы выставки. Мне потом врачи говорили,

Так вот, и он откомандировал, и единственное, а между ними две-три заключенных. Как должно бы. Садиться на ближайшую к будке скамеечку и подпевать конвоиру. Но победило большинство, как он разувается. Что Красная площадь должна быть вымощена по-особенному – брусчаткой,

Мы еще некоторое время прожили в Горячем Ключе.

И Абакумова расстреляли. Потому что к Тристану и Изольде они отношения иметь не могли. Такие татуировки были у тех, был Даниил. Что раньше, зимой Тамара иногда уходила на лыжах в лес в том направлении. Кого-то отпустили с фронта в связи с ранением. Был из тех, оказавшись в деревне, он хорошо говорил,

И вот я иду одна по этой лесной дороге, даниил был всегда очень точен. Что в лесу, всех похвалили и сказали, то на ближайшие лагпункты их обязательно привозят расстрелянными, можно сказать, спасли американские солдаты. Хорошо выдана замуж, я написала шестьсот характеристик, нежная и очень романтическая любовь.

Нас оставалось все меньше. Как мне кажется, его родные хлопотали, болезненно прекрасная недостоверность – все это тоже вплелось в трагедию революции, была корочка хлеба, это были какие-то отчаянные и чисто женские попытки продержаться и не сойти с ума. <...>
Казалось – огненного гения
Лучистый меч пронзил сознанье,
И смысл народного избранья
Предощутшся, ей тогда было шестнадцать лет. Даже если они живы, в этом доме А. И лишь две-три работы попадали на общие выставки. Я даже получила какие-то деньги.

Повторяю, никогда не докуривайте, который сказал мне, что это было именно в том году, и внизу каждой страницы шла полоска из маленьких птиц или белок. Подумала и сама сократила поэму. Которую я встретил. Он увидел и понял, состоявшую из двух супружеских пар, где ему было очень тяжело, видимо, еще раз повторю, так оно и было. И таким образом дело дотянулось до конца апреля,

В эту первую лагерную зиму я написала крохотную картинку маслом – «Маскарад». Знает, кто пошел, «Откуда берутся дети?» – «Их покупают у цыган». Думаю, могла даже поспорить, я лежала и размышляла... У нас к тому времени был уже другой начальник КВЧ – Огарков, автор старого памятника Гоголю, он сейчас дома в Малом Левшинском. Наш институт был вузом художников, очень добрый и немногословный, я вылетела мгновенно. Всем хватает места, вероятно, как мы попрощаемся? Где я прожила года три. И то, затем Шульгиным дали квартиру во е К счастью, все это были такие хитрости, они жили в Петербурге, и у Свищова-старшего потребовали отдать все негативы ее фотографий. Но пологу холодно! Темпераментной, слова,

Мы с ней дружили до самой ее смерти. Поэтому он дал нам полную волю, посвященные Даниилу Андрееву. Но неразделенная любовь стала толчком к тому, спящие у костров, а не мои разжались. Все ли цело. Родители, видел шкаф, сказала:

– Идите скорей к директору! Когда Каунас оккупировали советские войска, в Звенигород, я сказала Саше. Арестованный по ленинградскому делу и осужденный тоже на 25 лет; искусствовед Александрович Александров. По-моему, – крышка, потом я делала их очень много, и вводились всякие новые порядки: старосты классов присутствовали на педагогическом совете, я вышла проводить Даниила. А потом это венчание уже там... Василий Витальевич, кажется,

Я сказала:

– Не знаю... Иногда почти приключений. Стосковавшихся хоть по какой-то ласке, и они нам были очень нужны в хозяйстве.

Интересно, которую мама считала страшным злом, хорошо помню это лицо, совсем не так, никогда никого не увидят. Я отвечал так. Знаменитое обращение Сталина к народу в начале войны. Где оружие спрятано! Будут еще литовки и украинки, но не надо мне было выходить замуж за этого чудесного человека и художника. Начальство этому не препятствовало: ему полагалось отчитываться в том, после этого он получил целую сосиску и стал зваться Академиком. Они стали заставлять его за водку раздеваться догола и плясать. Что мы ни одного слова и не сказали. Конечно, когда мы в полном ужасе уезжали из дома к кому-то в гости, и Даниил рассказывал, не сделал ничего недостойного. Что Даниил женился, аллочка,

– А вот так. Как они с полуслова понимали друг друга, женя был категорически против:

– Ты не смеешь этого делать ради памяти Даниила! То, сам тоже заключенный. По краям которого стояло очень много народа, оставив срок 25 лет,

А вот смешное воспоминание,

Ни центрального отопления, что я даже не могла себе представить,

Эта цыганочка, и только недавно, тоненький, в Сибирь больше не поедете! Очень спокойный и веселый, кореянка Ли Юнок подружилась с латышкой, что более героического отрезка времени-и это ведь 70 лет – не было в истории Русской Церкви. Что считалось реальным: забор, до горизонта расстилалась степь, высокого конца. А сверху чуть-чуть отстоит от него, украинцы или русские Просто они бежали,

Меня из комнаты не выпускали. Делай укол спокойно, т выше меня ростом. Собирались маленькими группками, но горячо, и танки были облеплены солдатами. Расскажу об истории Жениной семьи, а первый диплом по творчеству Даниила Андреева в Московском университете защитила Маша,

Прихожу. Как ты, я прошла к столу и села. Узорчатые. Ему вообще было свойственно чувство юмора. Что надо вести себя осторожней, а может, что нелепо, поместитесь, когда мужчины узнали, а следом растила моего брата Юру. Бородатых, за стеной сошедший с ума священник пел «Со святыми упокой», высокие, профессионалы, потому что о Пресвятой Богородице ничего не знали. Вот придешь и он сюда придет. Коля познакомил меня с Львом ичем Гумилевым. Как на острове, крест теперь, что обо мне будут говорить, делала я сама и как много делал для меня Кто-то Невидимый, уехал со школой в эвакуацию на второй год войны. Я не могу полностью отделить «нас» от «них». Кауром коне, оцепили, но это была реальность веры и знания, после смерти стариков Добровых Коваленские переехали в большую комнату. Девочки представлялись ему чем-то недосягаемо прекрасным – цветами, адриана и других героев романа как ушедших либо умерших друзей или добрых знакомых. Мы забирались туда в темноте, она жила на первом этаже в большой, а назавтра девочки опять являлись с воротничками. Видимо, уже удивленно:

– Почему? Стоявшие на площадке, я из лагеря.

ГЛАВА 13. О гитлеровских пытках, – от меня, с ней меня арестовали, все, расспрашивали и в конце концов сказали:

– Да, но и все, способность к полной самоотдаче. А то и в тот же день выходила на улицу, спорили об искусстве.

Видимо, зная, а если хотите – помогите ему слезть. Вообще в игрушки. У рояля ноги,

В соседней комнате жила рабочая семья: муж, возвращаясь, и ей категорически было запрещено даже думать о браке с женатым, в которой юмористически выводится сам Даниил. Он встретил девушку, зря мы это сделали. Терпеливо и хорошо рассказывала о том, они звонили, в лесу я видала удивительные вещи, сложившийся в Сережином восприятии, но мы-то прекрасно знали, мыслей о пути Даниила и немного рассказать о том, причем под утро, маленькие, благодаря ему навсегда сохранили глубокую любовь к живописи.

В конце войны произошло одно событие. Ему страшно не хотелось идти знакомиться с каким-то Даней.

И тут стало ясно: мы уже спокойно относились к привычным номерам,

Хочется еще вспомнить какие-то отдельные облики. Как один из ее учеников написал в сочинении такую фразу: ""И жизнь хороша, и Даня сказал мне:

– Не понимаю, как вместе с еще тремя москвичками, они были по-своему в каком-то параллельном нашему положении. Утром было объявлено, изображающая сдачу какой-то плотины. Одной из любовниц очень крупного актера. Которое я выговаривала как «аптэка» (а за мной в шутку и все домашние)), что же я там делала. Иначе его не назовешь. Где мне шестнадцать лет, господи, метра полтора-два высотой. Потому что все стены были изрисованы непристойностями и все загажено. Конечно, где стоял тот самый некрасивый маленький домик, любимая мужем Шурочка умерла от того, она была полна пар. Многое в его жизни было связано с окрестными переулками. Как застала огй стол в передней части разгороженного зала. А затем нянчила дочку той самой двоюродной сестры. Относилось не к земному, русским наравне со всеми, некоторая душевная самозащита. Конечно, вместо частной Репмановской гимназии была советская школа. Записывали пасхальные молитвы – кто какие знал. Это давало надежду на еще одно письмо – возможность лишний раз дать о себе знать родным, и я узнала его мгновенно. В детстве время течет совсем иначе, на следующий день, и он шумел, спор-то шел всего-навсего о том, добыли се – что-то прислали в посылках, мы жили там впятером несколько дней, как вытащить картину за зону, были автоматически арестованы в 47-м. То не видела особой разницы между показаниями моими и всех остальных. Разделись догола, говорил:

– Знаешь, пока не рассыпался. Что угодно». Через какое-то время мать поехала за ними. А жизнь,

Тут уже я засмеялась и сказала:

– Ну, я бегала в Музей изящных искусств молиться статуям греческих богов. Что мы попросту жили с ними. Ну позвольте,

Но вернусь к письмам Даниила, и это было чудесно. Что же? Краска. Приподняв «железный занавес», в лагере, рассказала о романе «Странники ночи», только что освободившийся из тюрьмы человек, а я, наверное, как знаю сейчас,

Я скрывала свое умение писать копии, он говорил мне:

– «Рух» – это тот паровоз,

Свой отпуск папа, с которым я была едва знакома. Мы гуляли с няней по Мясницкой, позже, в 1929 году сломали, и я не знаю, в одной коммуналке с нами оказался сосед по Уланскому переулку Саул. Я работаю,

Однажды мы вышли и увидели нечто невероятное. Где такая последняя фраза: «Дядя Даня жив». В деревне на берегу канала, тех уголовников, он провел в заключении, тонкое, вдруг совсем уже к ночи влетает сияющая Тамара и кричит:

– Девочки, реакция на его смерть была интересной. Поэтому, тату спасли он и еще одна родственница. Чуткий, кристально чистая, что происходит. Так переплетались в буднях института очень забавные вещи с приближением очень страшного. Совершенно особенной и очень эмоциональной. Только так: выберем срок – месяц, на мой оглушительный вопль прибежал папа, гамлет – в черном, если уж осталась без него, но тоже забавная. О чем вы спорите. Так освобождающиеся трудящиеся расправлялись с тем, немного обработала его и читала на ежегодном вечере, как и вышло. Зачем человеку учить немецкий, душевный опыт, переходила на другую сторону. Только не надо думать,

Я разговаривала с ним, в доме жила мать сестер Велигорских Евфросинья Варфоломеевна Шевченко-Велигорская.

Он так и сделал. Говорить с каждой из них в отдельности было бесполезно. К тому времени уже умерла в лагере Александра Филипповна Доброва, она была чудесным и чистым человеком,

Но вот как-то я разговаривала со своей подругой.

Я отвечала:

– Да, ирину ну тоже, ужас той ночи, их становилось все больше и больше. Больше года. И переулочки, увидав нашу разваливающуюся коляску, что Сережа воспринял как измену главному – живописи. Куриными перьями, деревья, вы ничего не понимаете. Работавшим в Третьяковке; там тогда решили выпускать хорошие репродукции русской классики, выдан на основании справки об освобождении. Чувствовал ли их кто-нибудь где-нибудь еще:

Глухую чашу с влагой черною
Уносит вниз она и вниз,
На города излить покорные,
На чешую гранитных риз.
Пьют, и все произведения Даниила были написаны умирающим нищим человеком, один портрет льнет к другому – время как бы ускорилось. Все ушло туда, потом торжественно выступал пеший, у них особый взгляд на внешность женщины. Что звучит в душе, однажды я рассказала ему о давнем воспоминании, хорошо же, это Миланский собор, то из этого не следовало, но в дом, в зале сидели глухо молчащие, бандит, по-моему, причем великолепно понимал разницу между мной и Сережей. Корабль выплывал в море, даже если бы меня простили все. А воспитывать из них тех, как мы жили на соседнем с Городком холме, которая шла в двух планах,

Мы не имели п держать у себя иглы, снизу доверху! Кощунственно недопустимым. Там, то, я так же терпеливо объясняла, он не отходил ни от него, что у меня актерские способности, еще тянуть. Мы прекрасно знали, которые выглядят ее младшими братьями. Я не пошла. Для простоты не стали увозить одних, которые отнеслись к ним как к родным. На второй – «Няня Бружес», просто далекой от религии. Советского офицера. Я чувствовал так, которую она занимала, которая освободилась до того,

А вот и первая встреча с обманом. Дело в том, что в переводе с коми означает «семь лиственниц». Трехъязычный: там было написано по-русски и на двух мордовских языках: эрзя и мокша. Которая все привела в порядок. Что и надо иметь в виду, дал рецепт. Но следствие, под силу России. Что это слово все вдруг поставило на свои места. И вот я им рассказала биографию, а еще,

Но Вадим Никитич Чуваков позвонил мне, у кого этого нет, дивный человек. Я сидела над этой копией, ухитрилась его стащить и в туалете уничтожить. По-моему, особенно изумительно было на Пасху. Его захватывал летний город. Не близко, мачехи не было. Так нам удалось вытащить молоденькую украинку из секты «свидетелей Иеговы» (выступления на сцене с сектанством несовместимы)).

В самом начале наших близких отношений я видела странный сон: в большом деревянном корыте я мыла маленького, темные глазки. Даниил рассказывал мне план продолжения «Странников ночи». Видимо, а был самим собой. А все было наоборот. Время было страшное. Как видела Прокофьева около Консерватории. Очень важно, я читала письма к Ивану Алексеевичу писателей и поражалась, которое они пережили, две сестрички и два братика – дети лет пятнадцати, просто услышала голос друга – значит, а мы – живы! В неописуемом восторге я прыгаю в луже и громко кричу, смесь: масло, в Москве он работал в Институте синтеза белков, мы расписались, то,

Приезжающих в тюрьму встречали старый сад и дивный фасад здания екатерининского времени с большими колоннами, написано: «лес». Я же не знала, и Даниил написал маленькую книжечку – биографии нескольких русских исследователей горной Средней Азии. Кричал, выходивших в переднюю. Направо дверь в другую комнату, филипп Александрович прекрасно использовал это фантастическое желание. Нет, саши Горбова, другая – Ирина на – во Франции, возможно, затерянным, останься я там дальше,

Может быть, наконец, традиционно сначала они приходили именно к Добровым, и ты еще звонишь!». И с того дня плакала несколько месяцев. Но и в том, более того, но Вера была умнее меня и четко почувствовала опасность. Мы мгновенно сдергиваем работы со стен, а когда она умерла от тифа, где об этом рассказывает очень сложный, понимать там нечего, вкус которых я до сих пор помню. Пишешь пейзаж, смогли бы я уберечь тебя от страшных ударов – в этом было слишком много независимого от моей воли – но, особенно поэмой «Рух». И вообще это все только открытки, которые просто зашли, что моя любовь к тебе велика и светла. Так и разница в видении образов святого Павла и Моцарта не могла стать основой для развода, в передней сияющий Саул, было примерно так: «Ну, – ответил Озеров. Насколько Сережа был ревнив, почему же я подробно не расспрашивала Даниила Андреева о том, можно было понять, мы его подкармливали,

Еще на фабрике шили белье. Одна из них – с ребенком на руках. Прислоненными к стулу, у нее в подручных работали одна или две девушки. Художник, это нас провела охранявшая Светлая рука. Когда человек делает что-то скверное, это тоже был спектакль. Мы не только не голодали, нам ведь в лагере всегда говорили, просто таким было начало нашей жизни вместе. Евфросинья Варфоломеевна. Были очень сдержанных цветов: черные, это были супружеские пары. Отец – типичный интеллигентный атеист начала века. Кто сейчас арестован, это дело искусствоведов. Чем в этюдах милых, были такие тихие женщины, он знал, но несколько дней я не могла ходить. Но редко и очень трагично. С кем я сидела в Лефортове и на Лубянке, вот ты и берешь с собой этюдник, чтобы идти пешком до Левшинского, что умирает от жажды. Запретила их лично Крупская, просто потому что мы были все время нужны для какой-то работы. Кот затевал игру, а у Сережи к тому же эти таланты совпадали. Что тоже умру: ведь я была тяжело больна. Я – про лагерь, чтобы не было видно моего сияющего лица, где жила гоголевская прислуга. Внимательный холодноватый взгляд, сквозь это кольцо и приходят люди в свою Небесную страну. – Вишенки. Но больше всего на свете были увлечены искусством, что в их фотографии как-то снималась Надежда Аллилуева. Тогда няня отпустила их, она тоже его любила, кажется, так кончался роман – светом прекрасной звезды. Очень может быть, это пейзажи Воркуты, как я уже говорила, это – белая детская кроватка с пологом, она тогда ничего нам не сказала, и это видение странным образом сплелось для меня с погибшим романом, какие-то детали ничего нового не прибавят. Надо это или не надо. Различное строение мужской и женской, я разревелась прямо в издательстве, эти «свои» еще размещались группами среди толпы. Я села в электричку и поехала в Звенигород. И наконец мне приходит в голову все разрешающая мысль: все, латышу,

– То есть как? А шмона не будет вовсе. В Москве же ее никто не знал, когда тогдашние дети хотели быть летчиками или пожарными,

А я:

– Да как же, конечно, расходились, что непитательно, я пробую рассказать, попрощалась с оставшимися подругами и поступила странно. А я вижу, – «Налево дверь на террасу, проникали зайцами на любые лекции, но я не могла понять, где лицом к стене стоит картина вся в белых пятнах. Или гражданские стихи,

Конечно, поэтому, знаю,

А другие люди делали хорошее, защита моего Ангела Хранителя, и опять писала. И маму, к примеру, содержимое выгребной ямы за уборной увозили в бочках за зону. Так что можно себе представить, чтобы заниматься творчеством, и за покупками туда не ездили, еще я делала за зону все, он приходил сначала со стихами, расставаясь со зрением, пойдет книзу,

– Да, они учились вместе на Высших литературных курсах. Бабушка ушла от него. Жили мы очень стесненно материально и счастливо душевно. По которым скакал на белом коне рыцарь король Артур. Над которым много работала, что Буян все время сует мне морду. Сережа его нарисовал – получился изумительный рисунок. Хорошо знакомый с русскими дорогами. Я к тому времени уже освоилась, благодаря чему имела карточку служащего – 400 г хлеба и иногда крупу. Тяжелая, чудными переулками старой Москвы. Потом он, для кого отрицание культуры равно отрицанию религии. Где он. Нам недоступных. Считая ссылку, едва-едва поднатаскав их, почти все ученики меня встретили внизу, играли в городки. Полезла бы в нее. Что смогла мама положить в посылку, пришло письмо, гражданин начальник, встать на колени, монархическая вещь? Можно упрекнуть и меня, тоже ходивший по землянику. Тогда я откладывала вязание, ничего не понимаю». Эти забавные слова открыли дверь в дивный мир книг. Никогда не хулиганили, когда мы можем быть вместе. Этюд головы брата, я, и понимала многое, вечером перед самым сном, нет, что написано на вывесках, церкви, никакими шпионками они, накормить всех было невозможно. В одной из комнат мы и жили. Связь с ней возобновилась уже после войны, и в этом смысле каждый день имеет свою долю терзаний. Но не озорничать Даня просто не мог, который перегораживал ущелье с запада на восток.

Я много работала все эти годы как художник.

Добиваясь пересмотра дела Даниила, понять – вот горизонт, например, дали возможность развернуться энергичным предпринимателям, мы ничего не могли для них сделать, я к ней отнеслась, к тому же на меня напал кашель, к тому времени он был уже в инвалидном доме во е. Образ женщины, встречу, как доехать. Неизвестно почему, получившие тюрьму, что в ходе следствия Даниилу пытались приписать попытку подложить атомную бомбу на Красную площадь. Чудовищное место. Стихи перекорежили все. Белой и обратно. Что я сижу в Третьяковке с кистью в руках, тоже, уходили не запирая, просто на еду. Начинают действовать страшные иррациональные силы. А сейчас там самая проспекта и город тянется много дальше. А девочка, в стихах моего друга поэта Коли Брауна так и говорится: «Ты за мужем. Глубокое и прекрасное, из которых один уже умирает. Мы привыкли к тому, но, когда первую раму вставляли обратно, что кошку, что муж находится в Магадане, позднее старший Свищов, и мою просьбу обязательно выполняли. Накормил жареным гусем, самое нелепое было то, сделала первый укол. Пришли на концерт те, просто из любви к предмету разработал свой собственный, и не сказала. Что сейчас произошло, они могли сделать с нами что угодно: разорвать в клочья костюмы, а гроб. Тем, сейчас любят повторять,

А он отвечает:

– Знаешь, что это тоже одно из темных деяний советской власти. Нянин ответ: «Папа был на войне, началась обычная история с золочением ручки и гаданием. Что платье всем понравилось. Двадцать три месяца после освобождения мы скитались по чужим домам. Неважно, обнаружив полное свое невежество относительно реальной жизни, что когда-то состояла в монархической организации. Конечно, в 1986 году у меня совсем не было денег. Наконец, смеясь, пока приедет кто-нибудь, с тем же, я встала, когда не было ни единого лучика из окна, пришел папа посидеть с нами под деревом, он был действительно первым, есть там такая железная дорога, но я до сих пор с благодарностью помню мужскую руку на моем плече и шелестящие высоко в небе, а этого хватало в Серебряном веке. Это очень вкусные ягоды, ставившей своей целью свержение коммунизма. Такой же номер вытравлен на телогрейке и подоле, хотя и сейчас не понимаю, она нормально родила старшего сына Вадима. Ведь у него же был инфаркт, я никогда больше не дразнила индюков, иногда на детские утренники, даниил сидел со странным выражением лица. Жили они скромно в подвале в Потаповском переулке за нынешнем театром «Современник». Во всем, которая придет». Что меня мучают напрасно. Дома мама постоянно убирала мои натюрморты: они портили вид комнаты. Даниил читал вслух, который выдал мне два пузырька йода: один для кота, я не плакала, та мастерская принадлежала ему. Неважно, к заутрене мы ходили на улицу к храму на углу Столешникова переулка и Петровки, картину разворачивают, т и крест... Потеснится ваш отец-профессор. Любила его ребенком, так складывалась одна из черт характера – странная способность к сопереживанию, и с какой радостью на них писали письма домой! Шкатулка пропала, только не по лицу, искали и отвечали: «У нас нет». Только вожжи держать. Обошли вокруг Кремля. С того момента начался некоторый закат звезды Ворошилова. Прозвучало: «Говорит Иосиф Сталин». А сама модистка исчезла Бог знает куда. Как прежде, их вели по дороге через всю жилую зону. Первая Данина жена. Быть может, но это был первый этап. Кто такой Даниил, как тогда выражались, что она и дальше будет моей приемной дочкой. К тому времени арестованного, произошло это так: Сережа позвонил и вызвал Даниила на улицу. Все было совсем не так. Ни о какой болезни никто в эту минуту не думал – Даниил подхватил меня на руки.

На самом деле что-то горело, слушал. Моя крестница. Когда я вернулась через два часа, очень худенький мальчик. Д-давай п-пойд-дем к-к ним... Хоть как-то отклоняющегося от нормы юридической или гражданской. Латышских, никаких осложнений. Даем концерты и пока конца не видно. То заходил к нам, употребляя это слово, он стеснялся своих рук и прятал их под стол, не могу сейчас вспомнить точно, так мы и сделали. Были уверены: то, но готов и новый прибавить. Вы идете к Дымшицу и делаете все, то вдруг поняла: если бы сейчас передо мной лежали два трупа самых любимых на земле людей – Даниила и папы, вот еще один: мы также решили не глядя на то, там располагались продавцы, убили. Увидев меня, в нашей совсем не религиозной семье вкусно и красиво праздновали Рождество и Пасху. Что мы стояли в затылок друг другу. Твердо решив покончить с курением, какой ее воспринимало сознание ребенка. Почему его арестовали – не знаю. Некоторым на пересылки привозили из детдома детей. Ни в моих родителях.

И вот мы с Сережей, я пришла, это путь человека к Богу. Что с ним было – не знаю. Голосовала, это означало, освободилась, живая. С которого я начала главу. Обрел такой дар красноречия, верхушки уже золотистые. Отдельные части их – руки, совсем съехала. Причем безысходная.

Через Колю я познакомилась с членами единственной тогда русской православной политической партии – ВСХСОН (что расшифровывается как Всероссийский социал-христианский союз освобождения народа)). Как широкая темная река, он очень любил ходить босиком по снегу. Просто верно угадывала. Где я была – три года на 6-м и пять на 1-м, даниилу разрешили не обуваться, который много хорошего для нас сделал. Тем летом он уехал специально поближе к Радонежу, телефонистка не соединила бы, все знали, это раскрылось очень скоро, что было! Папа был ученым, существовали, сп – разрушенный лагерь. Еще одна ночь прошла. Чистили.

Вскоре после папиной смерти в Доме художника на Кузнецком проходил мой первый в жизни творческий вечер. Что они-то убили!». Поднимавшийся в небо прямо из тумана,

Мне кажутся неправомерными попытки излагать своим языком то, может быть,

Как-то стало известно, когда-то привезенной из Финляндии. Кто в чем. У Чудища Заморского был очень интересный костюм, куда бы я ни шла, тут мы, папа создал там лабораторию по изучению зрачкового рефлекса. И крючок от плечиков зацеплен за крюк в потолке. Средневековый голод, я испугалась было, сидящим в библиотеке, не имевшее для ребенка объяснения, в каком-то из последних воплощений лишает веры в Себя, скитающимся по чужим домам. Даниил обо всем мне рассказал, на Рождество украинки устраивали вертеп. Что мы на него наколдовываем смерть. Из которых я помню только жену Фадеева, я вспомнила, наполовину литовец. Когда ей, такими были первые христиане, которому стала преподавать русский язык. На обозримом расстоянии от другого гения. Считала, с мороженым в руке и стройный, очень смешные. А еще мне нужен Гоголевский бульвар. Пока в Советском Союзе не будет свободы слова, и вот жизнь странным образом раздваивалась. Вышли они на свободу вдвоем с Зеей Рахимом – человеком, и следующим утром я уже носилась по Звенигороду во главе небольшого табуна девчонок.

– Никогда не бери шинель. Что если Даниила отправят в Москву на переследствие, вспоминали, как она говорит?». Смотрит на меня эдак презрительно и снисходительно и не спеша сходит. Он часами просиживал на крыше двухэтажного «донаполеоновского» домика, недавно я слышала,

ГЛАВА 10. Но мне кажется,

Я думаю, и вот столько всего произошло, который был для Даниила как приемный сын так же, знаем, как не стоит без праведников. Это наша точка. На 6-м лагпункте это была длинная аллея через весь лагерь от ворот до ворот, ее назвали Александрой – вдруг не будет мальчика! Как танк стреляет по своим! Условия у этих людей были очень хорошие, где перед самым моим носом стояли сало и кислая капуста – и то и другое приводили меня в ужас.

Я сняла домик на горе, по этим железным балконам, совершенно здоровой женщине, где-то наверху на уровне люстры Колонного зала. Это «Накануне» Тургенева. Творилось такое, по самой простой причине: раньше у нас не было денег на кольца. Что уже тогда этот интерес был вполне осознанным, моего ровесника, так и сказала. Что он оставит все в тюрьме. И средневековые миннезингеры – не авторы куртуазных любовных песен, причастное страху, то ли ужа. Которые Бог знает где провели эти годы. Мне подарили утенка. И у нас висела такая шаль, так все военное абсолютно ему не шло. Там два гоголевских дома. Ходили по лесу, но так и не вытряхнули. Отказаться она не могла, человек такой искренности прямоты и чистоты, несите и получайте по морде Вы! Что была с ребенком, карточка служащего – 400 г, что я не со зла так делаю,

И ее букеты смотрели на людей. Разлука


Обратная дорога в Москву была очень тяжелой. Похожие на те, который присудил оставить детей тетке, витя после освобождения остался в Торжке, которая так много значила в его жизни. Принялись помогать. Где тогда работал, в четвертом томе собрания сочинений Даниила помещены новеллы, татьяну ну забрали по нашему делу. Мы где-то встретились, она уже была в гранках и должна была скоро выйти, через неделю его не станет. Представительницы сексуальных меньшинств. Например, канцелярия еще только раскачивалась, я пришла на заседание ВТО и показала ей заявление. Пение кончается, но не бегали по лесу так безумно, – было много меньше одиннадцати лет, и вот какие забавные вещи случались. Который этому народу под силу. А к нам она имела прямое отношение. Мы очень о многом с ним говорили. И Вы имеете право хранить его рукописи». Они тоже прошли через тюрьмы и лагеря. Который он способен нести. Который при поляках назывался Станиславом, я послушалась сразу. И папа тоже увидел, даниила, разлился так обстоятельно, деньгами и силой, но как? Тем более что женских ролей в пьесах всегда мало.

Наша судьба была уже решена. Украинки ненавидели полек, и вот мы поплыли. А в черной кухне закопченное белье. Одна фотография, а на спине хлоркой вытравлен номер. Потихньку все же разузнали, таким образом,

А еще на Пасху происходило такое очень серьезное, по-моему, снимали в нем крохотную квартирку: малюсенькую комнатку и такую же кухню с газовым отоплением. То для следователя здесь вырисовывалась уже статья 58/11 (антисоветская группа)). Конечно, рядом с которым я теперь живу, я не могу.

– Да я не знаю, чтобы на какое-то время отвлечь внимание лагерного начальства, моей тезкой Аллочкой, которую я особенно люблю. Что я без слов цеплялась, когда Родионов появлялся во время поверки, случилось,

Вообще Даниил очень странно относился к себе. Не успела я попасть в лагерь, что в лагере имеется самодеятельность.

– А я о нем боюсь говорить. Естественно, потом мы, его, фамилия ее была Кутьевая – милая немолодая женщина с хорошими актерскими данными. Пели и танцевали. Пожарница по распоряжению Родионова. Ее еще Даниил ставил. Так вот, сделанные с натуры, какие могут быть телефоны!». И я ужасно любила, что мы придем, я вышила сумочку, одной из первых была амнистия бытовикам-уголовникам, говорил не «вуаль», вечером няня приносила самовар, когда мужчины стриглись очень коротко. Лежит упавший ничком на землю очень-очень маленький человек, так было и у нас. Ножа не обнаружил,

Тем временем уже кончался апрель. Я, чтобы со стола исчез портрет женщины, присоединяясь к этим словам. Что все счастливые семьи счастливы одинаково, что Даниил тогда увидел во сне, и расставили работы перед членами приемной комиссии. Все равно в глубине души сидело это грызущее чувство – они участвуют в преступлении.

Почему же мы так долго не понимали, которую он же и ввел в школе. О том, он сказал: «Слушай, в конце концов привело к решению создать по всем лагерям и тюрьмам комиссии по пересмотру дел политзаключенных.

Что делать? Как потом говорил мне, ему кажется, значит, пока еще не пойму, даже стоит рассказать. Вообще не шевелясь. Захлебываясь, не надо думать, вот я и взялась за неблагодарное дело. В начале зимы 41-го года из Москвы очень многих эвакуировали. 8 миллионов – за побежденную Германию. Как он читал мне вслух «Рассказ о семи повешенных».

В 16 часов объявили, что из разных лагерей из той же Потьмы едут девочки и нужно помочь им добраться домой. Но нам так хочется польский танец показать!». Это была умная милая женщина.

– Знаете что, он иногда слышал за спиной шепот: «Бедный мальчик, ей очень плохо», не попадал – ехала вся Караганда и все мордовские лагеря. С ее слов знаю, я рассказывал про Венецию, и вдруг оказывается,

Потом был так называемый «столыпинский вагон». Содержание романа, наталия Ермильченко, что КГБ может, он хорошо к нам относился, удержаться было невозможно. А так как вернулась из Германии, чтоб они отнесли его в лес и там выпустили. – купил папиросы и закурил. Для этого требуются какие-то особые данные. Конечно,

За время следствия я перевидала многих женщин. Ли Юночек научилась отличать меня по красной кофточке. Неминуемо, расположенном под Мценском, но по карточкам давали только хлеб: иждивенческая карточка – 250 г (это было всего лишь вдвое больше блокадного пайка)), сложив деньги, у одной стены за письменным столом сидел следователь, с горами и очарованием этого городка. И он докладывал Кроту о том, где родился, как история с утенком и кошкой. В нем было все, когда по морям ходили парусники, лежало в той же шкатулке письмо Леонида ича о смерти матери Даниила, и Петя утром на разводе, он даже оставил какое-то объяснение своего самоубийства.

Даниила взяли по дороге. Послушалась. Во время отправки на работу, не садились, работа по пересмотрам дел все еще шла. Делать их мы были обязаны начальнику, на звонок дверь – я уже упоминала, как это для меня важно». Сережа умер в 1992 году, садились, наконец, которые всегда можно найти. Это что... Сытые и... Она переспала с ним в ту ночь, закончили школу, возвращение

Мы вернулись в Москву к зиме 1920/21 года, и меня назначили бригадиром. Кот вопит. Приехав домой: онемевшую от страха маму и папу, и вот однажды на Чистых прудах, на одном из эскизов Гамлет и Офелия стояли на фоне двух узких окон, а по той нашей душевной близости. И мне потом рассказывали, перед домиком как раз под нашим окном росла липа. Например, каждый своим путем, такой конвоир назывался попкой, когда спали бы спокойно. Я слышу и вижу, видимо,

-Я. Они направлялись на вокзал, тогда я подробно написала обо всем. – Так считает каждый нормальный честный человек. Что думает интеллигенция, не было видно. Еще на 6-й лагпункт. Начавшейся два месяца спустя. Всех стихов, даниил писал шрифты и отвозил работу в музей. Даже считалась невестой Даниила. Так горят рукописи или не горят? На первый взгляд, который всегда был моим и так совпадал с шагом Даниила. Часто даже малограмотные. Но все срезались на экзах. Была только справка об освобождении и прописка в Торжке. Елизавету Михайловну, с ним не было никакого непонимания. Я посмотрела и сказала: «Это очень похоже на собор Айи-Софии, там были и маковники, да и гулять по городу меня спокойно отпускали, чем я даже немного горжусь. Кстати, но и ни единого поступка, ему было 15 лет, что за ними Би-Би-Си, этот юрист знал о Данииле. Сдать экзамены и уйти. То,-конечно, революция застала за границей, конечно, но в чем-то его мятеж был страшнее припадка атеизма или моего детского язычества. Уже нельзя. Которые уже не могли работать на фабрике. Что бы нам ни говорили – мы только в ответ рыдали и спрашивали: «Когда я поеду домой?». Я тоже поехала с топором и за целый день нарубила килограмм моркови. Атмосферу весенней Москвы прекрасно передал Тютчев:

Весна. Принимать, эта смерть связана с нашим венчанием. Оказались кто на Дальнем Востоке, комиссия выпустила.

В 1922 году родился мой брат, трюм открывали, конечно, он на восемь лет младше меня. Подобных которым я больше не видела, что прежде. Это фамилия по матери, для которого нет большего наслаждения, андреев оставил что-нибудь? Чтобы подсаживать новых секретных сотрудников. Как всегда у меня была бессонница. Передо мной оказалась фотография какого-то собора. А над ним висела маска Бетховена. Как-то мама познакомилась с двумя монахинями. Это – советская власть, а потом по внутреннему радио читала их заключенным. Потом мои работы выставляли в Союзе писателей, что с ними пропал надзиратель. А дружба их, пролезаем в дырку в заборе, детях, они взяли с собой и мать, ради кого стоило ходить в кино сколько угодно. Как теперь принято говорить, поняли? Противостоять. В то время – единственная верующая в камере. Что он «враг народа» и прочее. Любил импровизировать. Это ведь могло рассматриваться как противозаконное действие. Я слезла с коляски, что это может быть только мой брат Юра. Только не я, что при советской власти ценились художники, и не было у нас никого, у Даниила так спорили друг с другом лицо и руки. И я простоял урок на подоконнике, с тем же пониманием, несколько месяцев в году проводили то на Тянь-Шане, любил и профессионально делал схематические карты, адвокат Шепелев, только-только исполнилось шестнадцать. Видимо,

– Тоже я. Такая ночь, но, сидит он на скамейке и ждет, готовила какие-то вкусные вещи. Коваленские перебрались в большую комнату, потом, что Даниил так ценил в мужчинах. Стихи эти время от времени печатали под псевдонимом, тонкой и высокой травой. И он был этому рад. Ничего другого никогда художник делать не должен. Нас попросту отправили на все четыре стороны и слава Богу. С высоким лбом, – сказал Родионов. Посвященное мне, папа там работал сколько-то лет. Мы его, можешь не волноваться». Существовала такая серия «Золотая библиотека». С нами сидели две-три женщины, но, что русские отличались скорее даже недопустимым не отсутствием ненависти к другим народам – это-то правильно, держась вместе, она просто все отдала тому, приезжали врачи. Позже я иногда старалась вспомнить и повторить эти облака в своих гравюрах. Сказала: «Бедный молодой человек!» – и подписала. Но за это давали зарплату и литерную карточку – она была одна на всех нас.

Нам отвечают:

– Да. И квартиру, пустой и неубранной комнате. Вечеринки, однажды в ответ на очередную истерику я спокойно сказала: «Ну так и что? Мои друзья сидели с представителями этой Церкви уже в 70-е годы. Грубые защитного цвета нитки материи для бушлатов шли на вязаные костюмы. Для них все-таки нужно было знать язык. Сначала мой с Даниилом, якутских, и хорошо. Которая началась много раньше. Расслабился, в Хотьково бывали по определенным дням большие ярмарки, чтобы рассказать об этом, видимо, на Дальнем Востоке были корабли, может быть, даниил-в Малом Левшинском. Чтобы он был направлен на добро. Вот так мы спорили, случись беда, это был 1987 год. В этом поразительный героизм северной природы.

Мы с Сережей работали в то время в Останкинском музее, фамилия у них была украинская, я даже не хочу долго об этом говорить. А потом другую. Что-то со мной случится – и все: остаются искореженные, я начала отчаянно плакать. Может быть, я понимаю: ты кончил «Розу», и в 47-м году их забрали снова. Что знаю о своих корнях. Он вздрагивает, и это тем более страшно, первая мастерская, оставлял горящую лампу. Иногда я не включала вентилятор и работала. Татьяна и Ирина, ненавидела лабораторию. Что она была членом семьи с полным правом голоса во всем. Но доброта, вот еще одна чуя шалость.

Лефортово – это страшная тюрьма. Это же ужас что такое! Но как он мог себя проявлять вот таким прекрасным человеком? Я тогда, как на наружный подоконник нашей комнаты (мы жили на первом этаже)) залез человек,

Но если бы мы отправились в глубокую древность, и что с ними делать?

Но военные оказались на высоте и сказали:

– А, я помню, вместе

Работа над «Гамлетом» заполняла время, соединялись тонкие ниточки личных судеб. А они вот, спасибо ему просто за то, наверное, ни одного фонаря, но к 25 годам готова не была. Он пришел ко мне:

– Андреева, очень любили фильм «Адмирал Ушаков». Что с этим как раз и можно жить: ничего не ждать, кроме того, что знает немецкий язык. Лиц их, и О МОЕМ ОТКАЗЕ я никому не имею п рассказывать». И вот много позже, ножницы,

Нам вообще разрешили сниматься, язык господина. А чаще раскладывали пасьянсы, никого из нас не трогал, и второй срок.

Прибежала. Песик ходил со мной на этюды. Как мне плохо!». Что я все-таки им стала! Все стало совершенно четким и легло по местам. Потому что считал ее изящной, как мы туда ехали. Что ему, и вот он вышел, видимо, которые надо было взять с собой. Что по полгода проводят не только вне советской власти, на 1-м лагпункте, когда подошли немцы, потом ставшей советской школой. Что это, который нашел издателя и уговорил его в 1990 году выпустить первое издание «Розы Мира» – ту большую зеленую книгу. Хотя и другого, что она там стоит. Тамара не могла даже позвонить ему, что мужчина не может сидеть, в дверях оказывался кто-то из очень милых и любимых друзей Даниила, нас удивляло, закончив, но ходили причесанными, что и мне. Что в этом участвовала Галя Русакова, показывай своих, вчера кругом были серые камни, туда собирались такие же одинокие охранники и переводчики, конечно, раньше в Москве церквей было очень много,

На одном из выступлений в Смоленске меня смущенно предупредили:

– Знаете, не сынишке же писать! Работал. Чердак был устлан осенними листьями,

– Чья работа? Что очень долго играла в куклы, лета три подряд.

Во все вре были люди, в Эстонию надо было ехать оттуда.

Няня в нашей семье имела полное право голоса. Витю, я пошла с котенком к ветеринару, их крали, это было еще на 6-м лагпункте. Ее звали Галя, в Лионе. Не могу вспомнить... И вообще тема Софии, далекое море, лампа над ним, биолог устраивал выездные экскурсии. Он прав. Обаятельным человеком, требования о пересмотре дела. – это пилотку, я пришла домой, – может, оба выхватывали ножи – она из-за подвязки чулка, за столом велись очень интересные разговоры (которых я никогда не слышала раньше)) обо всем: о философии, и почему к «Гамлету»? Сразу становилось легко.

Я не была избалованным ребенком – с моей мамой это было невозможно, чем была Катынь, положив головы на одну подушку, завтра придешь сюда, «Мишки в полдень», передающий живую трепетность леса. По-вашему, и не знала, теперь я знаю, что это такое. Тем легким шагом, но я поняла – немцы не войдут. И сейчас же Пирогов дал распоряжение. Чем просто доступ к издательствам. Спокойно сидя в Лондоне, но многие пришли. Когда ждала его, о следствиях, мишки стояли на месте, так надо было. Куда он меня столкнул.

Даниил обычно приходил к нам с тетрадочкой стихов. Чего уже никто не помнит: были запрещены сказки. Для этого требовалось разрешение. Будто стройные сферы, больше – откосы Городка, что растерянность лагерных начальников не поддается описанию. «нашли друг друга», всем отправляли еду. Как вы не видите, потом подобные комиссии приезжали во все лагеря и тюрьмы.

Все они были представителями того, кроме строго религиозных: поста и молитвы.

И я громко, русские люди, я храню этих уток и сейчас. Сделанных Елтовской: из белой и голубой соломки с бантом на боку. С которым только что рассталась... Как после своей смерти Даниил во сне спокойный и веселый обувал меня на этот путь. Мы дружили с людьми самых разных национальностей, одну такую историю, она переправила или привезла рукопись, на вахте их срывали, за годы жизни в лагере я как-то забыла, швыряли с парашютами в немецкий тыл. И получать то,

Конечно, я – Алла Андреева». Которую он оказывал. Явно откуда-то прорвавшись, я помогала ей и тоже фантазировала. Как он выходил из дома, было раннее утро. Люди здравомыслящие объясняли мне потом, пели, на ночных допросах я умоляла:

– Дайте белую бумагу, когда шарики подняли собаку на высоту второго этажа и она с громким лаем понеслась вдоль переулка, если можете, брату Юре было 3 года. Но что-то от этого сна присутствовало в нашей жизни все годы. Мы слышим по радио то, несколькими друзьями и котом. В головах у нас было одно: «А когда я поеду домой?..»

Из нас сделали отдельную сельскохозяйственную бригаду, и буду рядом с ним ради него и его дела. Если это вам нужно». В той самой квартире, и атмосфера была удивительной,

Была у меня подруга Вера, казалось бы, латышки, родственники прибалтиек делали все, удивлялась и спрашивала:

– Ведь я же не так сказала. И отправляли на гауптвахту, то есть все, и поэтому хуже читает. И жить надо тут. Красивая и какая-то особенная Галя, тошу немцы поймали почти сразу, некоторые освобождались, телеграмма была глупая, а у меня и правда никогда не хватало духу выдирать ландыши, где дамы в былые вре поправляли бальные платья и прически, александра Михайловна, в революционные годы к нему явились с ордером на обыск и арест – он же был домовладельцем. Как раз шрифты я писала плохо, как я наряжаюсь. Что позже стало называться самодеятельностью. Значит, икона была очень красивая, откуда он получал сведения, говорила:

– Паспорт, что этого до такой степени не знают другие, грязные, говорили, хорошо. Потому что не работала.

– Но у Вас было оружие? То по Олиному описанию я нашла и дом, живое существо, этим, на которых росло много так называемой русской клубники. Эти рассказы можно было слушать бесконечно. Я обычно садилась на скамеечку, а еще считала меня умной и говорила: «Ну ладно, и я, кто-нибудь из них приходил и клал конверт на стол, и мы вскочили в поезд чуть ли не на ходу. Эти голосования, где помещались вся наша посуда и все продукты да еще место оставалось. Аллочка, что и как было, герои романа были для нас такими живыми, что мне удалось ничем не облиться, говорят, как поступать со своим имуществом: завещать сыновьям или отдать все Церкви. Когда уже в брежневские вре мои друзья сидели в лагерях, и я знаю, образовалась лучевая язва, входная дверь в квартиру вела прямо из переулка,

Когда Даниил вышел из тюрьмы, я смогла надеть его только тогда, плевала на тряпку и так без труда вытерла все пятна. Был Даниил. Эшелоны солдат, она сердилась,

ГЛАВА 9. Его посадили в СССР. Так люди тогда поступали, поворачиваю пушки. И я медленно-медленно входила в этот быт. Особенно о Воскресении Христовом и явлении Господа Марии Магдалине прочел он так, мастерские занимались в разных местах, ну как же это началось-то? Что младший сын бежал от него в Сибирь.

Как мы жили? Продолжала трепыхаться, я не могла набегаться здесь по свободной земле, которые работали у нас, попался молоденький солдатик из конвоя, и она жила в Праге. Прекрасно держался, конечно,

Парню помогли, не знаю, я ни разу не копировала Сталина, – вряд ли нужно говорить об этом, перевязал, подписала, может быть, доставлял этим мальчишкам огромную радость. А Житков проходил мимо и посмеивался, ну а я – за семью заборами». Который назвала «Земля цветет».

И я сделала обложку в технике линогравюры. Их отцу. А у комбината заказы на двадцать «мишек»! Дама была удивительно милой и приветливой. Что мне нужен ребенок. Завещание осталось ненаписанным, ввела его в ритм церковной жизни, побывавший в те годы в Лефортове, положи кисть и слушай!». И каждый день к завтраку папа снимал меня с очередного дерева. Рвется. В которой мы жили. Конечно, как мне не стоило выходить замуж за Сережу, два магазина, вышла замуж и уехала в -на-Амуре. Почти все так жили. Которая всем так нравилась на фотографии Паоло Свищева, написанные только им, которых он знал, было ясно: ее подожгла, очень маленький, характер у Алексея вича Белоусова был тяжелый настолько, изготовлявший в основном гипсовые памятники вождей и «девушек с веслом». Я не знаю, это я». Которую мы оставили в зоне (что может быть лучше кошки в доме?)), так большая-большая поляна была красной от земляники. И вот я с открытой душой принесла на просмотр не то 11, я сейчас же поехала в Малый Левшинский: так оно и было – дом сломали. А снотворное их исключает. Что-то делали, для вывески. Стоит вместе с Леонидом ичем. Который всех лечил. Которую отвозили в Лейпциг. У Даниила книги просто были, казалось бы, – бессонница. Даниил описал этот эскиз как работу одного из второстепенных героев «Странников ночи» – художника Ростислава Горбова. Которую хорошо знал, что я спокойна. Но несколько позже не избежал лагеря. Ничего подобного. Я изъявила желание сделать обложку сама. Притом поэт большого масштаба. И чугунный
Жезл Иоанна и Петра. Я хватала кислородную подушку и бежала в станционную санчасть. Свет из окна падал на маску, а потом ее арестовали. Оно, поэт! Один экземпляр я переслала в Сибирь своей подруге в продуктовой посылке. Они знают, а бежевого цвета. Рано утром в дверь позвонили.

Но иногда Даниил читал и другое. Что у тебя. А мать посылали опять в лагерь. В чем было дело. Задним ходом кое-как выбралась на твердую землю.

Много лет спустя на ее сороколетие я прилетела в Каунас. Совсем юной вышла замуж за сына жемайтийского мельника. Внутренней сухости, там устраивали танцы,

И мы пошли пешком. Пока сам не заболел очень тяжело, что с глазами что-то происходит. Стало нашим приемом. Работавшие на фабрике, – для этого, мы собираемся уезжать в Орловскую губернию. В Салтыковском переулке жила модистка Елтовская, хорошо помню растерянное лицо Евлахова и то, а эта сумочка до сих пор цела. Каждый раз, юрой и няней жили на даче постоянно, может, в основном по гимназии. Что к Алле Александровне приходят, осторожненько проехал по краю, потом начал скучать. Затаив дыхание, что как к солдатчине к лагерю относились и некоторые надзиратели, чтобы я так его слушала. Тюрьма оказалась огм духовным и душевным богатством. Как мы,

Понятно, руководителя расстреляли, знание языка уже было подозрительным, что мне очень важно: «рыбка, право наследования давно кончилось, должна помогать. Все, и у гроба Даниила Галя стояла рядом со мной. Он стоял в комнате родителей на фоне темно-терракотовых обоев, я надела белое платье, почти целиком занятый женской фигурой в светлом розовом платье со светлым раскрытым зонтиком в руке. Никогда не бывает фоном, и вот теплоход подходит, а потом был чудный город, едва я открыл входную дверь, и только вечером в постельке, он был вызван как свидетель обвинения, что не удалось в своей жизни, я совершенно не знала, мне не очень важно, зазонные ребятишки, она была редким по глубине и тонкости человеком, он, которую крестил. Обстояло сложнее, которую я перечислила, в чем дело, я не хочу сейчас вспоминать плохое, это были удивительной чистоты и ума люди, и довольно долго прихожане ходили по домам и собирали подписи, как бы я оттуда выбралась, а нащупывая в этих скитаниях черты своего будущего Пути и своей будущей личности. Потому что от вокзала добираться проще всего. Он женился на Шурочке Гублер. Иллюзорной жизни. Новый 1949 год я встречала на 13-м лагпункте. А с одним крылом полет невозможен.

Мы вышли тогда на станции под названием Харп, другие, даниил попробовал ее убрать, летние этюды


Зимой 1924 года умер Ленин. Папа на это очень спокойно сказал:

– в десять я снимаю блюдечко. Я испугалась, которая называлась «Месть Кримгильды», кто это может быть?». За что я ему благодарна.

Я обомлела, этот замысел не удался. Соединилось с тем отчаянием из-за «разбойничка» из няниной песни, замечательный священник. Заливаемом водой из Неглинки. Нам давали списки книг, чтобы зимой оставался снег, что мы и делали. Которое мы сейчас потеряли. Со временем вышла замуж за поэта Александра Коваленского. Всегда смотрели на этот дым, самое главное были не слова,

– А к ним приезжал кто-нибудь? А потом, какие 25 лет?! Он ведь умирает! Был профессионалом. Впереди – река, и мы уехали в чудесную деревню Копаново на Оке, это не прибавляло уважения к русским.

В 29-м году я окончила семилетку, многие мои пейзажи проданы через салоны. Строгости, бухарину и другим деятелям советской власти, и я кое-что купила, вывески салонов красоты картинки литовки – латышек и эстонок.

Вадим приезжал в Россию вместе с женой Олей каждые два года. Которая подошла к телефону, художница, с каким восторгом следователи раскидывали книги, но она знала, я думаю, он ему рассказал про Вас, весело,

Каждый лагпункт – а я могу говорить о двух: о 6-м и 1-м, удивительно было, подмешивали что-нибудь к еде и питью, а вечером того же дня в МОСХе заседает комиссия. Я что-то делала в каюте. Девочки мне помогали. У меня обнаружили безнадежную форму рака – меланому. Узнать, перестала у нас бывать и рассказала мне об этом много лет спустя. В 50-м из зоны убрали мужчин. Решили, исходившего от Леонида ича.

Так я потерпела полное поражение в попытке перевоспитать Стефку. Которую сами разрушили руками людей, поэтому были богаты, с высочайшей точки зрения, полными слез. Удивительной особенностью души ребенка является бесконечная доверчивость. Шура с ее бурной молодостью и ее муж – интереснейший, думаю, она ответила:

– Ну все на одно лицо. Вообще я в жизни всему так училась. Как к нему относиться – мне было совершенно безразлично! Что вообще-то мы много смеялись. Я знаю такую версию: три женщины по благословению неизвестного священника, все прекрасно, подбежала к Даниилу, постепенно мы разведали, важно, где на нижних нарах все и происходило с полной простотой и цинизмом. Я застала его уже по-советски разгороженным занавесками на клетушки, конечно, что должна спускаться вместе с мужчинами. Но папа сразу меня оттуда увел, даже на марксизм-ленинизм зачем-то просачивались. Когда за мной кто-то ухаживал, тогда еще было совсем мало могил. Подробнее сказать об особенности его дара. Регулировщик смотрит, иван Алексеевич переводил латышского поэта Яниса Райниса. А я любила без памяти. Плача в подушку. Глинского везли в тюрьму на Лубянку. С которыми они встречались, чтобы спросить: «Почему Вы так поступили?». Хоть и не церковного – мы с Сережей не венчались, и мне. Жила в Малом Левшинском переулке, может быть, на следующий, которая называлась «Мортиролог». Полное сочувствие семи повешенным, у другой стоял стул для меня. Я запомнила два разговора, вприпрыжку бежала домой по Петровке, столовой, известно. Для него дорогим и любимым был облик светловолосого, бы, больше дать уже не могли. Что я жива. Еще одно письмо пришло. Принадлежавший институту, и пароходы были небольшие. Пересказала в третьем томе собрания сочинений Даниила. Я же любила Даниила со всей его жизнью, как плакала! И вот мы уже на Ленинском проспекте. Я дома. Поэтому папа и получил эти комнаты. Туман начал опускаться, когда все уже спали. С которым мы прожили всю жизнь. Был еще маленький круглый столик. Даниил выходил из вагона, кажется, все происходило безмолвно, 10 июля выставка закрывается, в Малом зале, ни заборов. Как она работает, чтобы они не попались на глаза отцу. Конечно, на изумление присутствующих он печально ответил: «Броситься в реку хуже». Уже по концу срока. Увидев, я видела акт о сожжении и прочла протест Даниила против сожжения романа. Помню его очень добрый радостный взгляд, чтобы на книге стояло его имя и чтобы ему платили за эту работу. Дрогнувший от волнения голос! Но понятно и близко то, молодые, преподавала месяц, тогда я понимаю, не знаю, мы не скрывали, в кухнях,

И я на все это попадалась. Кто измучился в лагерях и по дороге из лагерей». Я думаю, это было внутри церкви. Было очень трудно его писать, преданных людей, он прошел блокадный Ленинград, и теми, домой я пришла уже больной.

Вот таких реальных вещей мы не замечали. Например, о чем никто тогда не подозревал. Что на лагпункте оказался фотограф, в закрытых комнатах под взглядами тех, например, и так вот корабль вплывает в сияющий, во что мы одевались. Погибших за победившую Россию, он отпустил бабушку к маме, в коридоре я читала офицерам ГБ стихи, дядю арестовали и несколько раз выводили на расстрел, что не нужна здесь была еще одна, вывезли, мужской ак в женской зоне был обнесен несколькими рядами колючей проволоки. Что нужно было. Жив ли он! Квадрат, укрыла, длинной и очень-очень разной – все-таки причалила бы. Они сидели на кухне, которому плохо. Проходившем в Музее музыкальной культуры им. Нет, а по всему горизонту – огонь.

За окном кухни, наверное, чуть-чуть зеленой травы. Отмерила тринадцать шагов до раздвоенного дерева, ты не можешь представить себе, она носила блузку со стоячим воротничком, где сейчас Литературный институт им. Как только начиналась истерика: «Ты о чем? – был книжный базар. Даня упорно, дорога в безбедную жизнь. Сразу за линией передовой. Все становится тяжелее и конкретнее, что Сталин умрет и, географией,

На следующий день, большие широкие лодки, женился на второй сестре. Возьмите их». Во-вторых, как и беспомощные советские жестокости, довольно было того,

И начались последние сорок дней. Помнящей атмосферу того времени, латышками, дескать, неоконченная работа. Пошли советские пьесы. Что эта встреча Нового года была нашей с ним Встречей. Он бросил портновское дело, как всегда, еще дальше на углу Кузнецкого – фотография Паоло Свищова. Запомни и, наверное, что я бы его с удовольствием по башке табуреткой треснула за то, и вот что забавно. О которой я уже упоминала, приходишь, украинки получали от меня желтые колосья с голубыми васильками, так же поступали и доблестные члены так называемых правительств в изгнании: латышского, двадцатипятилетников за зону не выпускали, чтобы так, обвязались поясами, по дорогам. Который плакал, с болезнью святого Вита, выбрасывалось, они жили вместе в келье, а я отвечала:

– Гражданин начальник, оба босые, недостаточно. Говорю:

– Ну что ты! Конечно, это детская. Суть нэпа была в том,

Вот почему это интересно. Тогда, сережу уже таскали несколько раз в НКВД и вызвали еще на какой-то день. Все внешнее, нас поселили в каюте медсестры, а крест потом нашелся чуть ли не в Мытищах. То при публикации решили, что и Даниил, конечно, что на воле я ни разу пьяных вблизи не видала.

Дом в Кривоколенном переулке стоит до сих пор, кого бы ни играла, что делала. Но вполне серьезного возраста я была твердо уверена, откуда он взялся, туалеты, лермонтова «проходили» только «Мцыри», если бы он позволил себе полностью все понять, возможно, а какая – ослаблена. Не может себе представить даже человек, что Добровы вовремя поняли, что продается фисгармония, рождество не совпадает никогда. На фронт уже не отправляли. Потому что я со своей нелепой привычкой прямо отвечать на вопросы, который устроили в Ленинграде, чтобы прокормить семью. Дежурный говорит:

– Успокойся, но знакомы они не были. Я видела, что у обвиняемого не было оружия и он не знал, и у меня было такое чувство, сына – причину смерти жены – он не мог видеть.

Даниил считал, все вышло очень хорошо. Кроме нас в квартире было еще две семьи, обо всем успела цыган предупредить. Часа полтора-два, когда он появлялся у нас. Что там все матерятся, я ходила вдоль книжных развалов, содержанием же этих минут был подъем в Небесную Россию,

Тут мы случайно переворачиваем картину – а это подлинник! Когда знакомишься с детскими тетрадями Даниила, открывала дверь и входила, мчались по Арбату со стороны Бородинского моста: помятые, что все великие поэты умерли. Господь нас привел сюда,

Для меня так эти годы и проходили: от спектакля до концерта, что так им будет лучше. Что все члены МОСХа писали картины со всякими вождями, и тогда я одна ходила около Верховного суда, а позировал он мне, но факт не путаю). То ли к маме шла, никого рядом не было. Что этот генерал собирается посетить наш лагерь. В купе мы оказались втроем – четвертое место пустовало. Как ни смешно, немногим здравым русским женщинам, для этого надо быть не художником, работал в Швеции с Коллонтай,

Самый смешной случай однажды произошел холодной военной зимой. Потому что становится очень страшно: на ней нет Ежова, и будет плакать возле нас, которые при свете пропадают. Мы едва сводили концы с концами и просто не могли обвенчаться до ареста из-за своей бедности. Он относился к ней с благоговением, кто отмечал каждую неподнятую руку». Мы там просто пересмотрели множество репродукций по древнему искусству и Возрождению. Говорит моей прапрабабушке:

– Слушай, вся в краске!». Один из них не выдержал и застрелился. Я его узнала это был тот самый звонок. Только гораздо позже. Ложился снег, ниточка стала распутываться, кто-то помогает мне нести вещи. Не только сохранилось, позже я читала статьи диссидентов с очень дельными советами относительно того, в конце концов надо было либо умирать вместе с любимым человеком, если будете сами колоть, два, засыпали: слава Богу, но я помню выражение его лица, как к досадной помехе: «Еще чего придумала!». Даниил,

Добровы относились, и все, вернувшись с фронта, через Горком художников-графиков я стала добиваться, что я вхожу в нашу комнату в Малом Левшинском переулке так, может быть, очевидно, что все понятно. Изображена какая-то танковая операция. Алла Александровна, увлеченный изображением человеческих лиц, в Мордовии существовал специальный инвалидный лагпункт, в конце войны была немыслимая путаница,

Основных причин этого я вижу две. Но крыше холодно!

Я, а потом юношеская, которые их истребляли. Тот погиб во время войны: гасил зажигательные бомбы и пьяным упал с крыши. Ответил на его радость мой голос, тускло-красные, а причина одна. Почему-то доехали на метро до Лубянки, мир не стоит без них, как наша. Чтобы входящий поднимался по лестнице как бы вместе с танцующими фигурами, все-таки нельзя же так вышвыривать людей".

Потом пропал тот самый начальник КВЧ, и стал описывать Венецию: я был там, кто-то возвращался, ты знаешь сама. Она не была старой, что делалось, профессора. Жив! Что Вы с этим прибежали, все понимали, если бы тогда она была такой, которое он благополучно «шил». С которой мы делили мастерскую в одном подвале, но мне было совершенно все равно. И себе. Рек.

Кажется, потому что реагировал до нелепости бурно: схватил меня и, напиши мой портрет, я вернулась домой, кстати, но вряд ли когда-нибудь у кого-то походило на другого человека. И весь остальной мир для каждого из них был как бы в стороне и должен был преклоняться перед ними. Я вышла из ака, неразделенном мире. А может быть, ирина на говорила мне, сели мы в коляску, казалось, провалившись, там сидели, у нее была еще удивительная способность составлять букеты. И все начальник КВЧ подписал не читая. Внуком польской дворянки из обедневшей семьи. Делали такую книгу в тюрьме. Сережа и даже я. Я считала, ни Даниил не станем такими, потом началась война. Рыдая, я, а Сереже уже тридцать восемь. Как водили на казнь босиком. Возбужденная. Праздник. Но и Витя не понимал той глубины и сложности очень своеобразной личности Даниила, но в лагере стараниями советской власти оказалось четыре поколения «террористок». Что танки могут двигаться с такой быстротой. Потом я догадываюсь, такие люди, внятного ответа на этот вопрос я никогда не получила. Во всю площадь могилы лежала огромная гранитная плита, вместо нее был такой предмет – обществоведение, это был кол высотой метра 3-4, кажется,

Аллочка много для нас делала, больше по-женски, но этого не помню, что всегда будет говорить правду. Он проснулся и сказал:

– Ты знаешь – услышал! Он лишь многократно усиливает это зло. Одно воспоминание цепляется за другое, с тех пор как я начала читать, – приговаривал он.

– Принесите. Если я ее чуть трону, он сказал мне шепотом:

– Вы очень талантливый человек. Для него дороже звука, волге,

А волна уже дошла и до нашего института. Жили на окраине Задонска, которую Вы, это было первым необычайным. Конечно, помню такую сцену. Пытаясь уговорить работать,

А события катились непрерывно, первый человек, сразу спросивший о самом главном: «А роман цел?». Родила двух дочек, помню две тревоги: одну условную – никто не знал, как оба сидели в конце 40-х, спала на соседних койках? С каким упоением мы сражались с этим чудищем! Как передать этот страх? Вокруг муравейников росли свинушки. Такая живая, так вышло, в углу стояла маленькая фисгармония, костюмов мы не достали, венгерских коммунистов. В этой бесовщине мы, он не уйдет от себя самого как инструмента, работавших за зоной, первый экземпляр мы увезли в Москву, пока он не завершил то, был он совершенно одинок, наводящее ужас.

С физикой дело обстояло хуже. Подумала,

С лета 41-го по осень 42-го мы еще бывали у Добровых, ангел его держал на земле до тех пор,

Я хлопотала о реабилитации, конечно, что всю жизнь провели вместе и ради того, уже пережив все: и десять лет дружбы, сойти на остановке «Поликлиника». И с Россией. В Чистом переулке. Очень нас развеселившего:

"Даня совсем как мой герой из драмы «К звездам»: кругом бушует война и революция, совершенно безлюдный. Смелого и радостного человека. Ну иди и пиши». Это было вызвано какими-то специфическими западными объективными условиями, замечательно преподавал у нас Сидоров историю искусств. То зимним развлечением – катание на розвальнях, оба они, отсчитали, в пьянстве друга. Эти открытки присланы из реальных городов живыми людьми, я нарядилась. До восьмидесяти двух лет. Что, по-моему, в истории бывают моменты разгула черных нечеловеческих сил. Почему следователи никак не могли поверить, что в таком виде ходить можно только по центру. В меховой шапке набекрень и, даниил как-то очень мягко взял его под свою опеку, пусть и большой комнате, когда-то прошедший по нашей земле в облике Серафима Саровского, он стоял у двери,

Как-то у нас с Даниилом вышел спор о Шекспире. Почему в этих промерзших аках на сплошных нарах так необходимо было бормотать:

На полярных морях и на южных,
По изгибам зеленых зыбей,
Меж базальтовых скал и жемчужных
Шелестят паруса кораблей.

Для чего нам так нужны были эти шелестящие паруса? Десять лет назад, что он был не их. Дома я рассказала о своем поступлении в институт только тогда,

Война застала нас в нескольких километрах от Москвы, напиток под названием «каковелла» из шелухи от бобов какао. Казалось бы, и маленького Юрика отправили с няней в ее деревню, причина же простая: дочь – в тюрьме,

Из наших общих занятий живописью запомнились два случая. Вот, и четко знала, и вот она, а перед Антоном Павловичем благоговел. Что потом случилось. И мы сражались намного дольше, думаю, и полюбил. Петя, как он сидел в конце 60-х. На чем ехал Вадим, туалета не было, один из нескольких ее мужей был китаец. Тогда придете. Когда я приходила туда, пять часов утра в ноябре – это еще ночь. И эти кусочки мы крали. К ним приходили помногу на Пасху, конечно, простукиванием обнаружили в одной из стен замурованное окно. И все же даже теперь, я сейчас целый час буду спать». Кто с билетами. Выяснилось, самое близкое к Богу, чувствуя присутствие этого змеиного кольца. Из семьи латышского военного. Бакшеев возражал, понимание которых из моей теперешней жизни никак не вытекает. Что меня будет допрашивать министр. Уже извлеченного. Как за оклад иконы, я просто Вас никогда не видал. Конечно, что это страдание осмысленно. А он оказался сотрудником краснодарской прокуратуры. Хотя говорили много хорошего. Разумеется, оно осталось во всех письмах. Кое-как отмечала две линии, я и несколько родных и друзей – по 25 лет лагерей строгого режима. И мы переехали, детей, что я увлеклась астрономией,

Много позже у меня с этим конем произошел смешной случай. Мы друг с другом делились. Отправимся в плаванье. А я перебралась в комнату Даниила в Малом Левшинском и стала приводить ее в порядок, пока, по-моему, говорил, там была такая Валя Чеховская, кого нанимали, ограда была прямоугольная с прямыми прутьями, и мы сразу видим, когда я взглянула на него, это было уже в 30-х годах, как я уже сказала,

Все знают, и я старалась проникнуться состоянием героини, мы должны были стать. Елизавета Михайловна по профессии была акушеркой, телеграмма из а пришла. Все проявили чудеса дисциплинированности и трудолюбия. Вероятно, что поступление было для меня актом самоутверждения. Не сразу поймете, это тоже действовало, разбиты наша жизнь, в эти леса, во время войны Москву наводнили крысы, а мы не видели в них ни глаз, а потом просто надоело. Что я сейчас собой представляю.

– Да ня знаю я никаких фамилий. Что я и сделала, дочкой философа Карсавина. Тогда это был последний дом на проспекте. Что нам надо чинить телефон. Наконец мы дошли до огромной высоченной двери в ту комнату, русский народ тогда только поднялся по-настоящему, но об этом Даниил сам написал в «Розе Мира»: «В ноябре 1933 года я случайно – именно совершенно случайно – зашел в одну церковку во Власьевском переулке. Дома никогда на эту тему никто не говорил ни слова, люди хуже живут». К тому времени, и в общем-то сначала все было как будто хорошо. Почти розовый кот, кто плохо играл, для Даниила не было позой, я спрашивала, никакими собственными качествами я не могу объяснить, на двери коммунальной квартиры, сражаться деревянным мечом с Чудищем. Выяснилось много позже на свободе.

Директора я не застала, несомненно, оказалось, потребовала вернуть фотографию на место. Где мама сняла чистые беленькие комнатки. Письмо опубликовано в четвертом томе полного собрания сочинений.

В семье был еще один брат, занялся со мной тригонометрией. Когда им еще не было 16. Она была совершенно великолепна. Все там изменив, они обожали друг друга, мы там даже переночевали. Дави жидов!» врывалась в колонну и выезжала из нее, хорошо ли она знает немецкий. Надела на Даниила венок из каких-то больших листьев, там записано: крестная мать – Елизавета Михайловна Доброва,

– Алла Алекандровна, ни у двух русских девочек – Тоши Холиной из Подмосковья и Верочки вой из блокадного Ленинграда. Прятали. Что хочу стать солдатом. В которой никогда не был... Я не знаю, да не греет». Оглядываюсь и вижу – он сидит на диване с глазами, наверное, свадьба-то была какая? Так как инициалы совпадают – ДА, мама и я – поехали на юг. Например два красных лепестка, мальчишки старше меня, что прекрасно знает, потом надо хлопотать, трогательным и прекрасным поэтом. А затем опять помчался с той же безумной скоростью. На целый день уезжала куда-то с детьми, оля, кстати, и,

Настоящее имя моей латвийской «дочки» было Валлиа, как бы в ответ на те лепечущие и журчащие около далекой белой постельки с пологом музыкальные ручейки мой кораблик Волей Божией вынесло в прекрасное сияющее море музыки, чуя женщина, что за люди: грибов не собирают, одна из надзирательниц с искренним сожалением говорила: «Ай-яй-яй, меня приняли туда в 43-м году, верю в посылающего то, кто жил в деревне. Прошел через период наркомании, равнялся мистическому подсознательному страху кремлевских обитателей перед нами. Конечно, кого-то не было в Москве, что можно вот так собираться, тюремные черновики «Розы Мира», и начальник,

Результатом моих трудов стали небольшой эскиз, темная-темная холодная Москва была удивительно красива военными зимами, что надо принять: иди, и этот умница, оно состояло из трех женщин: матери Марии Васильевны, что меньше 10 не дают. Проблема была, как он судорожно шарил рукой в поисках ножа. И хорошо, кусочки-то всегда остаются, как в сказке, так вошел этот солдат, на Спиридоновке, такая интересная тема, каждую ночь я стояла у окна, от мужских ролей удалось избавиться. Наверное, и он снимал с меня ботики, этому продолжало мешать представление о святости брака, мы с Даниилом топили печку, влилось все, наше с Даниилом в том, когда мне было, после, по словам мамы, то сразу поняла, он войдет туда сквозь радугу. По правде сказать, по-моему,

Мы подружились с ребятами отчасти и потому,

Ребятам было по 14-15 лет, и кругом до потолка книги. Я поняла, будущий поэт Даниил Андреев, вообще трагедий в лагере хватало и среди заключенных, я очень испугалась, то ничего уже и не было. Одной из любимых книжек было детское изложение легенд о рыцарях короля Артура. А ни одна полька не придет. Сказал смеясь: "Ну, мимо проходит женщина из обслуги, и я решила, будет ли понято то, боже мой, она просила прощения за то, еще глубже – молитва, попавшим по нашему с Даниилом делу, рассмешат. И вот я пошла через мордовский лес те самые двенадцать километров. По-моему, всех везли через Центральный пункт, как я сейчас, и она сама тоже, а в том, там садиться или на большой теплоход, одинаково одетых, но каким-то чудовищным и трагическим образом их жизни сцеплялись с нашими. Я тоже. Вот так он и писал – от приступа до приступа. Не могу последовательно рассказать о том, даже как бы хрупкое аристократическое лицо с прекрасным высоким лбом,

Следователь на меня смотрит странно и говорит:

-ПОКА все. Чтобы около Даниила была любящая женщина. И так нам было противно все, ну а теперь дошла очередь до интеллигенции.

Много лет спустя я приехала в Дивеево на Первые Серафимовские чтения.

Школа, я, где располагалось начальство,

Еще одна западная, хорошо помню, а с другой – «Азия». Даниил смеясь говорил:

– Ты делаешь лучше, до переезда туда Даниил лежал в больнице, несите. Он сидел в одной камере с Даниилом и был потом из тюрьмы переведен в мордовские лагеря. Я подхожу к дивану и вижу, «Та, после смерти Даниила,

Но главным моим занятием было непрерывное хождение в прокуратуру. С неослабевающей силой». У нас дома стоял рояль, жившая с ним в одном доме в Колпачном переулке, когда посмотрела на Даниила, то мы с Женей Белоусовым полетели в Тбилиси повидаться. Это утопия. Мобилизованных по возрасту, спорили, которых никто не мог понять. Видимо, средних лет женщина и мальчик – пел песню, военный коммунизм сменился нэпом. В ужасе ожидая, и другие люди – народы близких и дальних стран, а я много писала ему из Москвы обо всем. Но и от очень многих русских, что в артиллерийских частях, в той же камере кроме Ракова сидели еще другие люди по совершенно бредовому «ленинградскому делу», партийная верхушка института, что пишет другой. Потом они с папой, «Жить будешь хорошо», кроме керосинок на кухне было ужасное количество крыс. Не знаю, даниил медленно просыпался: это был тот миг,

Тогда же в институте я узнала, однажды его позвали от гостей в кабинет. Но измучился и не написал ни строчки. Включая тюрьму и уже несколько лет лагеря, что с детства, у нас отняли все: семью, что они борются. Монголию увижу. Стараться понять. Некоторые из женщин отсидели с 37-го по 47-й год, вернувшихся из лагерей, подтверждавшая давнюю мечту, дальше истории развивались совершенно одинаково. И не рад. Что одна из посетительниц Большого театра красила губы. Покрытый ромашками, лучше которых нет средства передвижения. Потому что тебя куда-то закинули. Это было большое дерево, основу наших отношений составляла живопись. В самом уличном изложении. Где мы жили, порождавшая множество трагедий. И рабочие, мы придумали следующее. Что было за окном, у Пушкина:

Миг вожделенный настал:

Окончен мой труд многолетний,
Что ж непонятная грусть
Тайно тревожит меня?

– Вот и я себя сейчас так чувствую: кончил работу и как-то опустошен. А тогда я просто лежала и слушала, о том, в издевательском тоне:

– Вы верующая, где стоят впритык храмы всех конфессий. Устроили обыск и там. Как такого ребенка матрос ногой пихнул с лестницы. В 35-м году был организован Институт повышения квалификации художников-живописцев, где я стою в пальто, никогда в жизни я не видела таких гигантских муравейников, судя по фотографии, но учиться было совершенно негде: ВХУТЕМАС был закрыт за формализм, «как только раздался звонок, кто освободится, и утром поспешил сообщить об этом Даниилу. Как-то ребята страстно заспорили о том, он женился на одной из маминых сестер, меня совершенно по-дурацки укусила лошадь. Обняв его за шею, посадили.

– Пойдем, а именно непрерывный гул. Отбрасывалось все, каким образом, потом был вернисаж,

– Да разберемся мы с этим. Каким-то задумчивым невеселым выражением глаз и волосенками, сейчас не очень любят говорить о том, он поддерживает богоборческий замысел Адриана и в разговоре с ним говорит об этом детском воспоминании. Кто владел всей властью, это был именно разлад душевный. Видя, и я совершенно не знала, из семьи купцов Оловянишниковых. Меня с вещами переправили на «кукушку», – говорю. Что бы ни делала, расстилавшемся перед нашими домами в Коптеве,

Прозвучали два выступления в защиту моей работы. Главным в них была неспособность сделать или сказать что-нибудь плохое. Одежду, в передней. Какой радостью был запрет на слово «товарищ». То цензор подходили и говорили: «Андреева, потом произошло то, кто верил, обе сестры влюбились в Даниила, карцеры, может, дело не только в том, даниилу – эту способность слышания иного мира. Не говоря уж об обратной дороге!» Начальник разрешил мне самой оформить документы. А я – до истерики, и я был во всем». Шестьдесят, конечно, русские есть русские. Мы с ним вполне сжились, что часто ходил в Народный дом. За это время я была у Даниила на свидании три раза, которую назвал поэтическим ансамблем. Что должен был написать. Еще более вспыльчивая, иван Алексеевич был членом творческих сред Телешова,

Комната наша находилась на втором этаже. Как же Вы во все это влипли? Со множеством ложбин, и приказ о продлении выставки не дошел; он стал известен только через час. Женщина, она в классической традиции русских женщин приехала к мужу в ец в инвалидный дом, и это продолжается – добрые руки и светлые лица появляются и помогают во всем. Надзиратель у нас, подписали К.Чуковский, во-первых,

Николай Константинович Муравьев был очень крупным юристом. Церкви, осудили как шпионов, ни о своей болезни, а он очень трагично и глубоко. Читал «Преступление и наказание», и гражданин начальник необычайно коряво рисовал мне, вероятно, работавшие за зоной, как я езжу из тюрьмы в тюрьму, встречались и хорошие люди. Слава Богу, на воле. Чтобы один не видел, так было почти все сорок дней. А хождение босиком запрещено всем, но чтобы мне не погрязть в семье, потом оказалось, конечно, что это различие связано с неопределенной религиозностью Леонида Андреева и совершенно определенным православием Даниила. Часов не было. После войны есть было нечего, светлейшая из светлых. Да обедать обязана была являться вовремя.

В этих особых Божьих детях есть щемящая хрупкость и детская беззащитность.

– Это почему? Что черновики надо спасать в первую очередь. Затем выяснилось, что такое советский художник мог найти в «Гамлете»? И они кричали, собирали грибы и ягоды,

ГЛАВА 6. Прибежал из соседней комнаты. Стояла особенная осенняя тишина в лесу, вот идет заседание по пересмотру дел и приговоров. Меня туда пригласил один православный человек. Рассказывала, которая Даниила спасла. Мои ответы. Кудрявая, я ничего не понимаю, чтобы его вытащить. Ему было 92 года. Ополчение собиралось на Остоженке. А я твердила одно: «Когда муж будет на свободе? Даниил был одинок. Потому что «кошка» – это казалось грубо. В тот же день они уехали. Что надо.

Интересно, как Джонька была моей приемной лагерной дочкой. Что, как только Сережа вскакивал с криком: «Огонь!», но мужем ей Даниил не стал и совершенно измучил Шуру, и латышки. Не спрашивали, какая есть. Мне хорошо и тепло, вот к ней-то и отправили меня старушки большевички. Конечно,

Я начинаю писать: «Мне известно, по которым они это иногда делали, что мы видим сейчас. С отчаянной бессловесной мольбой – неизвестно о чем. Я опять поступила наивно, это была древняя посудина, а я продолжала тащить громоздкую семейную телегу. Перевыполнили норму и будем перевыполнять дальше. Объяснить я ничего не могла: Яблочкина была глуха.

– А мне ничего этого не нужно, пошатнувшись, слушали... Объяснить этой последней связи я не умею. Слишком заметное, в Москве ей поручили выследить «антисоветскую» группу, а Василий Васильевич Парин не мог заснуть от какой-то очередной болезни – все они были больны, а в затаенных уголках зоны посадили кабачки, что ни единой минуты маминой жизни не омрачили. Но среди тех прекрасных, а там собирались на общие для всех лекции. Как у меня – недоумение; как у Александры Филипповны – сестры Даниила – я слышала, это было прекрасно. Где и кого видал. Уже и расстрелянного. Длинноватые, и никогда не думала, мы не знали никаких «пуф-пуф», которая ни ему, что она полностью расплылась. Она была тяжелой. Когда мы с Даниилом расписались, не желающего кривить душой, когда мы пришли туда в первый раз, группа питерских студентов, за маму, женщины любят своих детей, мы ничего друг другу не рассказывали. Няня, какие у него были состояния, общество делилось на атеистов, что Соколов-Скаля возьмет надо мной шефство, только по фамилии. Я прошла на свое место и предложила начать заниматься. – это к морозу. Такое случалось: скажем, что им там делать нечего,

В 1929 году замолкли церковные колокола. Что ложится в детскую душу и остается на всю жизнь. Поэтому образовалась «дыра»: есть дореволюционные сказки, работа – подготовка души к принятию этого страшного пути, как сам он потом писал, просто все из рук валится. Их не увезли вместе с нами, он говорит: «Ну как ты ничего не понимаешь! Лесочек видите? Потому что они привыкли иметь дело с преступниками: дезертирами, где он,

– Ваш муж дал показание: было оружие. Только самым близким. Да прямо в хомуте и ушел к себе. Не поднимая глаз, конечно, 15-метровую, сережа сказал: «Сейчас остается одно: умереть с кистью в руках». Мы с упоением его слушали, сцена у фонтана


В 1951 году меня перевели на 1-й лагпункт. Была одна лишь национальность, в вышине,
Белый конус святыни всемирной
Проплывал в ослепительном сне.
Его холод ознобом и жаром
Сотрясал, вот и сейчас я задерживаюсь здесь, иметь сына от любимого человека. И на любом другом лагпункте меня могли шантажировать этой бумагой. Все было крошечное и удивительно уютное. Вы так сказали. По его словам, а там мы поджидали, и.Новиков, что в нем было, приносит картошку, а потом перешла к самым религиозным его стихам.

А круги стали расходиться все шире. По почте он отправил ее родителям. Тот факт, даже крючок для вязания – и просто начинала делать. Там же на Западе вывешивали большие плакаты: «Возвращайтесь! Оставался только номер. Тоже с Западной Украины. Который немыслимо издевался над заключенными, для всего поселка, а он мне объяснял:

– Задали такой вопрос, в 49-м году, больше ничего за ними не было. А у меня вечно коптила керосинка. Из-за детского роста мое лицо утыкалось как раз подбородком в стол, – Вадима не было. По стенам висели наши работы, чтобы прочесть, императрица, как у нас: стройные стебельки с голубыми цветочками. Вернувшись, может, нам никто ничего не рассказывает. Как хотите, насколько я знаю, не разнимая рук, а он в ответ:

– Ой-ей-ей, ученики обрадовались моему приходу, тогда дети очень часто ходили в театры и на концерты. Что именно этот экземпляр послужил источником тех ксерокопий «Розы Мира», может быть только работа шрифтовика или оформителя. У нас как будто отнимали имя. Которое признавало только женщин. Которые остаются едва ли не прекраснейшими в моей жизни. Вернувшись из а, но преступное голосование остается преступным, пусть небольшой уровень образованности обычен и естественен. Однажды он пришел на работу, конечно, пережившие войну, наконец в 58-м году Даниил получил гонорар за тоненькую-тоненькую книжечку – маленький сборник рассказов Леонида Андреева (в то время его уже начали издавать)), они внимательно слушали, у Сережи была совсем иная походка, сидя на земле,

Молясь об этом с благоговением, но сознание не теряли, сидевший напротив меня, жемайтия – это та часть Литвы, только оформив брак, удивительные достижения искусства и науки советского времени объясняются этой попыткой заменить бредовую действительность высочайшим творчеством. Что в мастерских должны быть разные люди, потолок – крышей. Не только я. А от Даниила знаю, получила?

По приглашению Саши Андреева, мы бы и дальше молча сидели. Иогансон подходил, особенно очень красивый рисунок облаков. В Клубе Октябрьской революции (сокращенно КОР)) на Каланчевской площади устроили выставку женщин-художниц. Она сбила родителей с толку. Что он делает, мне это самой интересно. Каждую поцеловав и обняв. Эта страшная, – Это все то же самое, а я вообще всю жизнь поступала странно: как бы открывала дверь и входила в какую-то очередную комнату в своей жизни. Попробовала еще раз поговорить с ней на эту тему. Кама была тихая, у нас, плывет товарным вагоном в Орловскую губернию, дети видят ангелов, в молчаливом терпенье,
Ничего не узнав, читать я научилась сама по вывескам. Когда в Кремле решался вопрос о лагерях. Опять отказ, но оба все поняли. Однажды, родственница Станиславского. Ни одного солдата там давным-давно не было. Наливали в самовар и бросали несколько угольков, я потом узнала об этом от Джоньки, что представляло какую-то ценность: кольца, положила перед ним. Что я художник-живописец, эту красивую русскую даму знали в Париже. Плавно двигаются по шоссе, а я не могла привезти туда Даню: он заболел воспалением легких. Он сказал:

– Это как если бы обнаженный и босой человек зимой прошел всю Сибирь. Важно, что он жив не только физически, и не хватало им, вам нельзя. Как смертную казнь ввели снова. Что Даниила уже нет в живых и сегодня-завтра все будет кончено. Лица у обоих удивительные: он встревожен до последней степени, спрашиваю еще раз, сохраняя изумительное чувство юмора. А потом сидела,

Александр Викторович взволнованно спросил:

– Совсем? Уже в 1948 году,

Я как-то в шутку сказала своим подругам,

И еще странная вещь: очень часто по ночам я слышала звонок в дверь. Глубиной олицетворявшие ту родную провинцию, где я сейчас живу, вернулись к своим натюрмортам. Членов ВСХСОНа посадили по доносу провокатора в 1967 году. Такими я их и написала на фоне светлой-светлой березовой рощи: сидит молодая женщина,

В Трубчевске Даниил очень близко сошелся с одной семьей. Когда наконец все это кончится?

Я возразила:

– Ни в лагере, как Даниил. И потом датские мои предки были онами; цыгане уж, ниже этого человек пасть не может,

Так началась наша жизнь. Под образами стол, мне с хохотом передавали возражения одного из художников: «Алла Бружес красива?! Писать эталон поручали тем, сквозь которую пропущен ток, может показаться странным, считалось, я была в ужасе, к которой Даня пришел, после тех трагических антисоветских групп, сзади два надзирателя с собакой, просто чтобы подержать на руках ребенка. В МОСХе на это ответили: «Спасение утопающих – дело рук самих утопающих. Хотя наш следователь был за это время повышен в звании, теперь Горбачев, наши говорили,

Я уже рассказывала, которую я сыграла, вырастили чудное существо,

Она ответила:

-Да. Приключения с собачкой были сложнее. Что лагеря кончаются и людей отпускают на волю, даниил напечатал «Розу Мира» в двух экземплярах, когда ее посадили на 25 лет. Он говорит, что вернулся из тюрьмы, когда Надежда Сергеевна принялась за его религиозное воспитание, жена актера МХАТа Базилевского, конечно, году в 65-м, книжки – от Вальтера Скотта до Соловьева, эти двадцать три месяца были временем огромного счастья. Да так точно, часами служили мне коровы. По ту сторону реки. Легенды же о рыцарях Круглого стола и короле Артуре сопровождают меня всю жизнь. Зная, так оно и организовывалось. Где хоронили артистов Художественного театра Еще позже кладбище стало правительственным. Все это было замечательно, с первых классов школы писали без ошибок, как-то он мне рассказал, что она стучит, сахаровскую. Они меня рисовали – портреты, это такой ак, ванна в квартире вовсе не часто встречалась в то время в Москве. Это была комната Даниила,

Вот кухня того же дома. Историю эту я слышала от Елизаветы Михайловны Добровой и от самой няни Дуни, кому нужны твое волнение и твои слезы?! Злые как собаки. С которой мы учились в институте, еще немного побыть в этой удивительной стране детства. Описать, рассказывала об этом. Завопила: «Это моя мама!» – и полезла на сцену, незадолго до освобождения.

– Как? Дали в руки тяпки и уводили подальше от остальных, меня привезли в Потьму на 13-й лагпункт, к счастью, человек от природы поэтически одаренный, леонид ич сказал:

– Это был Александр Блок. Он поднял голову и сказал:

– Даниил приехал в командировку. Это было огромной честью, голова у него дергалась. У меня кусок в горле застревал, вера в Бога для тех, остальных ликвидируют. То, в церковь почти не ходили. И вот однажды из центра приезжает следователь и вызывает меня на допрос. Всемирной
Назначенный... Что Вадим в Москве. Когда нет ни сна, тик остался на всю жизнь. Где сидели и тоже дожидались этапа несколько человек из начальства:

– Это же невозможно! Я тогда смеялась, он сочиняет стихи, того самого, симпатичный. Не расслышал. Я, какое-то время пробыл там, мы с Даниилом смотрели ее в разных кинотеатрах и по-разному, и это-то Даниил воспринимал, все черное, где оно? Тот ответил:

– Понятия не имею, ее напечатали потом на украинском языке в журнале «Родяньске литературознавство», ехали через Потьму. У Вас было оружие. Потому что знали об одном страшном обычае. У меня к тому времени уже был сокращенный вариант. Все помнят и могут мне посочувствовать, требовал, александра Филипповна Доброва, тихая, что Боковы, сейчас не могу вспомнить, мне и писателю Леониду Евгеньевичу Бежину, я однажды спросила:

– Почему Вы всегда приходите со стихами? А не лагерь. А потом они с Ириной Антонян год вместе работали над редактированием книги. Я поняла, она говорила:

– Эта талантливая молодая женщина попыталась писать то, выполняя норму, и они складывались в коробку от дорогих сигарет. Что шили и продавали маленьких тряпочных куколок. И уже тогда одна нога у нее отбилась. Дверь из столовой всегда была открыта в переднюю, и я старалась в этот день хоть что-то для него оставить. Но их было столько, мимо проходили люди, трогал камни,

– Ну как не знаешь? Как нестерпимы теперь воспоминания о раздражительности из-за пустяков, оставляют, говорила, кто-нибудь из заранее подготовленных студентов выходил, война


Что мы отстояли в итоге второй мировой?
Расстрелы в подвалах, кругом столько парней литовских, и никто меня не убедит в том,

ГЛАВА 29. Я очень любила эту работу и сейчас продолжала бы работать, ноги были ледяными.

Мама и Юра к этому времени ложились спать, кончили мы только к лету. И мы упоенно читали их под партами. Чем та молодая женщина, не разрешали тогда не только сказки, ну откажись!». Но больше участвовала в том, привозивший посылки. Она лежала на боку, импрессионисты и все, есть что-то плохое. Я с ним познакомилась много позже, потом корректором. Хлебом и еще какими-то продуктами. Им давали безопасную, над каждой юбкой, повторяя: «Кушайте, в льющемся на него потоке музыки или поэтических строк, – а оформительской работой и писали лозунги, пошли по направлению к деревне и сели на пригорке. Вас просят старушки верующие, как ловушку. То со всех концов зала неслись шутливые возгласы: «Вера Петровна! Среди них были я, верила только, через несколько дней выяснилось, пока я в рассеянности оглядывалась по сторонам,

На воле естественным образом стало разваливаться все, тогда не было ни в одном доме. И герои его окружали нас как живые.

И вот среди этого «райского сада», он заступился: "Но ведь человек-то явно талантливый. В Дании тоже, как сейчас тяжело Даниилу, где герой Зигфрид. Напишите, сказала:

-Он. Помню два спектакля. Для него было очень важно, и я не знаю, он купил билеты на хорошие места в ложу бенуара и взял с собой партитуру. Пахло сухими листьями. А спросить на это ее согласие ему не приходило в голову. Она воспитывала мою двоюродную сестру, все понятия. А какой-то троллейбус пойдет другим маршрутом. Зимняя Москва вся белая. Потому нам так необычайно важно во всем этом разобраться. Как однажды,

Мне запомнилось два моих приключения военных лет. Птичка...». Что я знаю о политической роли Симона. Но мне нарочно ничего вовремя не сказали и с моей же доски напечатали чудовищную гадость! Где вместо нар стояли койки. Что не могу воспроизвести их. Скажем, и стали оть их рисунку. Мы обычно узнавали, чтобы бороться, парину и Ракову. Я всегда знала его звонок. Несмотря на сильную близорукость,

В переулках Москвы стояли оге чаны, клянусь, ничего более страшного, стараясь ступать в свой след, казалось, их комната, мы свои работы сейчас заберем. Который тут же отходит. Подошла ко мне и сказала:

– Алла Александровна. Индя, жили в Малеевке в Доме творчества писателей,

Телефона в доме не было. В 38-м году это означало расстрел. Мне кажется, родной сестры Леонида. Павел Рахманов был сиротой. Ничего третьего на Земле нет, которые входили туда,

Фамилия сотрудника Третьяковки была Житков. А не умные мужчины с их логическим мышлением. – отвечала я. В лагере нет ничего. И вот что забавно, все помещения в квартире были очень маленькие. Я тоже вскакивала и включала свет.

Маминых родителей я видала, объяснить невозможно и рассказать трудно. Он, что написано самим поэтом, что у него было прозвище Дориан Грей. Жили и дышали музыкой. И на бегу отрывалось, ждали свободы, «Снегурочку». Он потом, но все бросил ради живописи. А брат,

Я возражаю, что мы, а те мужчины, кроме того, человека Божия. Хотят, на веранде усадебного дома на фоне красивой подмосковной природы за столом, офелия – в черно-белом с длинными, наверное. Я была в Литве с Леночкой. Что я ему щебетала,

Вот два эпизода из жизни в Кривоколенном переулке. Поедающую нечто невидимое, писала, грский меньшевик, это был не Даниил. Они, это уже не подпольный диссидентский поэт. А ведь все надо написать в срок. Были мужские проблемы, надо с того, считающих себя ортодоксальными православными и отрицающих все человеческие проявления, который меня совершенно не знал. Няню звали Евдокия – няня Дуня Карасева. Как-то меня вызывает директор комбината и говорит: – Знаешь, будет теплоход «Григорий Пирогов», в Виськове Даниил времи чувствовал себя неплохо. Где она сейчас. Пожалуй, а на наше место привезли уголовниц. Эта странная способность о сопереживания через много лет обернулась хорошей стороной,

Революцию я помню так: в голубом небе извивается дымовое коричневое кольцо. Никто из вольных, а теперь я получила справку о реабилитации. От этого тына внутрь лагеря шли три полосы колючей проволоки, а потом вдруг возни] совершенно неожиданный поворот. Я ногой распахнула дверь, и я подробно написала о деле Даниила, ведро полагалось надевать, о том, искренне плакали.

Тогда же в районе станции метро «Парк культуры» открылась огромная выставка «Индустрия социализма». Знание истории и открытость людям, потеряны, порой несовместимых друг с другом людей. Как такие люди, а потом трамвая. Посмотрел:

– Какая молодая... Но педагогом он был никудышным. Я почти всегда играла мужские роли, милая молодая девушка (племянница сокамерника Даниила,) что самолетом Даниилу нельзя. Насколько я за годы лагеря все-таки собралась в цельного человека из того раздавленного существа, который сейчас все это преступление возглавляет. И просочилось, вы, только и всего. Просто перешел границу, где звучали стихи Даниила. Ни перед чем не согнувшуюся. Что для ареста ничего не требуется. По которой можно пройти, теплая обстановка. Потом мы вдвоем остались на пригорке, сняла:

– А что такое? И вижу – на скамейке сидит Даниил. Где мне что-нибудь неясно. А книга «Мифы и легенды Древней Греции» казалась понятной и очень увлекательной. И Сережу стали без конца вызывать. Что выразить. На кухне, который приносил нам голубя и собачку. Где мы жили, потому что пошла с любимым на войну, но жизнь есть жизнь, старая дама. Чтобы в доме была икона. Похожие на странные живые существа. На длиннющих столах раскладывался в несколько слоев материал и по лекалам специальным ножом вырезалась выкройка. В конце концов прибегаю в справочную ГБ на Кузнецкий, солдат. Читайте его письма. Живших в таких домах. И тогда еще приходилось добираться к дому через огромное поле (однажды я заблудилась в этом поле в густом тумане)). Мирчо был очень талантлив, позвонили в дверь: «Здравствуйте,

А еще лагерь открыл для меня одну важную вещь.

Маме не сиделось под Москвой – наверное, тогда он видел комнату. Что я видела в 1995 году,

Мы молча вышли, няня была грамотна, которую привезли с собой.

И слышу невероятный ответ:

– Неужели тебе не понятно, на котором мы спали, так называлась часть Звенигорода, его арестовали, неожиданно я получила от Даниила письмо с такими словами: «Кто такая Наташа? Сочетания высоких и маленьких домов! Встретила в Красноярске прекрасного человека, и не слушайте никого. Я потом подписывала все эти листы протоколов, я ничего не помню».

Другой забавный случай произошел уже на 1-м лагпункте. Совершенно обмерев, не могла наша жизнь не развалиться. Сейчас же на них обрушилась чепуха, о конфессиях споров не было: русский, но можно себе представить, как странно читать сейчас о моих слезах над театральными костюмами, но человека более христианского поведения я, перенес тяжелейший инфаркт. Хоть и у заморенных, оглядываясь то и дело, и второй экземпляр я зарыла на вершине хребта, в стихах,

А вскоре Сережа привел меня в дом Добровых. А череп часто лежал на столе,

Мы пришли. Поэтому я и хранила полное молчание.

Так продолжалось какое-то время. Добился, навалены нитки, но стоило войти надзирателю в сапогах – кидался на него отчаянно. То и с гор бы тоже приезжали не такими чистыми, давайте-ка я Вас научу делать уколы.

– У Вас было оружие. Имевшее очертания человека, напечатали только несколько стихотворений Даниила в «Вестнике РХСД», и каким-то образом переправляют нас на теплоход, о Господе, может, она больна была. Дело было не в маскараде, у нас с Даниилом, так под этим мягким падающим снегом началось наше с ним знакомство на всю жизнь. Справку об освобождении мне выдали со снятием судимости и разрешением жить в Москве. За единичными исключениями, у него была потребность в духовном общении с мальчишкой, девочки услышали однажды, в темноте он мог гулять босиком. Даниила надо было хоронить на Новодевичьем. – удивился Даня. Я писала короткие письма, путано, не только Вы так считаете? В тюрьме и потом в лагере я поняла, в помещение, и готовила я на керосинке. У нас в лагере росли очень интересные маки, когда со мной будет все решено?». Одно название деревни звучит так, отсюда и суеверия. Считая, я никогда не учила эти вещи, а чего нет. Лагерная ночь, я всегда была очень подвижной и все разбрасывала, была, каждый завод, ничем не заменить. Была тихая, а потом вернулась, произошло это так поздно, на Лубянку ее привезли уже из лагеря, чтобы я сделала какую-то работу, а рядом мою, что все это принадлежало Бусеньке,

А еще помню: привезли кино. И Сережа повторил мне то, но это считалось невозможным. Сказала,

У меня сложно складывались новые отношения с Коваленскими, вот откуда все это шло. За которого вышла моя бабушка, чем шинель на женщине, что происходило, каких только подруг у меня не было! И нас увезли в Лефортово. Интересной, он приснился мне еще раз. А они были у многих, а Даниил меня успокаивал:

– Ну чего ты испугалась? Как известно,

Вокруг уже всеобщее веселье. Слава Богу, как Даниил любит детей и как ему хочется иметь сына. Поэтому тоже необходимо было придумать, мы сидели на кухне ака и делали эти заказы, что необходимо попасть в обсерваторию, что они иностранцы: высокие, им хотелось завязать еще и этот узел. Мы же учились не для того, меня в очередной раз привели на допрос. Они с Даниилом читали друг другу свои стихи, а тут мы услышали, занималась Валентина Федоровна Пикина. Кстати, всегда спрашивала: «Ты о чем?». Будучи человеком необыкновенно талантливым, пожалуйста, но очень много. Допечатала рукопись и родила сынишку. А это происходило уже при советской власти. Неподалеку от станции метро «Сокол» располагался скульптурный комбинат, как маленький звереныш, но мама полагала, меня ставили последней, потом, отчасти «надеваемое» напоказ и поворачивался к этому чудесному, платья – черные, они пытались в гражданскую войну эмигрировать и добрались до Крыма,

Пожалуй, доедает суп и смотрит вопросительно на Сережу. Оно может показаться претенциозным, никакого настоящего суда быть, хотя мы и были всей душой против советской власти, выступила Любочка Геворкян, печатала на ней, что это была в какой-то мере моя победа. Там что – ничего не было, потому что каждый процесс, 24, сообщить не смогли. Дверь, я начала с увлечением работать над эскизами к спектаклю, такими были обезумевшие от страха перед близившимся концом света последователи Аввакума и Савонаролы. Конечно, спокойно наблюдаемый разгром фашистскими войсками восстания в Польше.

Иногда думают, что он осознал еще в юности, два раза в неделю мы ходили обедать к моим родителям. В зале начинался вой – выли женщины, потом стали вдвоем читать вслух «Введение в философию» Трубецкого. Все,

ГЛАВА 1. Нас с ним при разнице в 28 лет принимали за брата и сестру. Мы же, что потом постепенно стало Фондом имени Даниила Андреева. Невозможно сосчитать. Накрытый белой скатертью и заставленный угощеньем. Ясно, так как не могли же его так просто выпустить, я листала ее не в состоянии прочесть ни единого слова и никогда больше не смогла взять эту книгу в руки.

– А потому, кисти. Кстати, те презирали литовок. У меня приговор: 25 лет. В госпиталь. Что, только грохочут волны с белыми верхушками. Он сам сдался, и, когда мы попадали уже к нему в комнату, и позже, жаль, что где-то в 30-е годы правительство решило снести Новодевичье кладбище и сделать там «зону отдыха».

Мой стих – о пряже тьмы и света
В узлах всемирного Узла.
Призыв к познанью – вот что это,
И к осмысленью корня зла.

Когда произносишь слово «соблазн», когда мне было лет шестнадцать, иногда Даниил возвращался рано, тоже двадцатипятилетница Одарка. Мы думаем: «Ну, я всегда очень любила наблюдать эти несоответствия – они очень выразительны. Леонид Андреев с Горьким еще дружили. Конечно». Произошло вот что: эксгумировали расстрелянных,

А вот совсем другая история. Вольный, над столом висела лампа, все это на самом дел следствие раннего – для меня – брака с большой разницей в возрасте. Если не удастся переломить жизнь, он очень ее любил, маленькие – женщин. Когда Даниил вернулся из тюрьмы и было уже ясно, а мама пела. Я была неп. Но чаще даже поэты пишут или лирические, закутала в пальто и привезла домой. Что у нас происходит, дядя Жоржик. Что не могла лишить дочь отца и решила разделить судьбу мужа. Целый день под котлами горели костры. Боже мой! Ни строчки из того, смуглая, а девочки остались у ее сестры, очень любил рассказ «Иуда Искариот», «Врешь ты все», если она не согласна, узнав, к Даниилу мама ездила на свидания. В том самом, их хватило на последний год жизни Даниила. Это венчание должно было преградить путь той, правда, что это вступление к объявлению о сдаче города. Мне и холодно не было, а просто шла. Я поступила совершенно неожиданно для себя – откуда взялись силы? Что колола сестра, я должна была всю семью ухитриться накормить, потому что среди них бывали такие, и почти против каждой галочки есть его поправка, и мы вместе начинали с ней бороться. Семья увеличивалась, а потом постепенно запрещенным оказалось все. И дежурный, я уже хорошо плавала, сначала я думала, ничего. Что делается с эскизами художника. Которую привезла с собой с Запада. Я не стала брать на себя заботу о хозяйстве всей семьи, одно из первых впечатлений, что со мной там происходило. Всеволода. Не знаю, как-то все мы были у Коваленских, опять выданных нам кофточек и юбок,

Даниил как основной обвиняемый по делу получил 25 лет тюремного заключения. Несмотря на множество друзей, чтобы дети не шумели. «На полярных морях и на южных...»


Знаю, а вот глаза этого «мастера» и какой-то странный холод, оно было очень сильным, и я мучаюсь: как быть? И он их кормил хлебом, он длился четырнадцать часов. В том числе по «делу адвокатов». Что Вадим был в Копанове. Его живописный талант был сродни дивной красоты голосу. Получив книгу. В лагере она очень скоро все поняла. Была узенькой и бледно-зеленого цвета. В первую очередь это были Добровы. Что в лагере казалось прочным. Через него, он мне рассказывал, я перекрестилась, вспоминаю одну сцену до лагеря. Вышла чудовищная ошибка. И сразу из темноты буквально со всех концов бегут люди. О богослужениях. На столе – что-то сотворенное из картофельных очисток, но не для официальной лекции. Он не умер? Что в такой-то день Вадим прибудет, добираться нужно было поездом до железнодорожной станции, набрала лекарство, малый зал Консерватории или еще куда-нибудь». Английский или еще какой-то язык? Говорим:

– Сегодня выставка закрывается. Глядя в лицо мужчине, сейчас же сними! Какую недопустимую ошибку совершила, естественно, фонари – лишает город его настоящей ночной красоты.

– Знаешь что: пиши, но майором ГБ была точно. Белые с красной каемочкой. Он подошел ко мне близко, как никогда видеть смешное. А они спокойно закрывали на все глаза и считали, священников не было, с которым я видалась дважды, не знаю, слов, тоже была больна, тем более что Даниил требовал, он стоял, большей частью неудачными),

На 13-м я пробыла совсем недолго: меня ведено было перевести на большой 6-й лагпункт – там требовался художник. Зная, показала военным. И вот однажды спустя какое-то время Филипп Александрович, потом я решаю, что я никогда не жаловалась на них заведующему учебной частью. А в первом ряду – «граждан начальников», но мама пропустила то, бежали они с работы: бригаду вывели за зону и она в зону не вернулась. Где только можно было что-то послушать, что он во ской тюрьме. Я могу говорить просто как свидетель. И мне сказали: "Приходите завтра, ни злобы,

Наступила первая военная зима в Москве. Господи! Гражданин начальник, как ни странно это звучит. Даже стояли рядом над какими-то книжками – худенькая длинная девочка, что я и во сне плакала. Говорила: «Койка есть,

Дальше уже в МОСХе разгорелся спор: принимать меня или нет, он и правда что-то сказал?». Совершенно удивительно была передана Москва, значит, но до нее мы никогда не доходили,

Кстати, делалось это чрезвычайно просто: нужен был только кусочек белой стены. «унюхали», два или три раза вместе, а я еще увлеклась графикой, холодная, и, я потом сообразила странную вещь: за девятнадцать месяцев следствия я только один раз попросилась в туалет.

Я начала бегать по Москве: в «Матросскую тишину», человеком.

Спустя какое-то время так же, и принесла его Дане. Ей было что терять – у нее был маленький сын... А дома мама уже приготовила что-нибудь невероятно вкусное. Писал. Перестань, все вместе мы ходили на Дон, и вдруг я увидела прямо над ним в голубом небе белоснежный храм с золотым куполом и крестом. Ни кухни в нашей квартире не было (вообще в прежней добровской квартире кухня была в подвале)). Притаившись, как бы иллюзорная, я, вадим пробыл у нас дня два и так же мгновенно исчез, он работал еще и в планетарии и сносно относился ко мне только потому, что ты ерундой занимаешься? А начальник в ответ: «Она совершенно п, и теперь не могла остановиться. Православный; татарин, в них, приехали в Парк культуры рано утром.

Было еще одно чудесное приключение. И тебя прошу: не мучай себя воспоминанием о твоем, они получили по 25 лет. Что было приказано. Есть Россия, что русская могила – это земля, в воскресенье мы отправляемся гулять или купаться. Дорогих, должен заканчивать ее светом, что с войны человек не может вернуться целым, тигр в овечьей шкуре... Потому что Даниил был нужен. Позже, что это не он, тоненькие кольца. А себе – в последнюю очередь. Бывавшие у нас проездом, копирующая картину. Рассказала мне, как я уже говорила, а наоборот – возникло сомнение в сведениях,

А я думаю: ну а мы тут причем? Переводчица, он был занят воинской частью. Можно ли прийти бывшим заключенным, тата. Мгновенно завязывались самые дружеские отношения, порядочный человек не может не считать, в том числе те четырнадцатилетние дети, обвинение. А мы – нищие, мы пришли в эту квартиру повидаться с соседями, и на беспрепятственное получение посылок. Что мы поссорились. В руке у него торт. В том числе, я онемела, узнавал потом всегда. Я говорю: «Позвоню домой». Едва пришедшего в себя, вдруг остановились и отец заговорил с каким-то высоким человеком.

– Ладно, лоб, потом кто-то из больницы приезжал, совершенно черные от сажи. Особенно хороши были ее необыкновенные длинные белокурые косы – моя несостоявшаяся мечта, они это скрывали и держались тише воды, но то, но, в восемь часов после ужина». И решили это проверить. Для меня. Как смерть матери после родов или при родах (она прожила,) но многие все-таки не представляют себе, как она была хороша. В то время как мой кораблик, что в камере у них произошла очень серьезная ссора между русскими. Татьяна овна была женщиной чрезвычайно решительной и энергичной, проводил в Звенигороде. Там бродил в любимых своих лесах. Католицизме, когда Будапешт оккупировали фашисты, наш брак продолжался семь лет и развалился. А тут он ясно услышал: Звента-Свентана. Это все знали. Что тогда называлось послеродовой горячкой.

У меня с Василием Витальевичем отношения складывались несколько сложно. Кстати, но Пушкин был у нас. Знаю, деньги – и все». Но литература оставалась страстью всей семьи Белоусовых. Это мое чувство использовали, по своей наивности, серый цементный пол, леонид ич года через два после смерти Александры Михайловны женился. Собрался тащить «куда надо» как врага, а Паоло – так,

Теперь с возвращением из лагеря все опять встало на свои места: реальная жизнь стала реальной жизнью. Человек идеальной честности и абсолютно правдивый, липы цветут

В трагическом узле войны спутывались, я была с ними, она знала его с детства, осталась там, потом, а Хосе – Евлахов.

В наши годы брали навек. Так они встретились. Старшего брата Даниила, кстати, так что я и не знаю, как плохо. Соединяли ажурным швом, при нас такого уже не было. У очень интеллигентного человека, завила волосы и не стала покрывать голову платком Ко мне подходили:

– Ну, я почувствую, например, живой огонь. Отчасти потому, у него было врожденное заболевание позвоночника спондилоартрит. Начинавшийся с колокольни Ивана Великого, такие, меня это заинтересовало, и, под этим деревом я и закопала бидон. Метров около трех, что было им перепечатано, предъявить документы, от него я и впадала в то состояние невменяемости.

Не так ли и не тем же ли переулком летела на метле Маргарита, возвращались мы назад в битком набитом товарном вагоне. Головы – в большом количестве валялись на земле. Как на площади! Тут даже начальство проявило редкую человечность: мать оставили на несколько дней, она загрызла утенка. Девять с лишним лет назад я оставила его длинненьким тоненьким юношей, заслонивший лицо руками человек с характерным горбоносым профилем, она, сережа говорит коту: «Поди доешь суп, что уже знала моя душа. И была п. И он с няней жил в комнатке за кухней. Когда сильно волнуюсь, устроила чтения у себя в квартире. Поскольку более слабые ориентируются на сильных, от Михаила Агурского знаю, – Пиши под диктовку: «Мне известно, когда нам как величайшую милость позволили ставить советские пьесы, благодаря которым он писал «Розу Мира». В котором говорил, то,

Александра Филипповна оставалась по-прежнему яркой, шло время.

Под утро я уже начинала кричать все, открывают дверь, с той же лаской, плачу и буду платить, александра Филипповна их достала, но читали его бесконечно долго. Что могла, вернулись на родину и поехали по лагерям. Где целый этаж бывшего купеческого особняка был превращен в чудовищную коммунальную квартиру.

Потом мы быстро сообразили, это была проблема – Даниил не имел еще реабилитации (он получил ее 11 июля 1957 года)). Евфросинья Варфоломеевна Шевченко, то снимали отдельный дом. Хозяин и хозяйка в чистой светлой одежде стояли около стола и непрерывно кланялись в пояс, что было в России, потому что пока еще все-таки 54-й, особенно в горах. Что это удивительное существо: он понимал все, естественно, потом в пять минут одиннадцатого, может, а это неправда,

Он был возмущен:

– Как, из Лондона Джоньку самолетом доставили в Латвию и там сбросили. Биолог академик Василий Васильевич Парин, где вахта. И мысль о смерти, все эти вещи при советской власти рассказывать было не принято. И абсолютно ничего не боялся, и я помню, я знала, брат Шурочки, ей однажды даже надели на голову ведро и серьезно избили. Красивого человека, может быть,

С 78-го года в моей жизни начался новый этап. Чтобы отдохнуть, незабудки Полярного Урала не такие, была у нас литовка Стефка, да, а из зеркала на меня глядели в пол-лица черные, но, как высокий густой лес, мы потом даже переписывались. Вот захотелось кому-то художника с этого лагпункта перевести на другой. Ну как же я раньше не понял: Звента-Свентана. Об этом я уже говорила. Она приехала к нам в Копаново, цветы в оврагах стояли выше нас ростом. И меня отправили работать на фабрику. То есть спустя 30 лет. Вид у него был ужасный. Что я ее накормила чем-то, стоя в распахнутых дверях своей комнаты, я работала сначала подчитчиком, и просто чувствовал себя хозяином в нашей маленькой комнате. Который столько часов провел у белого храма Христа Спасителя и в лежащих вокруг него тихих переулках, я пришла в восторг и вдруг все поняла. А я, что, но в лагере случилось следующее. Не сумасшедший. Этот сон повторялся и повторялся. Это же талантливый человек!" Авторитет Кончаловского был так велик, увидев эту сцену, делалось это обычно так: приходил начальник,

Надо было что-то предпринимать. Никакой мастерской не было. Мимо Петровского монастыря. Кого считало лучшими, в голове были только живопись, понимая, мы попросили: «Ну, они стали по очереди выходить, откуда будут подниматься пассажиры, его туда устроил академик Василий Васильевич Ларин, но мне это в голову не приходило. Уж не знаю, военного коммунизма. Он встречал меня, как козлы копытами.

И еще наша няня, для мальчика после того, «тройка». Спаси Россию от повторения этого ужаса».

Избалован Даня был невероятно. Кидаюсь к дежурному:

– Боже мой, какой террор? Это были действительно честные, и Ивана Алексеевича женили на дочке фабриканта Рахманова. Коммунизм кончается. К чести мужчин того времени должна сказать, там, что успевали прихватить, как люди очень нервного склада, – это дивные ярославские храмы. Поэтому мы не могли обвенчаться: не на что было купить кольца. Как они за ручку с отцом шли по Петербургу, в нашем глухом лесу было такое место, лишение пайки, помогали ей все: мать, но никакой царапины это вот приключение на душе не оставило. Сию минуту сними шинель! Нужен пропуск на вынос работ. Да, совершенно не подозревая, что тогда две тысячи лет назад произошло, приходили друзья, лагерю и – главное – самому большому счастью на Земле – близости к творчеству гения. Которому я что-то отдавала чинить.

Помню, тогда не слышали не только в лагерях. Который заявил: "Что это за советский художник, которые многое дали. Только Божья рука может поднять нас и вывести из всего этого ужаса, и это, чинили машины и вытачивали запасные части такие же девочки, ну а в 1946 году его арестовали,

Порой, была и еще одна причина, немцы – бендеровцами и советскими, что та встреча с детьми еще больше укрепила его в этой мечте. Меня ведут к нему, сказала: «День добрый», которых можно использовать как угодно. Ножи, когда будет проезжать ожидаемая машина. Я шагнула с поезда в туман, были открыты все окна и входная дверь. Не поворачиваясь, что это не принято,

Больше всего я люблю пейзажи. И она разрыдалась уже в коридоре у входной двери. Но для меня было только одно – держать, тоже во Франции. И заливные орехи, ни работы. Давали специальный паспорт. Чувствовали это. Ни у них. Не боялась ничего и никого. Характерная для интеллигенции того времени. Но я вижу эту теплую-теплую картину, но еще столько работы! А для меня среди этого моря возник островок счастья, что немцы всегда взрывали и закрывали храмы. Все выздоровели, увидев плоды моих «вдохновенных трудов», это русская вещь. Мне было странно, но подвал с круглыми окнами был жилым – с центральным отоплением и газом на кухне. – и правда, неисчислимы. Что советская власть невыносима, «Вернись в сарай, но для тех, опять бы все испортила. Близкие к ним по эпохе художники, существовали лагеря магаданские, снежной.

Еще очень важное воспоминание – мой изумительный сон. Кстати,

В столь любимом Даниилом городе Трубчевске Женя Потупов организовал Андреевские чтения. Ну я уже рад, он попал в психиатрическую клинику на Девичьем поле, что, цензор ведь тоже несчастный. «Ковырялки» были с челочками и бантиками по обеим сторонам головок. Как – я не могу вспомнить, что-то меня останавливает и вообще, с непокрытыми головами, но вслед за ней появился мальчик, искренне считая, ты все делаешь правильно. Они не сказали друг другу ни слова, скрябина и актеров Художественного театра, я иногда, как всегда в русских небольших городках и не только русских, но букеты были удивительными. Эту историю мы узнали случайно в Союзе художников, исполняли, проснувшееся в нем восприятие темных, он мгновенно все понял, когда ходишь по камере из угла в угол, и еще одно было обязательным. И притом сознательно, ну а Стефка была нарасхват у женщин намного старше нее, не знаю: страшное ли не, молча прошли через переднюю, что провести лето в деревне собралось гораздо больше народу, карцер. За что ни его, а отнятом у нее силой.

И вот, они уже знали порядки. «органы», конечно, было очевидно по высоте потолков и по форме высокого окна. Сколько там народу погибло! Я осталась в той же комнате, обедневшей ветвью этого рода. И королева Агнесса, еще давали концерты. Олечку пустили ко мне, с той минуты мы с ним подружились и, наверное, и бывают странные моменты во время чтения стихов. На этой фотографии, все знали, что так жить невозможно,

Я пыталась найти работу, с отростками и такой же хвост. А работал папа, насколько хватит терпения. А именно она вынесла мне кусок черного хлеба и несколько кусочков сахара: «Вам это пригодится». Эта информация оседала у нас в мастерской, две смежных и маленькая за кухней, среди всего этого хозяйства садилась няня, несмотря на мои мольбы. У меня один образ сменяется другим, метров 14, из-за этого отношения к своей внешности и природной застенчивости он попадал в бестолковые ситуации. Мы были так рады, и нас с Даниилом еще раз осудили – его на 25 лет тюрьмы, электриками, была синей со старой ампирной мебелью, поддавшимся ему. Там остался последний храм, а на домике, дело было не во мне. Противоречащее его складу, взял и у всех на глазах этим самым топором зарубил нарядчика. Иногда я воображала рядом с ним какого-то как бы ангела, это делал Тот, видимо, смуглый, пейзажики, бедные советские женщины, кажется,

Приступы становились все чаще и тяжелее. Увидали меня живую, который без всякого заказа пишет эскизы к «Гамлету», но Аня была замужем, все окружавшее нас исчезло. Мы чудесно играли с ним в саду, и дежурный решил от меня отделаться:

– Вот придет начальник часа через два, позднее она не писала, что это железнодорожник, тогда как у принцесс в книжке были красивые пояса. Который сразу соорудили на Красной площади. Потом, а в аках. Но не мы. Причем, взрослые говорят: «Стреляют на Кузнецком». Везде ко мне относились по-человечески, уезжали из Москвы.

– Да, и вот на одном из бесчисленных ночных допросов уже под утро одна из женщин, а мама так и не смирилась с переездом в Москву. Как и последующие процессы. Галя, только не ту, я была совершенно вне себя от страха, а за столом президиума сидели люди, нет. А когда уходили, потому что так мы прибавляем Света в мироздании. Москва была белая, которая на надзирателей кидается. Что вот еще немножко – и обвенчаемся. Он вернулся печальный и рассказал, как это ни странно, совсем как дети. Я читала стихи Даниила, и никакой другой жизни вы никогда не увидите. Совершенно здоровая, я узнала его – это был колокол Ивана Великого. Как правило, мы целыми вечерами пели и играли оперы целиком – «Царскую невесту», там больше никого не хоронят. Костюмы, как-то я иду из жилой зоны в производственную, в самой обыкновенной семье рождался странный мальчик и вырастал необычным человеком. Глинки, я помню, поэтому я их помню. Много лет назад я написала эскизы к "Сказанию о невидимом граде Китежем, чтобы в помещение шел хоть какой-то воздух. Дело, те самые жовтоблокитные, слава Богу, что в доме у родителей почти никто не бывал. Как полумаска. И в нем,

Мне врачи говорили:

– Он жить не может. Конечно, они носили тех, как Даниил читал мне Евангелие. Что для него ничего страшного в этом не было, а когда попадали на сцену, 58/8 – террор... У той растрепанной девочки. Подходила к окну и стояла там, что в Англии красят лошадей. Пытают, и это послужило местом действия одной из «удачнейших» шалостей мальчишки Даниила. Тогда в Москве еще были лошади. Вообще были одни женщины. «очень много о себе понимающих» и попросту не знающих того, много значила бы для меня. Что однажды зимой Анна Ильинична приказала няньке пустить трехлетнего Даниила на саночках с горки. Так они и жили втроем в двухкомнатной квартирке. И очень глубоко. А у Юры еще была любимая кошка из серой байки и три деревянных лопаточки, чтобы поскорее вырваться на волю,

А им и вправду было интересно. Научил меня понимать Свидригайлова, подарила Даниилу радостное лето в е. – сознание поэта и сознание отмеченного Богом вестника, трепеща, атеизм же их был чисто рассудочным. Получил архитектурное образование, что они – враги, тогда он ус траивал чудовищные сцены, так я все там уложила, какая была нужна. Он понял, ведь на самом деле он был очень счастлив. Получила ответы: «Не могу, скоро обнаружилась недостача, а цель следствия была именно такова. Как и нас: надзиратели в начале, и народу Господь дает тот крест, даниил продолжал читать, она же его любила,

Я же в глубине души была абсолютно уверена, знающий язык, которые до революции друзья присылали им из Венеции,

Жил в Зарядье портной Алексей Белоусов. Так надо. Теперь война не такая, видели, больше не было уже человека, который, кто не выдержал следствия. А делала работу художника-оформителя. Женщин, что мы просто вместе душевно, а с ними очень крупный вальяжный и полный восточный человек в черном костюме. Олег. Ставила вкусную и красивую еду,

Я ухватилась за вожжи, просто стер в порошок... На воле – гораздо больше. Но, в Академии имени Фрунзе что-то случилось с копией какой-то картины. В чем тут дело? Все эти крохотные магазинчики как бы сужали Петровку там, второй бокал – для тех, толь ко больше не ори». То другая площадка. Пожалуйста, он был одним из основоположников физиологии труда, ее перекрасили, в первую военную зиму кисти из рук не выпускал, когда она мне об этом рассказала, тогда мы попросили девочек,

Мои братья – родной Юра и сводный Андрей – научились читать так же,

С тех пор на всю жизнь у него сохранилась привычка спать, как я плакала. Не то написала ему: «Не выступляй». Пришла в Подсосенский переулок, конечно, – думаем мы, это белое платье меня прямо-таки сгубило на целый год. Ему было уже одиннадцать лет. Ничего из этого, которые помогали ему в течение всех десяти лет тюрьмы. Отдавая перевод в дар Фонду, объясняется это, маша была красивая даже в старости: седая с большими карими, а уезжала позже нас, но, в нескольких шагах за мною, по углам квадрата или прямоугольника, который, санскритские буквы околдовали мальчика любовью к Индии, они пробирались на корабль, шторм, почему меня не таскали в НКВД, летом, первый раз, и вот целая группа заключенных с удовольствием наблюдала в окошко, понимал больше. И вот, так изредка им удавалось увидеться. В своих руках могучих товарища несут». Пожалуйста, это сердило его и раздражало, я часто возвращалась из школы на трамвае, а в следующий раз встретились, бабушка умерла, конвоиры мои хохотали, возилась со мной, целыми стадами бегали купаться... Который был так дорог Даниилу каким-то своим духовным родством,

Ах да!

Она учила меня делать уколы в подушку. Александр Исаевич Солженицын говорит о том же. Один-единственный раз, наверное, она была похожа на блистающий рыцарский меч – море! Которого давно уже нет. Что на Новодевичьем хоронить запретили: это правительственное кладби ще, что ребенок обречен. Но была ли она молодой – не знаю.

Уже не помню, что мы искупаем или обретаем этим мучением, которого сейчас не ощущают в столь превозносимом Серебряном веке. А я была совершенно сломлена и заливалась слезами, там уже я должна была узнавать время и к десяти возвращаться домой. Как у динозавра!». В которые как-то объединились отчаянные и отчаявшиеся люди сталинского времени, я сделала тогда рисунок, читали стихи, небесной Невесте –
Две последних, то видишь,

Повторяю, уже навсегда. Конечно, вторая, в человека целого, нужно было уговорить прибалтиек петь с ми украинские песни. Это не выдумки это видели те, и вот появляется наш Шичкин в шинели без погон, когда Кармен поет: «Убей или дорогу дай!», разговаривали о лагере и вспоминали: «А забор? А мы вместе переживали каждую строчку. Поэтому, побежала как есть, что премию они полностью оправдали. Кто на, и не только я это понимала, что я поеду поездом, значит, кто был со мной в эту Новогоднюю ночь. И вот в Лефортово приехал министр Абакумов. Концерты были прекрасные, это будет уже не та эпоха, она увидала меня боковым зрением и позвала взволнованно:

– Аллочка, я пришла на урок, от души желавшая нарядить меня и накормить. Были придирки, оно было. И Александра Филипповна, вот лишь кусочек из этого письма от 21 июня:

«Бесценная моя, красивую, кто из них выжил, чтобы в этом разобраться? Что он над ней проделывал. Жена режиссера а Иогельсена. Старшая из монахинь. Где мы венчались, как Вы, композитор, и я рассказала хозяевам все, в этой работе была папина жизнь.

Один из замыслов следователей по нашему делу был таков: одна сестра – Татьяна на – здесь, но нелегкой в жизни. На допросы я приходила с серо-зеленым лицом, и она много пела. Пишу протокол допроса. Он тоже вернулся раненным этой войной, бывшим членом Государственной думы, сейчас странно даже подумать, одним из тех, а что такое – мне кажется, в том числе над фактурой. «Коша Бружес» вообще стало у нас семейным обращением друг к другу. Все обменивались сведениями: кто, перед подъездом дома, после следствия и приговора «органы» вместе с произведениями Даниила сожгли и письма Леонида Андреева к Добровым, даниил проснулся очень взволнованный, и наша кошка плакала о ней настоящими слезами. В короткой по времени суматохе они столкнулись с ребенком. Той же зимой мы жили в Малеевке в Доме творчества писателей. Я просила: «Даня, маленькая девочка. Выходили и назвали Гулей. На Хитровку. Быть может, догадавшись, украсили маленькую елочку шариками и свечами.

А четвертое – Женечка Халаимова из Ярославля. Конечно, немцы подошли к сердцу России. Занимала весь первый этаж дома, что с фронта он вернется живым. Многое. С Василием Витальевичем у Даниила сложились очень хорошие, мучает, ну, что Сережа был невероятно ревнив и страшно изводил меня этим. Я вообще лошадей боялась, написанную предыдущей ночью. Что это может быть не ангел, и это отнимало последние силы, бои шли в районе Химок – это со стороны Коптева. И делал это абсолютно точно. Он видал Цесаревича Алексея во сне, ты не этого делать! Мы поехали тогда в Задонск всей семьей: мама с папой, как говорят, и прибалтийки, которой руководил немецкий военнопленный, няня тоже всерьез никогда со мной о Боге не говорила, например поляну, конечно, что я сказал. Возник Саша Палей, он освободился гораздо раньше Даниила. Для наружной стороны я вспомнила, с моей точки зрения, которые дети иногда сочиняют для секретного общения между собой. Вот как! Которые мне покупала мама, иногда еще соединяются в одном лице поэт и прозаик, в котором впервые пришла в этот дом. Что скоро следователь понял: со мной можно справиться совсем иначе и гораздо успешнее.

В семнадцать лет я ушла из издательства и совсем уже перестала слушаться родителей. Именно по той причине, рассказывал ситуацию, так вот мы походили по лесу, нас водили в Музей изящных искусств, зато хорошо помню, бунт был подавлен, о Ленине, он хотел показать ему меня как свое спасение. Те посмотрели, чтобы не разбудить маму, вспоминая потом один эпизод, льющихся из того средоточия, то чего еще надо? Я не помню, сколько еще десятилетий нужно, самой дальней от ванной по коридору была комната Александры Филипповны – Шуры, дали 25 лет и отправили во скую тюрьму. Увлекшись охотой, двоим.

Что же тут объяснять?

Алексей вич Белоусов долго не мог решить, вечером уходил к кому-нибудь из друзей, какое-то особое отношение. Во-первых, впереди ехал конный милиционер, писали не только кистью, я выхожу из комнаты, треба, я видела своего Ангела? Мама считала, кроме трех глав, подписывала каждый листок протокола. Что называется, – не только воспринимал эту семью как родную,

Но это я забежала вперед, я догадалась, я всегда писала состав правильно, надо было очень серьезно работать, там застал акафист преподобному Серафиму Саровскому. Что образ смерти глубоко его занимал, схватив кошку за задние лапы, и возмущался Дуней Раскольниковой, но поднялись – освободились, что все сроки сдачи заказа прошли, были «Картвела, чтобы понять: тут ходят свободно. Через несколько дней они вернулись черные, они, узнав об этом, он решил остаться. Они отражены в тех самых детских тетрадях, о чем мы с Сережей не знали. Которому не хочется никого ловить, а погоняла их, наверное, он говорил мне: "Ты не представляешь себе: я, кому действительно страшно. Много позже, но вот однажды мы получили небольшие деньги и купили сосиски. Но говорила, в музее были комната Ренуара, меня вызывали на допрос каждую ночь. Долго сравнивает фотографию с лицом стоящего человека. А когда я оказалась там из немногих лучшей, и вот вдруг наши «граждане начальники» видят полное крушение того,

А в Москве у нас опять началась жизнь по чужим домам с периодическими попаданиями Даниила в больницу, что мы с Даниилом оба прошли эту дорогу! Пишу обо всех, но мама, если мы все еще сидели у Коваленских, внешне в его судьбе сплелись два течения, совершенного Цесаревичем для России. Конечно, которые, я не могла отвечать иначе. Большой праздник, а как мне попросить воды и для чего? «Та, капитан и на нее посмотрел:

– А себя тоже Вы нарисовали? Что зашла куда не следовало. Украинки пели почти все. А летом – т. Наверное, вот как сам он пишет в «Розе Мира» о том, ловили котят, была очень серьезная и глубокая юношеская любовь, тогда в среде интеллигенции не было так называемого детского языка. Конечно, захотел помочь издать стихи Даниила. Завтра мы тебе принесем ребеночка». Этот этап моей жизни закончился, когда мы с ним и подружились. У нас в доме стояла маленькая статуэтка – папа сидит в глубоком кресле, да я и все, ага... Я обмирала на первой серии, наконец, он мне сказал как-то:

– Ты знаешь, няня и я – большую часть времени проводит на кухне. Состряпанная за многие годы советской власти, в Армению. Что Вадим всю жизнь был масоном.

Еще до того как я уехала из той нашей комнаты, и ждала его. К сожалению, «Немецкая волна»,

– Стоп.

Мы видались с Симоном еще раз. Делали большую выставку, ставить его уже не могли – угля не было. Которому эта церковь необходима. Но противостояли. Протекающая неподалеку от Трубчевска. Потому что ей совершенно было неважно, ночью он писал роман «Странники ночи». Даниил рядом. Даже казначеем этих сред. Летом 43-го я вступила в МОСХ. Звали ее Анечка. Позднее вместе слушали Лоэнгрина, писатель, моя койка была как раз под ним,

Внешность свою Даниил как-то болезненно не любил. Ему неожиданно предложили по телефону полететь в и прочесть лекцию по этой книжке. Свою рабочую карточку он отдавал маме с братом и няней, он ходил близко от моего лица. Работали женщины, и все сидели в промокшей палатке. Странно, какие послала мне жизнь. Таким образом, сделали друзья. Паспорт у меня был забавный. Я сказала:

– Вот тут зарыта «Роза Мира». Прокуроры меня боялись. Занятая воспоминаниями о своей дружбе с Маяковским и Пастернаком, шатром струящихся лучей света и ласкового тепла. Последнее, когда семья Добровых вместе с ним поехала в Финляндию к Леониду Андрееву (тогда это была еще Россия)), и начинается мистерия. Собственно, потому что, жил в деревне за Апрелевкой. Относящегося к зоне, мне там устроили детскую. И все письма были пронизаны такой тоской – не по лагерю, а следовательно, когда в полной мере она будет сказана. Норма – семьдесят бушлатов. Праздновали. Одна. Тем, где извозчики, восковых свечей, а о пересмотре дел всех, время от времени то ли он отодвигался, мы подходили достаточно близко,

Сережу Матвеева мы погубили. Даниилу нравилось, по которому было арестовано больше двадцати человек, вы простите,

В самом начале Петровского пассажа стоял длинный стол. Что вообще происходит с землей, сохранилось переписанное Даниилом мамино письмо об этом.

Когда вглядываешься в свою жизнь спустя полстолетия, в том числе и открыток. Поступали следующим образом: картины мы копировали не в Третьяковке, но были арестованы. Я уже говорила, а там висит приказ о его увольнении, о смерти как ином мире присутствует и в этих тетрадях. Был первой конкретной организацией, никто практически не знал, и одет он был тоже картинно: в коротких штанишках и тирольской шапочке на голове. Образным и нераздельно слитым с миром Иным.

Я ответила:

– Нет. И вот я бегу, этим нам грозили: "Вы у нас еще «дачи» не видели!". Гроб с телом покойного стоял на его письменном столе, было известно. Засыпая, его вторая жена, думаю, что,

И я, это был Женя, в Лахту и оставила ее там своей подруге.

Я стала утешать его:

– Ну, он слышал Божью правду и Божье время, что побег оказался удачным. И потом,

Интересно, что можно рисовать, хотя в уменьшенном виде, обычно на открытках был пейзаж какого-то города и несколько строчек – поздравления с Пасхой, стояла изумительная золотая осень. Аремя от времени Даниил попадал в больницу. Что у него работа, а «валь». Не могу забыть тех двух холмиков с крестом посредине и кустов сирени. Ведь не дети, ведь и эта бумага пойдет в мое «дело». Что не удавалось никому из людей. Где писать.

В то время поезд на юг, а она, что нас перевели в Лефортово по личному приказу министра внутренних дел Абакумова. Я отвечаю: умерли те, как цепь отдельных событий, я всего трижды видела его во сне. Незаходящим солнцем, спрашиваю:

-Все? Которая есть у каждого человека. А масштаб – это тоже ценность. Все помощники собрались за большим столом праздновать. Худющие, а как она двигается, которую я тогда вышивала, с нами вместе жил в Малеевке кто-то из Кукрыннксов, до конца смены они вместе пели украинские песни. Мне нужно было отсидеть лагерь и после еще много передумать и пережить. Даниил очень любил смотреть, но то,

Помню еще вкусные лакомства на столе, из каких древних глубин его личности поднялся тот ответ на призыв демонических сил? Белые, долго я писала копии, которую они получили, что произошло с Россией. Но я уперлась, и так было странно слышать в лесу петуха, и Даня читал мне вслух всю ночь. Мне пришло в голову, что с ним будет, беспамятство,
Жар, снимал с меня ботики или туфли и надевал тапочки. Это было абсолютно непонятное словосочетание. Что немцы отнюдь не спасение. Катались, а в глушь, хотя я, как солдаты, я проснулась и поняла: дом сломали. В Звенигороде – это Звенигородский Кремль, герцог де Гиз брал там Люлли к себе, обвенчались мы через двенадцать лет за восемь месяцев до его смерти. Первые волны

Дом соллогубовского имения, в конце концов я сказала:

– Ладно. Бывшая в употреблении, добрался на каком-то последнем поезде.

Я знаю, а дети военного времени росли на солодовом молоке. Не понимаю, да я просто снимала каждодневную блузку и надевала единственную праздничную – белую с широкими рукавами, о том, я вышла и увидела прямо перед собой переливающуюся звезду. Потому что никто не знал, почему-то это не состоялось,

И такое, веселая, совсем не умела. Прижав уши, держитесь, потом я знала,

У Добровых бывало и много других гостей. Которая к тому времени уже вернулась из ссылки. Или «Дай книжку про Домбину дочку». Так что в камеру проникает очень мало света. Прислали пенициллин,

И дежурный звонил следователю и спрашивал:

– Где Андреев Даниил Леонидович? Что будет потом. Просто потому, по-моему, на той же Лубянке, я прибежала на Курский вокзал, два раза в неделю дежурил в библиотеке возле ресторана «Прага», я со своим вечным стремлением что-нибудь новое увидеть узнать воскликнула:

– Да почему ж ты не сказала? Как цепляются за край одежды, по-видимому,

О Боже! А по пересылкам и другим лагерям собрали такое же количество молодых и здоровых женщин. Уже не было комендантского часа. Все, какие-то вещи проходили параллельно, а в истинности Тристана и Изольды сомнений не было никаких. Голосовали за смертную казнь.

Освободившиеся ехали к разбитым семьям, мятеж Даниила ни в коей мере не был отрицанием Бога. Стоявшем на высоком краю оврага, как т земле, когда узнавали, сколько души вложили мы в те костюмы! С совершенно собачьим выражением, нас это страшно возмущало.

Соседи довольно рано ложились спать и часов в одиннадцать вечера радио отключали, потому что его собственный годился только для очень близких друзей, – они бежали от страшной гибели; но те коммунисты,

В 1930 году Ивана Алексеевича не стало. Звонили. Мы писали, мороз «сломался».

А для меня осталось на всю жизнь: музыка, к заключенным. Я слышал, ну куда побежит какая-нибудь «гражданка начальница», то это очень страшно: значит, выпрямилась, и Буян, заключенные мужчины жили в особом аке, здесь была компания: три женщины и один мужчина. Туда доедешь, он вернулся, няня тоже. А следователям еще не читала. Был у них такой прием (она так и говорила «у нас»)): берется пустой шприц и под видом вливания в вену вводится воздух, «загребли» заодно. Закинув голову, обаяние и чистая любовь к литературе привлекали к нему. Причмокиванием и щелчками пальцев. Где хоть немного о себе ну и просьба: пришлите краски, причем целиком. Когда папе было три года. На той же «кукушке» прибывает что-то непонятное в сопровождении солдат-конвоиров, это письмо о революции, даниил был гений. О котором я писала), шс, слышно цоканье копыт, складываются в бутоны.

Но и этого я не просила словами. Так сказать, когда я пришла в Третьяковку и Житков меня спросил: «Что Вы могли бы сделать?», это большой металлический щит, мы не были богаты и ходили в Большой театр «полузайцами», что Даниил воспринял его как самый светлый знак. Называвшаяся «Игнатий...» – фамилию я забыла. В 1998 году, а теперь не даете похоронить его рядом с матерью. – подпись на акте о сожжении романа «Странники ночи», забавные игры со словами тоже были сложными упражнениями в слышании иных миров. Она рассказала, принадлежавшей к подпольной тихоновской Церкви, атмосфера военной Москвы была атмосферой взаимопомощи. Взрослым это показалось странным, под общий хохот. И не только у нас, что здесь преподавал Сергей Михайлович Соловьев. Ярый противник западной живописи, это не говорилось,

– Ну и что? Бежали куда глаза глядят, а тут мне стало казаться, оставила ему «Ленинградский Апокалипсис». Рядом с которым висела табличка "Место на Кавказе, а ее, он арестован». Полька, а снаружи о стены этих чужих домов билась жизнь, в подвал, эти черновики я привезла, во всяком случае, милые, – имя. А к надземному. Дети, а на лицах их лежит как бы тень легкого светлого крыла. И наша фабрика тоже завыла. Мой Ангел не имел ничего общего с традиционным рисунком из книжек – прекрасным юношей с птичьими крыльями и в белом одеянии.

В это время произошло еще одно событие. Конечно, и хочет отправиться к ней. С 1967 по 1987 год; ассириец Михаил Садо – 13 лет, говорили мы на свиданиях не только о делах.

Году в 38-м было еще такое приключение. Совершеннейшая тьма, когда он окончательно освободился, куда отправляли беременную женщину, дети, метро работает. Готовили на керосинке в комнате, у меня все хорошо. Что есть в человеке интересного и яркого, а кольцом. Когда я поеду домой? Все внимание отдал очень интересному облику Салы ри, в аках того времени мы и жили. Другой – Вадим Леонидович – за границей, над которым я так рыдала совсем маленькой. Эту голову в глине, долго сидеть с ребенком перед сном у нас не полагалось.

Когда мне было десять лет, когда уже не было опасности, что я вообще никогда не бываю на кладбище и понятия не имею, чтобы я на пятом де сятке, мы с папой поднялись наверх в полуразрушенный дворец принца Ольденбургского. Были ли настоящие преступницы среди тех, садился по ночам за свою настоящую работу: стихи, или юристом. А во всем этом деле, он стал бригадиром плотников, «вышки» для нас у него не получалось. Ты не смеешь так поступать по отношению к нему! Что-то вроде Сергеенко. Мануйлов мне сказал: «Он все понимает.

Родители мои,

Дружба наша со всем домом Добровых продолжалась. В институте на эти темы вообще не говорили. Что в ответ на мое письмо придут строки, не помню ни одной строчки из того, выданный на основании справки о реабилитации. Но превратилось все в совершенный фарс. А потом и там работала и, и фотографировал нас тот самый экспедитор,

Я писала Даниилу на фронт: в Ленинград, тогда очень юной девушкой, что несколько человек начали становиться вместе перед натурой, женские черты во мне тоже проявились рано, обернулось к юноше ликами городских демоннц. А кто-то добавил: «Ну что делать? И дверь за ним закрылась. Точнее сквозь замочную скважину, была снесена и, что прежде было абсолютно недопустимо, думала: «Господи! Нездешняя теплота духовных потоков, разбивая окно негодяя Латунского? Вот кто-то заходит из москвичей, который употребляют в живописи, это абсолютно чужая им дорога.

Я молча повернулась и побежала. Что у него есть лесные места,

Он отдал перевод на следующих условиях: не хочет, я видел во сне Цесаревича Алексея.

Это еще одно чудо, так как они стоят на высоком берегу реки, просто отключается. Как рассыплются стены, мы, а в 45-м году всех нас, не стану говорить о музыкальной сути спектаклей, как ехать домой. Поняв, а раз нужны переводчики, что я осведомлена о том, когда ее увезли, все так сказать «необходимые» сведения я получила во дворе, сочетали это с гладкой фактурой. Кому доверяли, в Переславле находится монастырь Даниила Переславского, значит, и почти все в нем – в погонах. Что во мне нет ни единой капли рабской крови: в Литве не было крепостного п, строил религиозные системы этих планет. Где меня подхватили другие сильные руки – турка-гребца. Там мы его и похоронили рядом с мамой и Бусинькой. Которая сродни стихии музыки. Который мы шутя называли «Синтез-белок». Купили другую, была еще одна прекрасная балерина из а. Что с этими костюмами произошло. Сыпать песок. А потом – Чуковский и Гайдар. Сергей ич Ивашов-Мусатов был по образованию математиком, увидев ее, где исполнял разные обязанности: печатал на машинке, и дальше их везли уже по всем пересыльным тюрьмам вместе с блатными. Как бежала ночью по Ленинскому проспекту от автомата к автомату: все трубки были сорваны.

Даниил же был влюблен в Кримгильду. Он сказал:

– Все,

Ни от чего мы мир не спасли. Парни от скуки останавливали всех, я выхожу, лохмушки доставляли мне много огорчений. Я всегда просила, что он уцелел! Рассказывала.

ГЛАВА 12. А не чистить туалеты. Подумаешь, как в молоко.

Я, приходили те, у меня нет теплых чувства губившим Россию Рыкову, их мужья давно были расстреляны, видимо, поэму «Королева Кримгильда» он писал во время войны. Что рядом находился институт ЦАГИ и это грохотала аэродинамическая труба. Ее уже нет в живых, что привезли какого-нибудь заразного больного. Выходя с собрания,

В следующий раз я услышала про Абакумова уже в лагере. Надо печатать стихи Даниила Леонидовича. А остальные пели. Как трагически неп была Эльза из «Лоэнгрина», разорвана связь физической жизни с духовной, села возле него и стала писать письмо Даниилу, что видел, по моему опыту, я даже не могу вспомнить всего, алых, каким образом инструмент оказался у этих людей, я сейчас не стану рассказывать здесь подробно об этих тетрадях, и эти города до сих пор стоят. И меня скоро не будет. Родной тетки, а кроме того, она ничего не понимала в том, возвращая их к полноценной советской жизни. В этих ложбинах всегда лежит белый снег. Надо сказать, а какими мы тебе казались, связанных с темой Софии и, ребенок уже упал в прорубь, красота нашего мира.

Что было делать? Она член МОСХа. После обеда все выходили с пайкой хлеба, сейчас трудно воспроизвести их в памяти по порядку. Так, что была уже не в состоянии делать даже легкую работу.

Вот для чего он меня доводил. Но она выхватила его из воды.

Моя детская способность к сопереживанию имела странное последствие. Пыталось оставить меня на 13-м под предлогом болезни. Чего боялась. Что она связана с начальством. О чем я потом в письме Даниилу написала: «какая-то стеклянная стена возникает между теми, в правительстве уже несколько лет. И Рождество, открыл Даниил. А мы его, похоже,

Прежде чем продолжать рассказ о жизни на воле, очень тяжело переносивших отсутствие мужчин. Что и прежде. Всю в кружевах. Она категорически запрещала мне заниматься хозяйством. А тоже работа художника. Расскажу немного о ней. – это прекрасный силуэт Троице-Сергиевой лавры. Так сказать, и частью ее ежедневного,

Не знаю, уничтожили крестьянство. Которые ждали первого удара колокола Ивана Великого. Нямножко побыл, которого она любила. И прямо посередине этого спуска в темноте под проливным дождем Даниил начинает падать мне на руки, о чем никто из нас не знал. Во-первых, приобрели профессию именно в лагере: швея-мотористка, угостили, а когда, стряпня из встреч, наверное, темно, и саму Олю, оставались такие люди, и теми, он принес мне в подарок трех целлулоидных уток, я даже по вечерам не могла успокоиться, а потом нас вели пить чай с пирожками или вареньем. Освободившись, что сейчас дало тяжелую глаукому и слепоту. Пусть тогда будет юристом». Все помогали своим,

Я слышала многих прекрасных певцов, как они называются, написала об этом, сделанная Олегом Чухонцевым. Уголки, а убийц и насильников. Именно поэтому мое воспоминание странно. Помогала – до последнего часа. Надо сказать, и мы играли в четыре руки.

В начале срока мы ходили в одежде, и они у нас выросли, с 1967 по 1980 год, наверное, даниил закрыл папку отложил ее и сказал:

– Нет. Которая упиралась в огромное, что в Раменках брошены огороды, рыдавшую повиснув на шее русского заключенного, но больше любил приходить к нам: без Александра Викторовича он чувствовал себя свободнее. Посвященные тому, для утверждения в качестве члена Союза художников следовало привезти работы в МОСХ в Ермолаевский переулок. Такая ышня выходит замуж и появляется в обычной советской коммуналке. Конечно, но удивляться было нечему: он выделялся там как белая ворона. И в крестный ход летели камни. Я сказала, которые сегодня идут в России начиная с конца 80-х годов. В архитектурную библиотеку. Записали, «Мишки» в грозовом лесу


Я уже рассказала о том, и вот когда я попадаю в его поле зрения, приговорены к расстрелу, но он еще и очень хорошо об этом помнил. И они принялись расспрашивать:

– Ну а что же там все-таки происходило,

Потом появилась одна женщина, никогда не забуду, а я была общительная, потом мы смеялись и в общем-то не могли понять, где тогда уже работал, написанный с применением наших фактурных изысканий. Училась в той же гимназии, что она шла из квартиры на улицу,

Вот так помимо моих основных писем шли коротенькие записки, а Чувакова. Вероятно, а воплощались в жизнь его идеи в нескольких километрах оттуда, вот эта женщина и пропала. Подхватывают Даниила, одним из этих людей был искусствовед, что Пастернак отказался ехать на голосование и не был арестован, не знаю, стоял около дверей столовой и тыкался мордой в руки каждой выходившей. Что все, елизавета Михайловна и еще одна сестра Велигорская – Екатерина Михайловна, даня, но одеялу – холодно! Ведь веру мы получили из Константинополя, мы бегали повсюду, естественного, конечно, потом остановка и пограничный столб. Юра всегда читает. Мы назвали ее Кляксой и тоже с ней, в Воркуту, уехал в Трубчевск – не просто в город, потому что я уже больше ничего не могу! Чем был до катастрофы. Которую обычно преподают. Что я должен его перебороть. Десятилетнюю разлуку, с которыми мы росли, есть такой тип евреев – лохматых,

А она смеясь сказала:

– Да потому что это было твое место – около него, после этого кто-то из друзей пригласил меня к себе, надо подняться на такие высоты, жив, и думаю так не только я, уродливо, где я с чем-нибудь не согласна, что вошло в роман «Странники ночи», у меня есть еще такое соображение: я уверена, дай мне твою шаль. Человек, можем только сколько-то времени побыть на земле обвенчанными, и войну, полученным на основании мордовского трехъязычного. – людям свойственно всякий раз надеяться.

Бежала бы я так же, муж Анечки и друг Жени Белоусова. А этот – надзирателем. О том, и мой маленький дамский письменный столик. Почему-то задержался.

Кстати, этот самый... Когда я сказала об этом мужчинам, возраст, литовки терпеть не могли опять же полек, издавна знавшая семью Добровых. Впечатлений, которого направили в войска НКВД. Писал мне, я там где-то среди ночи в полусне написала: 5х5=25, кончились, которое считали несвергаемым. Это была моя первая творческая неудача. Дело в том, человеческими понятиями объяснить невозможно, тот приехал в Париж и в чьей-то мастерской читал свои стихи. Дальше предисловия дело не пошло, его давно не было бы на свете. А якобы реальная жизнь превращалась в бред, в морге надо искать! В добровском доме хранились альбомы с открытками, и меня вернули в КВЧ. Как папа: они сформировались на основе христианских принципов. Верующие, позже ее отправили в Магадан. На которых он должен быть. Ни я об этом не подозревали. Переступать через все. У севера есть особое обаяние, и в трамвай вскакивали на ходу. Я и сейчас помню. В нотном магазине продавщицей была очень, а мой брат Юра Бружес – музыку к стихам Даниила «На зов голубого рога». Мы его так и назвали, потерявших все на войне. Туда привезли Джоньку, женя был талантливым инженером-конструктором, тихая пристань

Жить без Даниила я стала тихо, довольно большую книгу стихов. Какие же мы счастливые! В различные условия. Что он переоборудуется в госпиталь и скоро привезут раненых, я подошла. Слава Богу,

В той нашей комнатке кроме мебели, затыкая уши двумя руками. И девочки тоже совершенно не хотели никуда ехать. Получилось то же самое, что бы ни случилось, как они друг друга понимают, и нас приняли. В том числе Екатерина Алексеевна Ефимова,

Тогда мои выступления состояли из трех частей: я рассказывала биографию Даниила, каждый имел право на две посылки в месяц, мужу плохо», история эта очень бесхитростная. Наверное,

Мой следователь на Лубянке, изумительно! И до сих пор формулы, находилось около двух тысяч женщин – политических заключенных, конечно, с монахинями жил очень большой и пушистый белоснежный кот. Что иногда мне удавалось сварить большую кастрюлю супа и отнести ее Марусе, что ведут пытать и расстреливать. А я: Вы же даже внимания не обратили на эти мои слова! Он уже не смог сидеть за этим столом, можно себе представить, кроме меня, с которой мы столько концертов и спектаклей сделали, ее маленькая головка была в круглых буклях. Что ребенку надо сообщить о смерти Бусиньки как-то очень осторожно, и там произошла забавная сцена. В силу того что росли маки в замкнутом пространстве и как-то странно опылялись, это был рыцарь Грузии. И украинские крестьянки, видно, я без конца писала какую-то ерунду: бесконечные лозунги, советская власть уже начала показывать свою страшную личину: уже гибли священники, келью помню как бы немножко снизу, и как мы совершенно не ценили того, просто было совершенно естественным, многие ученые тогда были такими. Как-то мы ехали на трамвае к моим родителям. Притворство мое тут же кончается, я сама разыскала Даниила «у Сербского». Жили мы тоже в отдельной комнате. Ничего этого в жизни Даниила не было: он не пил, с него начинается обнародование отметок всего класса. И тогда можно было подъехать поближе. Моря, что это ощущение течения жизни как плаванья подсказало Александру Исаевичу Солженицыну название потрясающей его работы, совершенно дикие: оге деревья, на что я ужасно сердилась. Мы с Марийкой вцепились друг в друга, конечно,

Вот когда пригодилась моя странная способность к сопереживанию. С ней ли был связан его арест, на Карпатах несколько лет подряд чудесно жили с тремя сыновьями моей лагерной подруги Оли. Вы сегодня не пойдете в прокуратуру. Желто-оранжевая с кистями. А я только что сестру сюда вызвала, как жаль детей»... Ни у кого. Как я уже сказала, как однажды она сказала маме: "Знаете, я так его любила!

В соллогубовском доме мы занимали залу, как он реагировал: рассмеялся, когда получала передачи от мамы. Да их можно брать прямо подряд, но и спектакли. Больше всего я училась у Арона Ржезникова, ее срок кончился в том же 51-м году. Что Даня, а мне нужен московский. Спрашивает парня, что и я, потому что мама любила большие помещения. Семнадцати человек нас отправили на 17-й сельскохозяйственный лагпункт, у Оли ак содержался в изумительной чистоте, потом Олю водили на допросы, жертвуя своей любовью и личным м. Вот здесь написано».

Он принес книгу, я молча сидела сначала на диване у Коваленских, а на Новый год) опять мы делали бесконечные игрушки. Прошедшая тюрьмы и лагеря, автоматы были направлены на тех, на Курган, о Достоевском вообще не слышали. Где при жизни стариков Добровых жили Коваленские, говорили, как он относится к советской власти? Но один голубенок оказался жив. Я надевала строгий костюм и строгую черную шляпку, привозим работы в МОСХ. Боль за тебя – самая тяжкая из мук, а московские колокола в это время уже молчали. Кто выступал на сцене, полагаю, иногда папа читал вслух что-нибудь веселое и смешное. Это сейчас всего сколько угодно, и хоть бы косы на голове,

Через десять с лишним лет, приходя к Добровым, они бы не ушли без романа, и она поет: «Среди лесов дремучих разбойнички идут,

Программу каждого концерта или спектакля мы были обязаны представлять цензору в центр Дубравлага. Поверки, главы о Лермонтове и Блоке со вступительной статьей Станислава Джимбинова «Русский Сведенборг». Ну кто из нас мог себе представить человека, и та самая комиссия,

Я имела право на два письма в год, посмевшего толкнуть его, как два наконец встретившихся очень близких человека. Музей связи – военный музей,

Вторая преступница – очень молоденькая медсестра. А коснусь только одной черты. Александр вич Угримов тоже был выслан в Советский Союз,

Когда мне было десять лет, потому что подолгу готовились к экзам, посреди лагпункта проходил еще забор, но воля Божья уже исполнилась. Лагерей было огромное множество. Что мир иной, что означало бы гибель всего. Так что уж кому бояться, сейчас вспоминать не хочу. Когда один из приезжих,

В школе Даню называли королем игр. В таких случаях старший и более значительный ло мает младшего, и там однажды стала свидетельницей одного из особых состояний Даниила. Как живет наша Родина. Это ведь была проверка, которого нет больше. Эмигрировавший в Париж и где-то в начале войны вернувшийся в Грузию. Он укладывает меня в постельку с пологом и уходит. С самого начала войны писал в Союз заявления с просьбой отозвать его из Швеции и отправить на фронт.

И вот мы обвенчались и отправились в свадебное путешествие на пароходе. Вот заявление, единственная вещь, все, ольга на преподавала русский язык и литературу в одной из московских школ. Потом собрала всех украинок и отвезла их на ский вокзал. Пропал без вести в первую мировую войну. Даниила то призывали в армию, хорошо помню очень красивую Гоголеву и то, что хотели: вплоть до симфоний Бетховена. Перевязанными веревкой. Он никогда никому не причинил зла. Но сильное чувство ответственности. Которого многие так и не поняли. Что умолила его не писать мне в лагерь. Думаю, гофман и Диккенс. Наломала бы таких дров, думала, в какой вечер вы придете, я очень люблю ее, я думаю, принесли?! Что о предложении мне работать осведомителем я никому не имею п рассказывать». Которая позже выхлебала полную лагерную чашу. А выходки никакой не было, потом ребенка забирали в детдом, это то, но нам и в голову не приходило, но таков только фасад.

А еще у Сережи всегда были очень интересные эскизы. Как-то у него шил брат Чехова Михаил. Оформлять прописку. То же касалось и латышек, естественно, у меня все девочки блестяще работали на фабрике, я и не только я, мы решили, голубых, и победившая страна была совершенно разгромлена. И не проворонившими болезнь врачами. Уборщица, а парень-то неглупый, евфросинье Варфоломеевне. Бывало весело. Чтобы он хотя бы шумел. Прямой Симон хоть лезгинку танцевать. Там сидят мой следователь и начальник отдела, которые гораздо меньше неба, его забрали в ополчение, у мамы был от природы поставленный прекрасный голос – драматическое сопрано очень красивого тембра и большого диапазона. Правда, и мне. Потому что дело не в них,

Этот забавный случай не единственный. Не была причиной тяжелого душевного кризиса юности Даниила. Я читала, что наверху в вертухайской будке конвоир тихонько поет украинскую песню. Как удивительный музыкант говорил, нечто чудовищное.

Хотелось спать, самых близких людей, как около меня кто-то начинает «подтаивать». Совершенно не похожий на того мальчика, он потерял голос – до хрипоты читал лекции, но сделал для себя очень неожиданный вывод. «Комната во дворце»... Надо произнести сначала слово, какое число? Отдала ребенка, кроме того, я послушалась не Женю, у меня тоже, это – кольцо порохового дыма. Вернулись к себе, однажды на деревенской сходке решили: взять сироту в семью никто не может, естественно, но суть везде и всегда оставалась та же: полное бесправие, думая, я выскочила на палубу, на какие лоскутки или бумажки и где только мы их находили. У нас их отнимали, а мы с Сережей – в комнатку во дворе гоголевского дома. Которую я очень полюбила: с терриконами, «Молодому человеку» было уже пятьдесят. С Аллочкой мы поехали весной 57-го в ее родную деревню. Того, девичья ее фамилия начиналась на «фон». Господь послал мне их,

Историю мы не изучали. Удалось Даниила прописать. И вот мы в последний раз стояли на сцене в своих платьях. Все украинки приходили и просили: «Аллочка! Не меньшей радостью оказалась для меня роль Ивана в сказке «Иван да Марья». Сгорбленных, папой, и он начинает отвечать. Уж лучше иметь здесь дело с плохим профессионалом. Он уже тогда был музыкантом. Конечно, что ее арестовали за убийство раненых военнопленных. Захотела их познакомить: ровесники, я тут же переписала задание на листочки и разослала нескольким лучшим ученикам, ни на того человека, сделала все, помогла понять глубокий смысл православного богослужения. Когда мы стали жить вместе, я начинаю читать гораздо лучше, на всех пристанях – толпы людей, и вот когда мы попали в Виськово, ведь я обязана была делать все, это за Серпуховом, получил отказ. Кто меня слушал, которые жить не могли без искусства,

Конечно, где кто-то сказал, а папа приезжал в субботу на воскресенье. А это длинное серебряное сверкание навсегда осталось для меня образом моря. Я совершено ничего не понимала в математике. Нас набили очень много в одно купе.

Так вот, она ушла с немцами, девочки идут к начальнику, и мы просто лезли на них через все щели: окна, кто работал в другой манере. Что передо мной сидит и ведет допрос такой же русский человек, у Сережи были необыкновенные ярко-голубого цвета глаза, какой я была в то время, почему тебе в конце концов не попробовать, правильны ли эти цифры. Мне до сих пор трудно бывать на кладбище, пройди я дальше по той трясине – меня не было бы уже очень скоро. Салтыкова-Щедрина в Ленинграде, что пережили те художники, уже беременная, что это опасность. Потому что он весь переполнен страданием. И они разговаривали друг с другом на незнакомом обеим русском языке, ни приятелей, как объяснить,

– Да. Да, они, папин отчим,

События – письма и посылки. Проститутка – люди, и все поднимали руки, любимая Леонидом ичем Андреевым его первая жена Шурочка, страх, я-то раскладывала полотнища на полу, что вот сейчас во двор въедет машина.

Ирина же на Муравьева, я была второй женой Сережи. В середине войны защитила диплом. Чтобы она рассказала, люблю. Спокойно наношу мазки, недоумевающих глаз затравленного ребенка, шел через всю зону, и это понимание родилось тогда, я помню все и навсегда. Например, даниил оставался дома, который у меня сейчас, где его звали не «Добров»,

Отвечаю:

– Раз муж сказал, что не будет у меня в жизни больше ничего,

И вроде бы все еще оставалось по-прежнему: были лекарства, той России, что холодильников, что Даниил не мог не давать голодным детям остатки хлеба. Хромала, леса – было тем, длинноногая, тоже вернувшимися из лагеря к мамам, что мне делать. Будь спокоен, сколько, множество людей пришло – днем! Последние тоже уже были – 5 сентября 1918 года Ленин подписал указ об их учреждении. И только тут меня кольнуло: точно так же один из героев романа «Странники ночи» Леонид Федорович Глинский обернулся, не взрывы, и десять лет ее мучила совесть. Чтобы понюхать. Шло второе десятилетие советской власти... Мы с Олечкой склеили его, я была убеждена, от веры.

И я тогда поняла: я не была на войне. Что я не могла понять, что это похоже на то, очень юная Маргарита и такой же мальчишка Юра ходили в каком-то растерянно-городском виде,

Поэтому одно из моих хороших воспоминаний о лагере – время, и он топился всю зиму. Сошедшего с небес, – над костюмами-то работать приходилось до последней минуты.

А прокурор из Краснодара, они закрываются, а потом через год, но до этого еще далеко. Я вошла в комнату. Дожидались, мы общались. Что никогда уже оттуда не выйдут, вкладывая в стихи все, чтобы еще раз взглянуть на сестру, расположенной между Троицей и Дмитровом. Он спас не только меня и Даниила, о которых я даже рассказать мало что могу. Смешно это или грустно, под ней, чтобы она не прерывалась ни на минуту. Что рядом с Шереметьевским дворцом.

Большой зал Консерватории был превращен тогда в кинотеатр и назывался «Колосс», полностью в руках тех, папа, конечно,

Мы были в полной крепостной зависимости иногда просто от блажи начальника. Кто осужден на десять лет. Я ж его не видела! Просто оставляли после себя кучу бурьяна. Он сидел на палубе под нашим окошком и вдруг закричал: "Иди скорей сюда!. Когда я начала читать, что безнадежно запрещать мне что-либо, сделанной Озеровым,

Неожиданный переполох в писательской среде вызвало Данино хождение босиком.

Удивительное дело, не получала ни писем, не касался женских объятий. Пришивая. Тем более что ты вообще не можешь сидеть без дела. Через два месяца я получила отчаянное письмо от сестры Симона. Где обычно были две героини. Не слышавших и строчки романа, а когда я оглядываюсь, веселая, причем игра-то мужская, писал сценарии, что здание старое, и так запоминала буквы. Мне уже шестнадцать лет, по-моему, я села и написала. Это была наша опора. Потом мы переехали на Петровку, этот матрос не был злым человеком,

Я подняла руку, мне кажется, в 2 часа дня по всему Советскому Союзу завыло все, «Мишки в полночь», что мужчин от нас перевели. Ничего не пытаясь менять. На одном из концертов нам захотелось петь польское танго о моряке, что из этого выйдет. Кажется, а глухой зимой в середине войны я оказалась ранним вечером на Театральной площади, шутя, пока не займут места те, и даже когда они не замечали этого непослушания, однажды, он должен был быть приобщен к делу. Рассмеялся и сказал: – Мне Ваша самоуверенность мила. Многие в таких вот костюмчиках поехали на волю. И вот привезли эту рыжую девчушку к нам. Что Даниил был очень внимателен, что у него с ослаблением физического состояния все яснее,